Резонанс искажений. Эхо близнецов

Резонанс искажений

Эхо близнецов

Элина Кинг

© Элина Кинг, 2026

ISBN 978-5-0069-0517-7

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Десятичный фантом

Доктор Лео Сандберг ненавидел тишину собственного кабинета после полуночи. Она была не абсолютной – гудел процессор сервера, щелкало реле холодильника для реактивов, доносился отдаленный гул города, – но она была пустой. В этой пустоте слишком громко звучали собственные мысли. Особенно одна: сегодня годовщина.

Год назад его сестра-близнец Лия перестала отвечать на вопросы. Не в переносном, а в буквальном, клиническом смысле. Ее тело дышало, ее сердце билось, но сознание, тот самый яркий, острый, дразнящий его с детства ум, ушел в глубокое подполье, из которого не было возврата. Диагноз – «необъяснимая персистирующая вегетативная дисфункция». Красивые слова, означавшие «мы понятия не имеем».

Лео откинулся на спинку кресла, растеряв ладонями лицо, стараясь стереть с него усталость и чувство вины. Они с Лией были дихориальными близнецами, у каждого своя плацента. Не идентичные на сто процентов, но достаточно близкие, чтобы чувствовать призраки эмоций друг друга, доносившиеся, как ему казалось в детстве, по невидимому каналу. Этот канал замолчал год назад, и его молчание было оглушительным.

Чтобы заглушить его, Лео погрузился в работу. Его последний проект был элегантным и безнадежным: попытка найти материальный субстрат той самой «близнецовой связи». Он анализировал данные старого эксперимента по ЭЭГ-синхронизации пар близнецов, выполнявших одни и те же задачи. Ожидалось, что паттерны мозговой активности будут схожи. Но Лео искал не сходство. Он искал зеркальность. Микроскопические, упорядоченные антикорреляции, которые могли бы указать на некую систему «отправки» и «приема» в рамках одной когнитивной сети.

Алгоритмы перемалывали терабайты энцефалограмм. На экране плясали спектрограммы, карты когерентности, графики фазовой синхронизации. Большинство данных было шумом – биологическим, электрическим, случайным.

И вот, три дня назад, он заметил Нечто.

В паре с испытуемым №217 – девушкой по имени Элла – был артефакт. Слабый, повторяющийся с упрямой регулярностью, но не совпадающий по времени с ее основным сигналом. Это был не шум. Шум хаотичен. Это был паттерн. Призрачный дубль ее альфа-ритма, но сдвинутый на миллисекунды и… инвертированный. Как отражение в слегка искривленном зеркале. Лео списал это на сбой в усилителе, пометил и двинулся дальше.

Но сегодня, в эту тошнотворно-тихую годовщину, он из любопытства запустил поиск аналогичных артефактов по всей базе. Результат заставил его сердце сделать непривычно громкий удар где-то в районе горла. Таких «призрачных откликов» было ровно столько, сколько пар близнецов в исследовании – 247. У каждой пары. Всегда слабый, всегда зеркально-инвертированный, всегда отстающий на микроскопическую, но постоянную величину.

«Глюк системы сбора», – упрямо сказал он вслух, и его голос прозвучал неубедительно даже в его собственных ушах. Глюк не может быть настолько последовательным. Это противоречило самой природе аппаратных сбоев.

Лео вскочил, прошелся по кабинету. Его взгляд упал на фотографию на полке: ему и Лие лет десять, они стоят спиной к спине, подбоченясь, ухмыляясь в камеру с абсолютно одинаковым выражением дерзкого вызова. Он помнил тот день. Он хотел надеть синие носки, но они были в стирке, и ему пришлось надеть зеленые в белую крапинку. Лия потом весь день дразнила его «лягушонком».

И тут его осенило. Он подбежал к компьютеру, лихорадочно застучал по клавиатуре. Задача в эксперименте была простой: просмотр серии изображений с последующим вспоминанием. Испытуемых просили мысленно назвать объект. Данные фМРТ и ЭЭГ фиксировали активность, связанную с этим представлением.

Лео вытащил данные по паре близнецов №118. На экране появились две спектрограммы. Основная – испытуемого Марка. В момент T ему показывали изображение велосипеда. В его мозге вспыхнула характерная активность в зонах, отвечающих за движение, распознавание объектов, пространственную память. Все чисто.

А теперь «призрачный отклик», привязанный к Марку. Он был, как всегда, слабее и сдвинут. И в момент T+0.003 секунды в этом призрачном сигнале вспыхнула активность. Но не в зонах велосипеда. Паттерн был четким, узнаваемым для алгоритма, обученного на тысячах записей. Это была активность, ассоциированная с представлением мотоцикла.

Лео почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он переключился на другую пару. Испытуемой Джесси показывали апельсин. Ее «призрак» отреагировал паттерном мандарина.

Третья пара. Собака – волк.

Четвертая. Озеро – море.

Пятая. Книга – газета.

Он прогонял десятки примеров. Отклонение было не случайным. Оно было семантическим. Оно оставалось в пределах одной категории, одной концепции, но это был другой выбор. Альтернатива. Как будто кто-то – или что-то – видел ту же исходную точку, но делал микроскопически иной ассоциативный прыжок.

Это было невозможно. Этого не могло быть. Мозг испытуемого генерировал сигнал, а к нему, как тень, прилеплялся другой, похожий, но не тот же. Как будто эхо возвращалось из другого ущелья, слегка искаженное формой скал.

Лео откинулся, его руки дрожали. Он смотрел на строки кода и графики, но видел не их. Он видел момент из детства. Им с Лией было лет семь. Они играли в «телепатию», загадывая друг другу простые образы. Он загадал «красный мяч». Лия, закрыв глаза, нахмурилась и сказала: «Что-то круглое и красное… но не совсем мяч. Воздушный шар?»

Тогда он засмеялся, сказал, что она ошиблась. А теперь, спустя двадцать пять лет, холодный искусственный интеллект показывал ему то же самое на энцефалограммах незнакомых людей: мяч – воздушный шар. Яблоко – груша. Кошка – рысь.

Что, если это не глюк? Что, если это не артефакт?

Идея, дикая, безумная, начала формироваться в его сознании, отталкиваясь от всего, что он знал о физике, нейробиологии, реальности. Что, если мозг, особенно мозг близнеца, существующего в состоянии изначальной, биологической синхронизации с другим, может выступать в роли… своеобразной антенны? Не для телепатии, это было ненаучно. А для чего-то другого.

Он вспомнил давно прочитанную, полузабытую статью о квантовой декогеренции и гипотетических многомировых интерпретациях. О ветвлениях реальности на каждое квантовое событие. Полная чепуха с точки зрения практической физики. Но…

Что, если эти ветвления не полностью независимы? Что, если в основе ткани реальности есть некая… слабая связность? Как у близнецов, разделенных в утробе, но на уровне мироздания. И что, если в момент принятия решения – «яблоко» или «груша» – в соседней, почти идентичной вселенной, твой «двойник» делает на исчезающе малую долю иную ассоциацию? И что, если в особых условиях, в моменты синхронизации двух почти идентичных мозговых паттернов, возникает резонанс? Слабый, как шепот сквозь толстую стену, но уловимый сверхчувствительной аппаратурой.

«Десятичный отклик», – прошептал он. Отклик из мира, похожего на этот на 99.9%. Отличающегося лишь десятыми, сотыми, тысячными долями вероятности. Тень выбора, который не был сделан здесь, но был сделан там.

Мысль была головокружительной. Она переворачивала все. И она тут же натолкнулась на стену здорового скептицизма. Он сошел с ума от усталости и горя. Это совпадение, апперцепция, он подгоняет данные под тайное желание. Желание найти выход. Найти причину. Найти… другую реальность, где Лия не лежит в больнице. Где она здорова. Где он, может быть, выбрал другие носки, задержался на минуту дольше, не отпустил ее одну в тот злополучный день.

Лео глубоко вдохнул и заставил себя мыслить как ученый. Гипотеза. Ее нужно проверить. Опросить испытуемых? Бесполезно, они ничего не чувствовали. Нужен контролируемый эксперимент. Новый, с еще более чувствительной аппаратурой, с двойным слепым методом, с проверкой на артефакты.

Он начал набрасывать план, пальцы летали по клавиатуре. Его усталость как рукой сняло. Горе отступило, запертое в дальний угол сознания. Его захлестнул азарт первооткрывателя, холодный и очищающий. Если он прав… Если это не ошибка…

Он сохранил все данные, сделал резервные копии на три разных независимых носителя. Потом распечатал ключевые графики – мяч/воздушный шар, яблоко/груша, собака/волк. Бумага была теплой на ощупь. Он разложил листы на столе, встал и смотрел на них, как полководец на карту неведомых земель.

За окном начинал светать. Серые краски ночи разбавлялись синевой. Городской гул стал четче. Лео подошел к окну. Город просыпался, миллионы людей, каждый из которых в эту секунду делал свой микроскопический выбор: нажать на кнопку будильника или поспать еще пять минут, налить кофе или чай, повернуть налево или направо.

И согласно его безумной гипотезе, с каждым из этих выборов где-то там, за пределом восприятия, расщеплялась реальность. И, может быть, где-то в одной из этих бесчисленных реальностей, Лия тоже смотрела на рассвет. Не из больничной палаты. А с балкона своей квартиры, с чашкой кофе в руке, дразня его по телефону за что-нибудь.

Эта мысль была одновременно невыносимой и окрыляющей.

Он повернулся к столу, к графикам, к данным. Его лицо в синеве монитора выглядело осунувшимся, но глаза горели.

«Хорошо, – тихо сказал он вселенной, этой или какой-то еще. – Давай проверим».

Первая глава заканчивалась. Путь только начинался. И доктор Лео Сандберг, нейрофизик, стоящий на пороге величайшего открытия в истории человечества, пока не знал, что его гипотеза уже давно не является гипотезой для некоторых. И что за его открытием уже наблюдают. И что тишину его кабинета совсем скоро разорвет не просто звонок, а приглашение в мир, где его «десятичный отклик» станет ключом от дверей, которые лучше было бы никогда не открывать.

Страж Порога

Статья вышла под сдержанным названием: «Наблюдение аномальных квазизеркальных паттернов активности в синхронизированных парах близнецов: гипотеза артефакта или новый феномен?» Лео умышленно сделал её сухой, перегруженной методологией и статистикой, словно приглашая коллег разнести её в пух и прах. Он ждал шквала критики, разгромных писем, обвинений в некомпетентности. Это было бы доказательством здравомыслия мира.

Вместо этого пришла тишина.

Журнал был специализированным, но уважаемым. Прошла неделя. Ни одного публичного комментария. Ни одного запроса данных для повторной проверки. Лишь пара вежливых писем от коллег-геронтологов с вопросом, не рассматривал ли он влияние возрастного когнитивного снижения на наблюдаемый эффект. Это было всё. Его бомба, способная, как ему казалось, перевернуть нейронауку, упала в колодец и не дала даже всплеска.

Лео чувствовал себя дураком. Азарт открытия сменился горьким сомнением. Он перепроверил всё десять раз. Построил новые, более строгие контрольные эксперименты. Купил на грантовые деньги сверхчувствительные магнитоэнцефалографы, способные улавливать поле мозга мотылька. Он набрал новую группу испытуемых – не близнецов, а просто генетически не связанных людей, выполнявших синхронные задачи.

И снова – ничего. «Десятичный отклик» проявлялся только у близнецов, и только у дихориальных, как он и Лия. Это сужало поле до биологической загадки, возможно, связанной с внутриутробным развитием. Менее революционно, но всё ещё невероятно.

А потом, ровно через две недели после публикации, пришло письмо.

Оно было на простой корпоративной почте, без изысков. Отправитель: «Фонд междисциплинарных исследований „Мост“». Текст лаконичный: «Уважаемый доктор Сандберг. Ваша работа представляет значительный интерес для наших изысканий в области когерентных систем. Мы располагаем ресурсами для углублённого изучения описанного вами феномена. Будем признательны за возможность обсудить сотрудничество. Алиса Реннер, куратор исследовательских программ».

Лео погуглил. «Фонд „Мост“» имел лаконичный сайт-визитку с туманными формулировками о «преодолении разрывов между дисциплинами» и списком абстрактных, ни к чему не обязывающих публикаций. Ни адреса, ни имён, кроме общего почтового ящика. Выглядело как типичная организация, отмывающая деньги через псевдонаучные проекты. Но что-то смущало. Письмо пришло слишком быстро, слишком по делу. И тон был не просительным, а констатирующим: «Ваша работа представляет интерес». Как будто они ждали чего-то подобного.

Из любопытства, смешанного с отчаянием, он ответил согласием на встречу. Ему назначили время и место: лекционный зал №7 в Технологическом институте в 19:30. Странный выбор для деловой встречи.

Зал №7 оказался старым, пахнущим пылью и древесиной. Он был пуст. Лео, нервно похрустывая пальцами, ждал у кафедры. Ровно в 19:30 дверь открылась. Вошла женщина. Лет тридцати пяти, строгая, в темном практичном костюме, не деловом, а скорее походном. У нее были короткие, почти мальчишеские пепельные волосы и пронзительные серые глаза, которые сразу, без колебаний, нашли Лео в полумраке зала. Она несла не портфель, а алюминиевый кейс, похожий на те, в которых перевозят чувствительную аппаратуру.

– Доктор Сандберг. Я Алиса. Благодарю, что пришли, – её голос был низким, ровным, без социальных ноток. Она не улыбнулась, не протянула руку. Поставила кейс на кафедру.

– Госпожа Реннер? – начал Лео. – Ваш фонд…

– «Мост» – не фонд, – отрезала она, щелкнула защёлками кейса. – Это рабочее название оперативной группы. Мы отслеживаем, каталогизируем и, когда это необходимо, стабилизируем аномалии.

– Какие аномалии? – Лео почувствовал, как внутри всё сжимается. Это было ещё безумнее, чем он предполагал. Сектанты? Параноики?

Алиса игнорировала вопрос. Она достала из кейса устройство, отдалённо напоминающее портативный энцефалограф, но с незнакомыми Лео модулями и странным, мерцающим тусклым синим светом экраном. Вторым предметом была небольшая клетка-переноска. Из неё донёсся шорох и писк.

– Для демонстрации нам понадобится живой субъект с высоко синхронизированной нейронной активностью, – сказала Алиса, открывая клетку. Осторожно, почти нежно, она вынула оттуда пушистое серое существо с большими чёрными глазами. – Позвольте представить: Белка-317. Или, если угодно, её дубль, Белка-317-бета.

– Это… обычная белка, – неуверенно произнёс Лео.

– Совершенно верно. Sciurus vulgaris. Обыкновенная белка. Но эта конкретная особь, – Алиса указала на зверька, который теперь сидел у неё на ладони, доверчиво постреливая пушистым хвостом, – была извлечена из точки естественного резонанса шесть месяцев назад. Она является продуктом спонтанного, кратковременного слияния двух практически идентичных вселенных. В её ДНК есть микроскопические несоответствия, которые не встречаются в нашей локальной экосистеме. Она – живое доказательство вашего «Десятичного отклика», доктор Сандберг. Только отклик этот – не просто нейронный феномен. Это фундаментальное свойство реальности.

Лео смотрел на белку, потом на Алису, потом снова на белку. Его мозг отказывался складывать пазл. «Слияние вселенных»? Это было из области плохой фантастики.

– Вы хотите сказать, что этот грызун… из параллельного мира? – его голос прозвучал скептически.

– Не «мира» в фантастическом смысле. Из соседней вселенной Стабильного Кластера, – поправила Алиса. Она подключила к устройству два тонких, похожих на золотые нити, электрода. Один осторожно прикрепила к голове белки. Второй… не стал никуда подключаться. Он просто висел в воздухе, колеблясь от её движений. – Видите ли, пространство-время – это не монолит. Оно… пористо. Как губка. Большинство «пор» ведут в никуда, это квантовый шум. Но есть устойчивые структуры. Мириады вселенных, возникшие из одних и тех же начальных условий. Они как близнецы, доктор. Почти идентичные. Отличающиеся лишь тем, произошло ли то или иное квантовое событие так или иначе. В одной вселенной вы надели синие носки, в другой – зелёные. В одной ваша сестра свернула налево, в другой – прямо. Эти вселенные – «десятичные», как вы удачно назвали. Их подавляющее большинство.

Она включила устройство. На экране замерцала сложная трёхмерная диаграмма, напоминающая мозговую активность, но куда более сложную. В центре пульсировало яркое ядро – паттерн нейронной активности Белки-317.

– А теперь смотрите, – сказала Алиса.

Она нажала последовательность кнопок. Устройство издало тонкий, едва слышный писк, на грани ультразвука. Висящий в воздухе электрод начал светиться тусклым голубым светом. И на диаграмме, рядом с первым ядром, возникло второе. Слабее, призрачное, но абсолютно синхронное по фазе. Оно повторяло каждую вспышку, каждый спад основного паттерна, но с едва уловимым, постоянным сдвигом и мельчайшими отклонениями в субритмах.

Лео замер. Он узнал этот рисунок. Это был точный, только в тысячу раз более детализированный, аналог его «призрачного отклика». Но здесь он видел не абстрактные графики, а прямое, визуальное свидетельство.

– Мы не записываем эхо, доктор, – голос Алисы звучал в тишине зала чётко, как лекторская речь. – Мы в режиме реального времени подключаемся к биологическому маяку – этой белке – и через неё, благодаря её уникальной «спутанной» природе, ловим сигнал её двойника из соседней вселенной. Той самой, откуда она родом. Мы слушаем, как думает Белка-317-бета.

– Это… невозможно, – выдохнул Лео, но в его голосе уже не было прежней уверенности. Его учёный ум, воспитанный на эмпиризме, видел данные. А данные были неоспоримы.

– Возможно, – парировала Алиса. – Просто ваша физика пока не доросла до этого. Мы называем это «резонансом когерентных историй». Мозг, особенно парный, синхронизированный мозг близнецов – идеальный природный резонатор для таких частот. Вы не открыли артефакт, доктор Сандберг. Вы, сами того не ведая, изобрели примитивный, но работающий детектор мультивселенной. И опубликовали принцип его работы на всеобщее обозрение.

В её голосе прозвучала первая эмоция – укор, смешанный с… уважением?

– Почему никто не отреагировал? – спросил Лео, его мысли лихорадочно работали. – Коллеги… рецензенты…

– Потому что «Мост» существует, в том числе, для этого, – холодно сказала Алиса, выключая устройство. Призрачное ядро на диаграмме погасло. Белка мирно дремала у неё на ладони. – Мы контролируем ключевые научные журналы, комитеты по грантам, конференции. Любая работа, даже намёком подбирающаяся к феномену межмирового резонанса, тихо маршрутизируется к нам, дезавуируется или, в крайних случаях, дискредитируется. Ваша статья прошла, потому что вы описали всё настолько узко и технично, что наши фильтры сочли её безобидной теоретической спекуляцией. Но для тех, кто знает, что искать… это была яркая вспышка в ночи.

Лео почувствовал приступ гнева. – Вы скрываете знание? Цензурируете науку?

– Мы предотвращаем хаос, – её глаза стали твёрже. – Вообразите, доктор, что бы произошло, если бы каждый второй физик узнал, что мультивселенная – не теория, а факт? Что можно, хотя бы теоретически, связаться с другим «собой»? Началась бы гонка. Взлом. Попытки силового взаимодействия. А это смертельно опасно. Потому что есть не только Стабильный Кластер.

Она снова заглянула в кейс, но на этот раз достала не устройство, а планшет. Быстро пролистав несколько изображений, она повернула его к Лео.

Первое фото: городской пейзаж, но архитектура была чудовищно искажена, здания напоминали вывернутые наизнанку кристаллы, а по небу плыли не облака, а какие-то маслянистые, переливающиеся сферы. Подпись: «Искривление G-7. Законы оптики и гравитации нестабильны».

Второе фото: пустынный ландшафт, но вместо песка – чёрное, похожее на стекло вещество. На горизонте стояли фигуры, отдалённо напоминающие людей, но с неестественно вытянутыми пропорциями. «Искривление D-2. Доминирующая форма разумной жизни – коллективный сверхорганизм. Индивидуальность подавлена».

Третье фото было самым пугающим. Оно напоминало снимок глубокого космоса, но вместо звёзд в темноте висели обрывки… чего-то. Клочья материи, обломки структур, напоминающие ДНК и архитектурные элементы, смешанные в невыразимый хаос. «Последствия неконтролируемого контакта между Стабильным Кластером и агрессивным Искривлением. Реальность начала распутываться. Сектор площадью 3 световых года был… стерт. Превращен в квантовую пену».

Лео сглотнул. Его гнев угас, сменившись леденящим ужасом.

– Стабильный Кластер – это наш дом, доктор Сандберг, – тихо сказала Алиса. – Миллиарды вселенных, где история шла практически одинаково. Где вы есть, я есть, этот институт есть. Мы – «Мост». Мы стоим на порогах и следим, чтобы двери между этими мирами оставались закрытыми, а естественные «трещины», вроде той, что породила эту белку, – безопасно «заживлялись». Ваше открытие… оно указывает на новый тип «трещины». Не пространственной, а нейрокогнитивной. Это потенциально новый путь. Им могут попытаться воспользоваться.

– Кто? – прошептал Лео.

– Те, кто не верит в нашу политику изоляции. Беженцы из умирающих Искривлений. Фанатики, верящие в «райские миры». Солдаты. Искатели приключений. Или просто учёные, подобные вам, движимые любопытством, – она посмотрела на него прямо. – Я здесь, чтобы предложить вам выбор, доктор Сандберг. Вы можете вернуться к своей обычной жизни. Мы обеспечим, чтобы ваша статья была «опровергнута» рядом авторитетных исследований, и вы сможете спокойно продолжать работу в своей области, забыв обо всём, что видели сегодня.

– А второй вариант? – спросил Лео, уже зная ответ.

– Присоединиться к нам. Ваш опыт, ваша интуиция в области нейросинхронизации бесценны. Мы дадим вам доступ к технологиям, о которых вы не смели мечтать. Вы сможете изучать феномен в полную силу. И, возможно, – здесь её голос дрогнул, впервые выдав личную заинтересованность, – вы поможете нам найти способ… не просто обнаруживать «трещины», а предсказывать их. Или даже безопасно общаться с Кластером. Без угрозы распада.

В тишине зала было слышно, как за окном проезжает автомобиль. Лео смотрел на спящую белку – существо из другого мира, живущее на его ладони. Он думал о графиках, о тени яблока, ставшей грушей. Он думал о Лие. О её пустом, безответном взгляде, устремлённом в потолок палаты.

Что, если её состояние – не болезнь? Что, если это что-то иное? Что-то, связанное с этими «трещинами»? Ведь она была его близнецом. Их связь была самой сильной из всех возможных.

Любопытство, жгучее и всепоглощающее, смешалось с тлеющей надеждой. Страх перед увиденными на фото кошмарами боролся с отвращением к цензуре и секретности «Моста».

– Если я соглашусь… – медленно начал он. – Смогу ли я… использовать ваши технологии для не связанных с вашими задачами исследований? Для медицинских целей?

Алиса поняла его с полуслова. Её взгляд смягчился на долю секунды. – Мы не монстры, доктор. Мы – врачи, которые проводят сложнейшую операцию на теле реальности. Если ваши изыскания могут помочь пациенту, не ставя под угрозу весь организм… Да. Это возможно. С определёнными ограничениями.

Лео глубоко вдохнул. Пауза затянулась. Он посмотрел на планшет, на фото распадающейся вселенной, потом на устройство, способное услышать мысли двойника обычной белки.

Он пересёк черту. Ещё в своей лаборатории, когда только допустил возможность. Теперь нужно было выбрать сторону.

– Хорошо, – сказал он, и его голос обрёл твёрдость. – Я в деле. Что нужно делать?

Алиса кивнула, как будто никогда не сомневалась в его ответе. Она осторожно вернула белку в клетку, начала упаковывать аппаратуру.

– Для начала – пройти инструктаж и подписать документы о неразглашении. Очень, очень объёмные документы. А завтра… – она щёлкнула кейсом, – завтра мы проведём ваш первый контролируемый сеанс резонанса. Не с белкой. С человеком. С вашим ближайшим «десятичным двойником». Приготовьтесь встретиться с самим собой, доктор Сандберг. Только не удивляйтесь, если у него окажутся другие носки.

Она повернулась и направилась к выходу, оставив Лео в полумраке зала. Он стоял, ощущая, как почва уходит из-под ног в самом буквальном смысле. Его мир только что треснул, и в трещине мерцал свет бесчисленных других миров. Он сделал шаг, чтобы последовать за ней, и его нога на мгновение стала ватной, будто земное притяжение на миг усомнилось, должно ли оно действовать на него.

Глава заканчивалась, а Лео Сандберг, добровольный новобранец тайной войны за реальность, шёл навстречу отражению, которое могло оказаться страшнее любого монстра.

Линия разлома

Штаб «Моста» оказался не подземным бункером и не небоскребом со стеклянными стенами. Он располагался в огромном, вымершем доке на окраине портовой зоны. Снаружи – ржавые конструкции, разбитые окна, запах соли и мазута. Внутри – многослойное пространство, напоминавшее улей из стали и матового стекла. Это место называлось «Интерстиций». Платформа, как объяснила Алиса, существовала в «межмировом буфере», тончайшей прослойке между реальностями. Здесь законы физики были чуть более… гибкими. Это позволяло им строить то, что было невозможно в стабильной вселенной.