Порождение Лос

– Ты сказал, – тихо начала она, – что для тебя я была всего лишь функцией. А для тебя теперь… Что я?

Взгляд Хруста утонул в кружке с тёмным пивом. Вопрос Лианы повис в воздухе острым, неразрешимым клинком.

– Я… даже не знаю, кто я, – пробормотал он в ответ, и от этой мысли внутри всё съёжилось, стало тошнотворно-пустым. Он был никем: не Максимом Обуховым из сибирского городка, не умелым игроком, а лишь застрявшим сознанием в чужом теле.

– Это дело поправимое, – рявкнул Вилс, стукнув кружкой по столу так, что пиво расплескалось.

– Ты что это удумал? – завелась Сули, её сдержанность испарилась, как капли на раскалённом камне, – сначала вскружил голову моей сестре, а теперь решил слинять под шумок, уткнувшись в свою тоску?

Её взгляд, обычно аналитический, теперь метал искры. Хруст с удивлением осознал родственную связь: да, в чертах лица было что-то общее.

Вилс схватил её за запястье – не грубо, но твёрдо.

– Уймись. Не видишь, парень сам не свой, сам не знает, куда ему деваться. Дай мне время хоть дурь из его башки выбить.

Он перевёл тяжёлый, пронизывающий взгляд на Хруста, – завтра на рассвете. Жду у казармы. Будь готов к труду. А сейчас… – он развёл руки, охватывая взглядом стол, – хватит философии. Мы пришли отдыхать. Пить. Есть.

И атмосфера сменилась. Следующие два часа Вилс с Сули засыпали Хруста вопросами – не о метафизике заточения, а о странностях его мира. «Как ваши машины движутся без магии?», «А что такое “компьютер”?», «Как вы лечите болезни без зелий?». Хруст отвечал, сбивчиво, упрощённо, и это было похоже на терапию. Казалось, все забыли про вопрос Лианы. Все, кроме него самого. Он сидел рядом, молчаливая и притягательная загадка, а её слова «а для тебя теперь что я?» продолжали тихо гореть в его сознании, как незатухающий уголёк.

Выпив изрядно, и обнаружив, что опьянение здесь ощущается с пугающей, головокружительной реальностью, Хруст вдруг встал и, словно ведомый смутной ностальгией, прошёл за стойку, в душную, пропахшую дымом и жиром кухню. Трактирщик, коренастый дроу с вечным подозрительным взглядом, начал возражать, но Хруст, забыв про сдержанность, заговорил быстро, убедительно, чертя пальцем в воздухе схемы.

– У вас есть мука? Яйца? Эти кислые томаты? Сыр? И мясо, любое, тонко нарезанное!

В меню были лишь простые, сытные блюда: пироги с рыбой или мясом, сладкие с ягодами. Хруст, чётко руководя действиями изумлённого трактирщика, как дирижёр неумелым оркестром, создал нечто иное.

Он раскатал тесто в тонкий круг, смазал его пюре из пещерных томатов, густо усыпал тертым козьим сыром, уложил поверх ломтики вяленой пещерной крысы, напоминавшей бекон.

Трактирщик сначала косился на это безумие пьяного пришельца, но когда блюдо отправилось в печь, а затем было извлечено оттуда с румяной, пузырящейся корочкой и умопомрачительным запахом, его скепсис сменился на благоговейный трепет. Он даже поклонился Хрусту, когда тот разрезал творение на треугольники.

Это была первая пицца, приготовленная в этом мире. И в тот же миг трактирщик увидел, как в углу зрения на долю секунды вспыхнула золотая иконка. Достижение получено: «Новатор кулинар».

Новое блюдо произвело в таверне фурор. Запах, странный и соблазнительный, привлёк остальных немногочисленных посетителей. Вскоре от заказов уже не было отбоя. А Хруст, вернувшись к своему столу, с наслаждением, граничащим со слезами, ел кусок за куском. Это был вкус старого, потерянного мира. Вкус пиццы из доставки, съеденной за просмотром сериала в его бабушкином доме. Вкус нормальности, которую он, возможно, больше никогда не увидит, но которую ему удалось, хоть и в таком странном виде, воссоздать здесь и сейчас.

Он поймал на себе взгляд Лианы. Она смотрела не на пиццу, а на него. И в её глазах уже не было печали или вопроса. Был тихий, внимательный интерес. И что-то ещё, похожее на понимание. Он сумел создать кусочек своего мира в её мире. И этим, кажется, ответил на её вопрос куда красноречивее любых слов.

Глава третья.

Утром следующего дня, с тусклой, пульсирующей болью за глазами – похмелье было, к его удивлению, вполне физическим, но терпимым, – Хруст прибыл к казармам. Воздух в пещере был прохладным и сырым, пахнул влажным камнем и древесным дымом.

На площади перед массивными каменными воротами уже стоял строй. Два десятка дроу в лёгких тренировочных доспехах. Вилс, в своей обычной походной одежде, прохаживался перед ними, отдавая распоряжения низким, отрывистым голосом, лишённым вчерашней развязности. После его последней команды бойцы не просто разошлись – они синхронно шагнули в сторону и буквально растворились в воздухе, словно их и не было. Это было не игровое исчезновение, а часть их ремесла – бесшумное, мгновенное слияние с окружающей средой.

– Готов? – спросил Вилс, подойдя. Его взгляд был деловым, оценивающим.

Хруст только кивнул, подавив остатки тошноты. Они прошли через арку во внутренний двор. Это была просторная, вытянутая площадка для тренировок, усыпанная мелким, утоптанным песком. Вдоль стен стояли ободранные деревянные манекены и стойки с оружием. С одной стороны находился ряд мишеней для стрельбы из лука – изъеденные стрелами щиты с нарисованными контурами. Атмосфера царила спартанская, строгая.

На низком деревянном помосте у дальней стены сидел старый дроу. Он был скрючен, как древний корень, скрестив тонкие, костлявые ноги под собой. Голова его была совершенно лысой, кожа – тёмно-синей, испещрённой глубокими морщинами, как высохшее русло реки. Густые, совершенно белые брови нависали над закрытыми глазами. Он медленно, с церемонной точностью, подносил к тонким, бескровным губам маленькую пиалу, из которой валил пар. Его движения были до странности плавными и экономичными, лишёнными малейшего лишнего усилия.

– Мастер Кан! – окликнул Вилс, и в его голосе прозвучало нечто, чего Хруст раньше не слышал: безоговорочное уважение, граничащее с почтительностью.

– Чего тебе? – хриплый, но удивительно громкий и чёткий голос старика прозвучал, не нарушая тишины двора. Он даже глаз не открыл.

– Нового привёл. Обучи, если выйдет, – отчеканил Вилс, стоя по стойке «смирно». Хруст наблюдал метаморфозу: вальяжный, ироничный стражник исчез, превратившись в солдата, отчитывающегося командиру.

Мастер Кан медленно открыл глаза. Они были такого же янтарного цвета, как у Лианы, но потускневшие, словно покрытые лёгкой дымкой возраста. Он перевёл взгляд с Вилса на Хруста, обратно на Вилса. Повисла долгая, тягучая пауза, в которой было что-то от взвешивания на невидимых весах.

Наконец старик кивнул, один раз, коротко.

– Есть! – чётко бросил Вилс, сделал на месте резкий разворот и строевым шагом удалился, не оглядываясь.

Ещё минуту Кан сидел неподвижно, допивая содержимое пиалы. Потом он, с лёгким скрипом суставов, поднялся, опираясь на простую тонкую трость из тёмного дерева. Подойдя к Хрусту, он остановился так близко, что тот почувствовал запах – смесь сухих трав, старости и чего-то горького, лекарственного.

– И что ты умеешь? – спросил Кан. Его взгляд скользил по фигуре Хруста, будто считывая не уровень, а саму структуру его движений, его баланс.

– У меня есть кинжалы, – неуверенно ответил Хруст, указывая на рукояти за поясом.

– Тогда ударь меня, – просто сказал старик.

– Но они… – Хруст не успел договорить.

Раздался короткий, сухой щелчок – звук быстрого, точного движения. И в левом бедре Хруста вспыхнула резкая, жгучая боль. Он даже не увидел, чем его ударили. Тростью? Ребром ладони? Он лишь отшатнулся, потирая ушибленное место.

– Я сказал, ударь меня, – повторил Кан, и в его голосе не было ни злобы, ни насмешки. Только констатация задачи.

Осознание, холодное и ясное, накрыло Хруста. Тренировка уже началась. И правила здесь не игровые. Он сделал выпад, попытавшись схватить старика за руку, но его собственное движение показалось ему нелепо медленным, грубым. Он лишь шагнул вперёд, и в следующий миг уже лежал лицом в песок, сбитый с ног лёгким, невероятно точным движением трости под колено.

– Ещё раз, – прозвучало сверху.

Хруст вскочил, отряхиваясь, чувствуя, как на щеке прилипли песчинки. Второй заход закончился ещё быстрее. Он оказался на спине, глядя в тусклый свет кристаллов на потолке пещеры, с новым ушибом на плече.

В третий раз, он кое-что понял. Он не победит в ближнем бою. Но, возможно, сможет сделать хоть что-то. Он снова бросился вперёд, намеренно открываясь для заведомо известного теперь приёма. Но в момент, когда трость коснулась его ноги, отправляя в падение, он не сопротивлялся. Вместо этого, используя инерцию, он выхватил кинжал и метнул его в сторону, куда, по его расчетам, должен был сместиться старик после броска.

Звука удара не последовало. Хруст, поднявшись на локте, увидел, что Кан стоит в трёх шагах от того места, куда вонзился клинок, воткнувшийся в песок по самую рукоять. Старик смотрел не на кинжал, а на него. И на его морщинистом лице появилось нечто, отдалённо напоминающее улыбку – лишь лёгкое смягчение складок вокруг рта.

– Ты не так глуп, как я думал, – произнёс Кан, и в его голосе впервые прозвучала тень одобрения, сухого, как этот песок, – убирай оружие. Сейчас начнётся настоящее обучение. Сначала научишься стоять. Потом падать. А уж потом, может быть, и ударишь.

Он повернулся и, слегка прихрамывая, пошёл к центру арены. Хруст, вытащив свой кинжал, последовал за ним, чувствуя не столько боль от ушибов, сколько странное, щемящее волнение. Впервые с момента «Попадоса» перед ним стояла не абстрактная задача «выжить», а конкретная, физическая, почти медитативная цель: научиться двигаться. Здесь и сейчас. В этом теле.

Мастер Кан определил койку для Хруста не в общей казарме, а в отдельной, маленькой каморке для его учеников. Сейчас здесь был только он один. Комната пахла сухими травами и древесиной. Питался Хруст из общего котла с остальными – пресная каша, иногда каша с парой волокнистых кусков мяса. Спартанская простота, которая стала странно успокаивать. Здесь не надо было выбирать.

Пять дней. Они слились в один долгий, болезненный, монотонный цикл. От рассвета до поздних сумерек, когда свет кристаллов в своде становился тускло-синим, Хруст учился. Вернее, его учили.

Учили не сражаться, а стоять. Правильно распределять вес. Дышать. Делать шаг – не как движение ноги, а как перенос центра мира из одной точки в другую. Каждая ошибка, малейший дисбаланс, немедленно наказывались точным, молниеносным ударом трости – по спине, по голени, по ребрам. Боль была не игровым уведомлением, а ясным, недвусмысленным языком обратной связи.

Каждый вечер Хруста осматривала Сули. Она молча обрабатывала ссадины и ушибы зельями, пахнувшими мятой и чем-то металлическим. Её прикосновения были профессиональными и бесстрастными.

Иногда с ней приходила Лиана. Она приносила «вкусняшки» – то странные пещерные фрукты, то лепёшки с мёдом. Они сидели на скамье у стены, и Хруст, превозмогая усталость, пересказывал свой день – не как подвиги, а как каталог ошибок: «Сегодня получил по затылку шесть раз. Научился правильно падать на бок». Она, в свою очередь, рассказывала о жизни в городе.

Оказалось, «Пузатый бочонок» приобрёл бешеную популярность среди игроков. Трактирщик, наслушавшись их идей, начал экспериментировать. За воссоздание блюд из «старого мира» он получил титул «Мастер-кулинар» и теперь даже набирал учеников. Забавный парадокс: игроки, знавшие наизусть рецепты рагу по-бургундски и пасты карбонары, на практике не могли отличить съедобный корень от ядовитого и поджечь плиту без заклинания. Их знания были призрачными, лишёнными основы.

Однажды Лиана принесла гамбургер. Булочка, сочная котлета, хрустящие листья похожего на салат растения и терпкий соус. Вкус был почти до боли знакомым. Главной проблемой, по словам Лианы, были не рецепты, а ингредиенты. «В вашем мире, наверное, есть целые поля этой… пшеницы? И стада коров? А у нас всё это – редкость, которую нужно искать, охранять, беречь».

Потом, она небрежно бросила:

– Как-нибудь сходим туда вдвоём. У них теперь есть что-то с шоколадом… или как вы это называете.

Хруст согласился, но честно сказал, что не знает, когда у него будет выходной. Взгляд Мастера Кана, если-бы он услышал это слово, мог бы испепелить камень.

Лиана лишь улыбнулась в ответ – улыбкой, в которой было что-то тёплое и понимающее. А потом добавила, что её не будет несколько дней. Как и Вилса, и Сули.

– В полутора переходах от наших стен, в предгорьях, нашли большое гнездовье гоблинов. Собирают отряд для зачистки.

Хруст спросил, чем они так опасны. Рассказ Лианы был без эмоций, просто констатация фактов, отчего становилось ещё страшнее.

– Воруют скот. Разоряют посевы. Сжигают деревни, если находят. Жителей забирают. Мужчин – убивают и едят. Женщин… используют, пока не надоест, а потом тоже убивают. Они умеют ковать примитивное железо, делать луки и копья. Но с ними нельзя договориться. В них нет ничего, кроме голода, страха и жестокости. Они как болезнь.

Хруст посмотрел на её хрупкие, изящные руки, привыкшие пересчитывать грибы и монеты.

– Зачем тебе туда? Ты же не воин, как Сули.

Она улыбнулась снова, но на сей раз в её янтарных глазах вспыхнула холодная, отточенная сталь.

– Я тоже прошла обучение у Мастера Кана. Пусть я не фронтовой боец. Но стрелять из лука в цель, которая сама бежит на тебя, умею. И опыт… опыт нужен всем. Без него здесь не выжить.

На этом они и расстались. Хруст поплёлся в свою каморку, тело ныло от усталости, а в голове крутились образы: гоблины, горящие деревни, и Лиана с луком в руках, стоящая в строю рядом с сестрой и Вилсом.

Они уходили на войну. Он же оставался здесь, чтобы научиться правильно стоять. Это было унизительно и… правильно. Потому что прежде чем сражаться с чужими чудовищами, нужно было научиться управлять своим собственным телом. И, возможно, страхом.

Следующие несколько дней Мастер Кан гонял Хруста пуще прежнего. Казалось, он выжимал из его мышц и костей последние капли неверности, каждую крупицу ложного рефлекса. Удары трости стали не наказанием, а языком – сухим, безжалостным словарём, поправляющим каждую запятую в языке его тела.

И когда, наконец, стойки перестали вызывать у него немой, разочарованный вздох, а шаги стали тише и увереннее, Мастер Кан изменил правила. Он встал напротив Хруста в спарринг. Задача была до абсурда проста: нанести ему хоть один удар. Он же просто уворачивался – не телепортируясь, нет, а сдвигаясь ровно на сантиметр, – и лёгким, неотразимым движением опрокидывал его на песок. Это было унизительнее всех прежних наказаний.

А потом, через день, в середине очередного такого унизительного цикла, когда Хруст уже мысленно готовился к очередному падению, случилось оно.

В углу зрения, беззвучно и скромно, возникло системное уведомление: «Поздравляем! Вы получили способность: «Безоружный бой» Уровень 1, Пассивная».

Ничего не изменилось. И всё изменилось.

Следующий раунд начался как обычно. Хруст сделал шаг, занёс руку для удара… и мир сдвинулся. Мастер не исчез. Он просто начал двигаться с нечеловеческой, пугающей скоростью. Но теперь – и это было самым странным – он видел эту скорость. Вернее, видел не размытое пятно, а отдельные, чёткие фазы движения: сгибание колена, микросдвиг корпуса, начало замаха тростью.

Хруст увидел подсечку – ту самую, что отправляла его в пыль десятки раз. И впервые не споткнулся. Его собственный корпус, будто помня боль прошлых ошибок, сам отклонился, нога перенесла вес, и он… обошёл её. Не упал.

На миг воцарилась тишина. Хруст замер, не веря себе. Мастер Кан тоже остановился. Его морщинистое лицо было непроницаемо, но в глубине потускневших янтарных глаз вспыхнула крошечная, холодная искра интереса. Она погасла быстрее, чем Хруст успел её осознать.

В следующее мгновение Мастер Кан перешёл в наступление. Его трость со свистом, которого Хруст раньше не слышал, описала короткую дугу. Он увидел её траекторию, но его тело отреагировало с чудовищным, медленным запаздыванием. Трость со всей силой ударила его по голове. Звон в ушах, звёзды в глазах. Но он не упал. Впервые за все дни Хруст принял удар стоя и устоял.

Они замерли. Хруст, покачиваясь, смотрел не снизу вверх, а прямо – прямо в его глаза. А Мастер Кан смотрел на него. И на его лице расползлась не улыбка, а нечто её напоминающее – притворная, почти зловещая ухмылка старика, поймавшего на крючок неожиданно жирную рыбу.

– Уворачивайся, – только и произнёс он хриплым шёпотом.

Его трость взмыла вновь. И снова мир замедлился, превратившись в череду читаемых, но всё ещё слишком быстрых картинок. Хруст успевал видеть, но едва успевал реагировать. Взмах – удар по рёбрам, глухая боль. Ещё взмах – он отпрыгнул назад, и трость прошла в сантиметре от горла. Третий – Хруст не увернулся, но смог подставить предплечье, приняв силу удара на кость.

А на четвёртом… Ему удалось поймать его трость. Рука Хруста, действуя почти без его ведома, сомкнулась на трости чуть ниже хвата. Триумф длился одно дыхание.

Хруст тут же получил удар ногой – резкий, короткий, невероятно сильный – прямо в солнечное сплетение. Воздух вышел из лёгких со всхлипом. Он согнулся пополам и рухнул на песок, давясь пустотой.

И пока Хруст лежал, свернувшись калачиком и пытаясь вдохнуть, система вновь отозвалась: «Поздравляем! Вы получили способность: «Уклонение» Уровень 1, Пассивная».

Над головой раздался голос Мастера Кана, ровный и бесстрастный, будто ничего и не произошло.

– На сегодня хватит.

Хруст услышал, как он, слегка поскрипывая суставами, удалился и занял своё привычное место на деревянном настиле, скрестив под себя ноги. Его дыхание было ровным, как у человека, вышедшего на лёгкую прогулку.

Хруст же лежал на песке, чувствуя, как боль от свежих ушибов накладывается на фоновую ломоту всего тела. Но сквозь неё пробивалось иное чувство – не радость, не победа. Понимание. Он не просто получил «скилл». Он почувствовал грань. Ту скорость, тот ритм, в котором живут они. И до которой ему было ещё ой как далеко. Но теперь он знал, куда смотреть. Это было больше, чем опыт. Это была карта местности, на которой Хруст, наконец, увидел первую тропинку.

Отдышавшись, Хруст поднялся и уселся на краю деревянного помоста рядом с Мастером. Песок хрустел на его одежде.

– Почему остановились? – спросил он, всё ещё чувствуя жгучую дрожь в мышцах. Не от страха, а от того самого нового, странного понимания, что теперь жило в его костях.

Мастер Кан не повернул головы, его взгляд был устремлён куда-то в пустоту тренировочной арены.

– В тебе появилась устойчивость. И тревога. Она сквозит в каждом движении, – произнёс он своим хриплым, неспешным голосом, – мешает учиться. Сначала нужно найти её источник и либо отсечь, либо принять.

И тут до Хруста дошло. Тревога была не его собственная, не от усталости или боли. Она пришла извне, с чужими словами. Лиана. Гоблины. Полтора перехода.

Он мысленно сложил цифры. Полтора дня туда. День на зачистку. Полтора обратно. Четыре дня максимум.

– Они ушли неделю назад, – тихо сказал он, и это прозвучало как приговор.

Мастер лишь слегка кивнул, подтверждая его расчёты.

– Что делать? – спросил Хруст, и в его голосе прорвалось то, что он так старательно подавлял на арене – беспомощность.

– Ждать, – сухо отрезал Кан, – завтра на рассвете вернётся разведчик. Он доложит. А сегодня… иди в город. Телу нужна иная работа, а мыслям – иная пища.

Хруст поблагодарил его кивком и впервые за кажущуюся вечность пересёк границу тренировочной арены. Оказавшись за воротами казармы, он остановился, поражённый.

Город было не узнать. Воздух, прежде пропитанный отчаянием и тишиной, теперь гудел. Не паникой, а деятельностью. Игроки, оправившись от первоначального шока, не просто выживали – они осваивались. На импровизированных лотках шла бойкая торговля добытым лутом: шкурами, рудой, странными растениями. Кто-то в наскоро сделанных доспехах собирал группу для рейда в нижние пещеры, горячо споря о тактике. Другие, с сосредоточенными лицами, колотили по наковальням или шили кожаные сумки – решили вложиться в ремёсла.

Картина была странно обнадёживающей и пугающей одновременно. Жизнь, вопреки всему, брала своё. Но это была жизнь в аквариуме, о стенки которого они всё ещё бились, просто научились делать это с меньшим шумом.

Вспомнив свой жалкий опыт с разделкой кабана и потерю большей части добычи, Хруст решил исправить это упущение. Подойдя к стражнику у ворот, он спросил, где можно обучиться ремеслу разделки.

– На ферме, в восточном квартале, – буркнул стражник, тыча пальцем в сторону низких каменных строений. – Но с тебя возьмут. И не мало.

Энтузиазм мгновенно угас. В его виртуальном кошельке было «шаром покати» – фраза из старого мира, которая здесь звучала ещё более горько. Оказалось, что даже в ловушке, где твоё тело – лишь данные, тебе нужны монеты, чтобы чему-то научиться.

Оставался один проверенный, скучный путь. Он направился к доске объявлений. Её исписали вдоль и поперёк. Квестов было десятка два, и они уже не выглядели примитивными «принеси-пять-грибов». Они были куда интереснее: «Очистить шахту от крыс-мутантов», «Найти пропавшего геолога в лабиринте сталактитов», «Добыть яд паучьего монарха для алхимика». Мир обрастал сложностью.

Хруст выбрал то, что казалось ему по силам и не требовало группы: «Добыть хитин Щелкуна (0/10). Награда: 25 медяков за штуку». Описание гласило, что эти твари водятся на нижних, сырых уровнях пещеры под фермой. Опыта – немного, но денег – достаточно, чтобы заплатить за урок ремесла.

Это было решение. Не героическое, а практическое. Способ занять время, пока где-то там, в предгорьях, решалась судьба отряда. Способ перестать быть беспомощным хотя бы в этом маленьком, понятном деле.

Он проверил ремни на своих кинжалах, сверился с картой, и направился вглубь, по спускающимся тоннелям. Охота на щелкунов была не подвигом. Она была способом скоротать время до завтра. До рассвета, который принесёт вести.

Спустившись на нужный уровень, Хруст начал его исследовать. Локация оказалась примитивной, как учебный полигон: длинный, извилистый коридор с ответвлениями в небольшие, почти одинаковые гроты. В них, как на конвейере, и обитали щелкуны. Огромные, размером с крупную собаку, жуки с маслянисто-чёрным панцирем и жвалами, издававшими тот самый сухой, щёлкающий звук.

И вновь реальность этого мира выдавала своё двойное дно. С одной стороны – жестокий реализм боли и ран. С другой – условности, словно позаимствованные из самой примитивной онлайн-игры. Жуки появлялись в строго отведённых гротах и не покидали их, словно привязанные невидимой нитью. Некоторые игроки, чаще всего сбившиеся в небольшие группы, занимали по два-три грота сразу, устроив конвейер по зачистке. Доносились крики, смех, звон оружия, разный шум, а не охота.

Пройдя глубже, где было чуть тише, Хруст выбрал один из свободных гротов и занял позицию у входа. Внутри мирно копошились пять щелкунов. Впервые с момента спарринга с Мастером он решил опробовать свои навыки не для защиты, а для нападения. И не кулаками, а кинжалами. Оружие должно было стать продолжением тела, а не его заменой.

Он занял стойку – лёгкую, готовую к движению, как учили. Сделал вдох. И…

Мир замедлился. Не так, как в ярости боя с кабаном, и не так, как в отчаянии под ударами трости. Теперь это было управляемое замедление. Он видел, как ближайший щелкун поворачивает к нему тупую голову, как его жвалы медленно размыкаются.

Хруст сделал шаг. Один. Взмах клинка – не сильный, но точный, в щель между сегментами хитиновой брони на шее. Тварь даже не вскрикнула, лишь брызнула струйкой едкой зелёной крови на камень и замертво рухнула.

Но в гроте были ещё четверо. И они, почуяв угрозу, разом ринулись на него, жвалы щёлкали, словно кастаньеты. Но куда им было до Мастера.

Их атаки казались ему размашистыми, тяжёлыми, предсказуемыми. Он не уворачивался от них – он обходил, встраиваясь в ритм их движений. Ещё шаг, короткий удар под углом – второй щелкун захрипел, спотыкаясь за собственные лапы. Поворот корпуса, скользящий удар по глазному стеблю третьего – тварь, взвизгнув, покатилась по полу в агонии. Последний попытался прыгнуть, но в полёте встретил лезвие, срезавшее его голову одним чистым движением.

Тишина. Хруст стоял среди пяти расползающихся хитиновых тел, его дыхание было ровным, сердце билось чуть учащённо, но не от страха – от концентрации. Он почувствовал не гордость, а удовлетворение от хорошо выполненной работы. Как после удачно написанного скрипта.

Он принялся собирать лут. Система, как и прежде, была безжалостна: из пяти тварей ему удалось содрать лишь два сносных куска хитина. Остальное рассыпалось в пыль или оказывалось безнадёжно испорченным. 30% эффективности. Холодная реальность мира.