Большого Сердца путь

Краем уха я слышу протяжный, едва уловимый высокий звук. Сквозь закрытые глаза вижу яркую вспышку, а следом – маленький взрыв, будто где-то далеко вспыхнула звезда. Осколки стекла от единственной лампочки падают в пустоту, а вслед за ними летит мальчик в мятой пижаме, на чьей лысой голове растут редкие разноцветные волоски, а вокруг правого глаза вращается спираль, уводящая в вечность.

– Падай со мной, – почти шепотом сказал он пожилому грузному мужчине в белом халате и очках, который остался где-то в темноте. – Я покажу твой сон.

Впереди, в холодной темноте, вырисовывается серое здание из бетона, огороженное высоким забором с колючей проволокой. Оно стоит словно памятник непонятно чему среди бесконечных дождей. Вокруг него ходят одинаковые люди с оружием – они готовы выстрелить в любой момент. У них стеклянные глаза и грубая угрожающая походка, при виде которой хочется встать на колени и покорно опустить голову, признавшись во всех несовершённых грехах. На поводках они держат собак, которые внушают такой же страх и трепет.

Я посреди черного поля – совершенно голый. Хлещет холодный дождь. Тело дрожит. Под ногами некогда белый халат, втоптанный в грязь.

Из серого здания доносится механический голос, ни то мужской, ни то женский.

– ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В СВОБОДНУЮ ОТ ИЛЛЮЗИЙ РЕАЛЬНОСТЬ.

Чувствую удар в затылок. Падаю на колени прямо в грязь. Оглядываюсь назад и вижу Сновидца. Он просто огромен и тоже раздет. Он смотрит на меня свысока с обезображенным от злости лицом.

– Ты – маленькая свинья, – рычит он, брызжа слюной. – Ты мешаешь мне жить!

Грязь летит мне в лицо, а следом я чувствую тяжелый удар ноги в солнечное сплетение. Не дав упасть, Сновидец хватает меня за волосы и тащит к серому зданию.

– Обожаю наказывать уродцев вроде тебя! – голос Сновидца полон уверенности и злорадства. – Сейчас посажу тебя в клетку и буду делать с тобой все, что захочу. И никто мне не помешает!

Я понимаю, что происходит, а потому спокойно наблюдаю за тем, как я кричу, плачу, дергаю ногами и держусь за руку Сновидца, чтобы он не вырвал мне волосы. Я умоляю его отпустить меня, но в ответ – лишь удары и оскорбления.

– Ты не уважаешь меня! Ты воруешь мою жизнь! Не боишься меня! Не кормишь! Обманываешь! – Сновидец со злостью плюнул в грязь. – Паразит! Вонючий кусок дерьма!..

Серое здание все ближе, голоса оттуда – все громче. Вот я вижу, как за сеткой высокого забора множество копий Сновидца издеваются над копиями меня. Они плюют в нас, избивают. Потом гладят, словно успокаивая, затем снова бьют так, что слышен хруст костей, который эхом раздается на века вперед… Они жестоко насилуют нас, и когда изливают всю свою порожденную страхом жестокость, оставляют нас ненадолго в покое, бросая в холодные камеры на голый пол. А когда наполняются злобой – возвращаются снова. Мы – куклы, с которыми делают все, что хотят. Мы принадлежим им и существуем только для них.

– ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В СВОБОДНУЮ ОТ ИЛЛЮЗИЙ РЕАЛЬНОСТЬ, – вещает бесполый голос.

– Добро пожаловать в мою реальность, – сказал Сновидец, занося руку для очередного удара.

– В одну из реальностей, – улыбнулся я и выключил этот сон.

Как будто бы ничего и не было.

Снова кабинет Белого Халата. Снова стены в рисунках. Растения в горшках и кресло в виде розового яйца. Белый Халат просит меня что-нибудь нарисовать. Протягивает лист бумаги и цветные карандаши. Я сажусь на пол и делаю то, что он просит. Но прежде, я на мгновение бросаю взгляд на розовое кресло, и чувствую сидящего там невидимого ребенка, которого только что привели в кабинет Белого Халата. Он болтает ногами. Почувствовав меня, ребенок мысленно мне улыбнулся, а я улыбнулся в ответ. Сейчас я буду рисовать мир Белого Халата, чтобы он смог разорвать его на клочки.

На моем рисунке пирамиды и люди, живущие в ней и под ней. Квадратные здания с решетками, башни, стены и огромные дома, куда не проходит свет. Оружие, деньги, война. Грязные реки, обугленные стволы деревьев, горы мусора. И посреди этого – золотой трон, вокруг которого прямо на человеческих телах в беспамятстве танцуют люди. С неба давят огромные свинцовые облака.

– Это очень похоже на сон, который я тебе рассказал, – с любопытством сказал Белый Халат.

– Это и есть твой сон, – ответил я. – Точнее, твой мир. То, каким ты его видишь.

Белый Халат внимательно разглядывает рисунок. Я молча наблюдаю.

– Я не понимаю, – растерянно сказал Белый Халат. – Что значит видишь?

– То и значит, – спокойно ответил я. – Мир вокруг тебя такой, каким ты его видишь. А твой сон не так уж и далек от твоей реальности. Он лишь отражение твоего сознания. Точнее, того сознания, в котором ты сейчас находишься. Выгляни в окно и вспомни свой сон.

Белый Халат встал с кресла и подошел к окну. Он внимательно что-то разглядывал вдалеке, и лишь спустя несколько минут заметил решетку, которая стояла в его окне. Решетки стояли во всех окнах в этом здании. Белый Халат подошел ко мне, сел рядом и будто сам превратился в ребенка. Кажется, мы подружились.

– Расскажи мне об этом рисунке, – мягко попросил он.

– Что именно тебе рассказать?

– Например об этом, – сказал мой старый новый Друг и показал на здание с решетками. – Что это?

– Это тюрьма, – ответил я.

– Зачем я нарисовал ее?

– Чтобы сажать туда свои страхи и беспокойства, – спокойно ответил я.

– Ты что-то знаешь о ней? – спросил Друг.

– Я знаю о ней все. Но тебе что, действительно это интересно? – ответил я. Мой Друг кивнул. – Ну… если не вдаваться в подробности… те, кто живут в тюрьме, просыпаются и ложатся спать по приказу. Они не могут пойти куда хотят и когда хотят: двери заперты снаружи и везде надзиратели. Если не слушаешься, тебя закрывают одного, а то и бьют. Работаешь бесплатно, а не работать нельзя. Часто в тюрьму попадают невиновные. Для некоторых тюрьма – это способ избавиться от того, кто им мешает или отомстить за что-то, наказать, поставить на место. А многим просто нравится чувствовать власть над другими людьми. А еще… Впрочем, ты и сам это знаешь.

– Что знаю? – спросил мой Друг.

– Что жизнь заключенных в тюрьме ничем не отличается от жизни людей за ее пределами. Разве что выбор у них шире, но не более того. Разница лишь в том, что одним позволяют самостоятельно закрывать свои двери на ключ, выбирать где жить и работать, просыпаться и засыпать, когда хочешь. А за других все решают надзиратели. И всё равно – либо надзиратель для тебя кто-то другой, либо ты сам.

Пока Друг слушал меня, мои руки продолжали дорисовывать детали на рисунке.

– А это что? – спросил мой Друг, указывая на красный прямоугольник справа от здания с решеткой. – Похоже на книгу.

– Это правила, – ответил я.

– И о них расскажи.

Я вздохнул.

– Вся жизнь в твоем мире проходит по правилам. В отношениях между людьми и даже внутри самих людей – повсюду правила. Даже там, где, казалось бы, должна быть полная свобода действий, тоже существуют свои негласные правила: многое нельзя говорить, делать и даже думать. Лишь бы никого не задеть – особенно чью-то слабость. Правда, они так изменчивы, что «можно» и «нельзя» постоянно меняются местами.

– Продолжай. Мне интересно, – сказал Друг. Его внешний вид ничуть не изменился, он все тот же пожилой мужчина в белом халате и очках. Но в нем проснулся любознательный ребенок, и теперь я общаюсь с ним.

Я пожал плечами.

– Если кто-то не соблюдает правила, то его ругают или наказывают. Нарушать правила может пытаться каждый, а вот попадаться лучше не надо. Хотя жить, совсем не нарушая правил, просто невозможно. При этом от обычных людей строже требуют соблюдение правил, но сами надзиратели постоянно пренебрегают ими. Ведь они сами создают их и правят. По сути, надзиратели и есть правила.

Надзиратели всегда говорят о том, что правила существуют для человека, охраняют его жизнь, делают ее лучше. Но о каком человеке идет речь – не говорят. Наоборот, они все время кого-то наказывают, чтобы держать людей в постоянном страхе – тогда и власть над ними сильнее. Ведь все надзиратели работают над тем, чтобы продемонстрировать, что они работают, и не более того. Поэтому для надзирателей нет невиновных – при желании, обвинить можно кого угодно в чем угодно. Да и понятие справедливости у них очень условное. Впрочем, как и у всех людей. Справедливость – это очень невыгодно.

Наступило неловкое молчание. Мой Друг ждал продолжения. А я ждал, когда же в нем проявятся истинные чувства, чтобы прекратить разговор на эту пустую тему и повести его глубже. Ведь путешествие – это так интересно! А описание подобных низших миров вызывает у меня скуку. Понимая, что сейчас не тот момент, я вернулся к рисунку.

– У надзирателей тоже есть свои правила, за нарушение которых следуют серьезные наказания, – сказал я. – Точнее сказать, у них одно единственное правило: нельзя делать что-либо во вред построенной ими системе. Это правило, казалось бы, можно трактовать как угодно. Но надзиратели стараются не идти против системы, боясь потерять то, что она им дала.

Мой Друг поправил очки. Кажется, он был доволен тем, что читает этот мир, словно открытую книгу.

– Ты постоянно говоришь о надзирателях, – сказал Друг. – Кто они?

Я показал на людей, которые нарисованы стоящими на пирамидах.

– Они главные здесь. Всех остальных заключенных считают своей собственностью. Хотя и сами надзиратели, по сути, тоже ими являются.

Надзиратели живут в пирамидах, которые несут на себе заключенные, и которые они же и построили. В основании пирамид живут самые низшие касты надзирателей – они обязаны строго выполнять данные сверху инструкции. Чуть выше живут надзиратели более высокого ранга. И чем выше уровень, тем меньше там надзирателей, обладающих все большей властью. И тем более исключительными они себя считают.

Высшим надзирателям принадлежит все вокруг. Они должны охранять власть других надзирателей над заключенными, и свою – над всеми остальными. Для этого они придумали целую систему, где у каждого надзирателя есть свой надзиратель, и каждый связан с другим. В итоге все отвечают друг за друга.

Мой карандаш завис над одной из пирамид, окутанной черным дымом. Я посмотрел на моего Друга, чтобы понять, хочет ли он услышать подробности. Он выглядел заинтересованным, и я продолжил.

– Заключенные очень не любят надзирателей. И всегда обвиняют их в роскошной жизни, лжи и лицемерии. А еще в том, что у них отняли свободу, которой ни у кого никогда и не было. При этом они не хотят исчезновения надзирателей вообще. Лишь требуют более приемлемых условий жизни и более уважительного отношения к себе. Хотят хлеба – больше и вкуснее. И зрелищ – величественных и приятных глазу. И если одни надзиратели не хотят, не могут или не успевают это обеспечить, то на смену им приходят другие. Но заключенные всегда чем-нибудь недовольны, а надзиратели постоянно меняются. Это лишь вопрос времени.

Карандаш, словно школьная указка, остановился на черных фигурах надзирателей. Они сидят за роскошным столом, полном изысканных яств, почти на самой вершине пирамиды, у подножия которой царит безысходность.

– Высшие надзиратели живут вдали от мира, которым управляют. Бесконечно холят и лелеют свои фантазии, наслаждаясь ложной богоподобностью. Они видят, что творится там, внизу, но живут в сладкой изоляции. Судят о мире исключительно со своей высоты, с которой не хотят спускаться. Лишь представители низших каст надзирателей видят все своими глазами, потому что практически живут на одном уровне с заключенными, и мало чем от них отличаются.

Я указал на черные фигуры внизу пирамиды. Они толкались перед лестницей без перил, ведущей на самый верх. Увидев, что рисунок не завершен, я дорисовал еще несколько фигур, падающих с лестницы.

– Недостатка в надзирателях и тех, кто хочет ими стать, никогда нет. Надзирателем может стать каждый, а очередь из желающих тянется до самого горизонта. В ней стоят люди, чьи глаза затуманены мечтами о будущем богатстве и власти, или те, кто искренне надеется сделать мир лучше. И когда они становятся надзирателями, то по началу днями и ночами выполняют неприятную, иногда бессмысленную работу под гнетом надзирателей рангом выше. И очень быстро понимают, что единственный способ вырваться из этого – идти дальше, наверх. А для этого порой приходится делать самые мерзкие вещи, забывая совесть. И чем выше надзиратель, тем меньше в нем остается человечности, и все больше обнажается его страх. Каждый надзиратель, идущий наверх, оставляет часть себя на ступеньках той самой лестницы, ведущей на вершину пирамиды. Но почти никто из них не доходит до конца.

Произнося это, я почувствовал глубокое сострадание. Будто в один миг пережил душевные терзания тысяч людей, и в который раз обрел понимание.

– Заключенные для надзирателей – это цифры, статистика, – продолжил я, водя карандашом по рисунку. – Они строят для них такие камеры, в которых бы никогда не стали жить сами. Требуют выполнять работу, к которой бы сами не прикоснулись. Заставляют людей жить так, как сами ни за что не пожелали бы жить. В этом их задача – заставлять других. Весь твой мир – чуждое и искусственное творение, и его существование возможно только через силу и принуждение. Поэтому надзиратели намеренно унижают заключенных. Заставляют их чувствовать себя маленькими винтиками в огромном механизме, не способными ни на что повлиять. Они создают такие условия жизни, в которых большинство заключенных постоянно чувствуют свою ничтожность, усталость и бессилие.

– Зачем? – удивился мой Друг.

– Чтобы подавить их волю к жизни, – ответил я.

Разные части моего рисунка начали двигаться, словно шестеренки в часах. Мой Друг это тоже заметил.

– Твой мир как двигатель, для работы которого необходим бесперебойный источник питания. И его главное топливо – люди. Поэтому надзиратели постоянно контролируют уровень свободы заключенных, словно ремни натяжения. Когда свободы слишком много или мало – двигатель глохнет. А потому, если уровень свободы слишком высок, то надзиратели добавляют новые обязанности. А если слишком низок – не вводят их какое-то время, давая заключенным привыкнуть к положению вещей, чтобы те могли воспринимать их как данность, привычку. Но количество и тяжесть обязанностей растут с каждым поколением и никогда не уменьшаются. Но самое странное заключается в том, что твои заключенные обязаны обеспечивать жизнь и непомерные аппетиты твоих надзирателей. И чем больше последние желают, тем больше люди обязаны. И отказаться от этого нельзя.

Я обратил внимание моего Друга на желтые точки, которые бесконечным потоком сыпятся с верхушек пирамид по всему рисунку. И таким же потоком возвращаются обратно.

– А это один из главных инструментов, который помогает надзирателям удерживать заключенных на поводке – деньги. У кого-то их много, у кого-то – мало, но их всегда не хватает. Без денег у них нет крыши над головой, а желудки пусты. Поэтому, чтобы заработать деньги, почти все заключенные вынуждены продавать друг другу самих себя.

Мой Друг молча показал на фигуры людей, которые купаются в облаке из желтых точек.

– А здесь с помощью денег люди подкармливают свою важность и исключительность, заполняя внутренние пустоты, – ответил я. – Каждое желание, которому они потакают, сопровождается приятным всплеском удовольствия. Но как только этот всплеск иссякает, они снова чувствуют себя опустошенными, подавленными и никчемными. И им вновь приходится кормить свои зависимости. Посмотри на них. Они почему-то думают, что счастье – это непрестанное блаженство. Но смотрят в его сторону пустыми глазами.

Я засмеялся. Мой Друг недоуменно на меня посмотрел.

– Представляешь, в твоем мире даже смерть стоит денег, – сказал я, улыбаясь. – Какие-то памятники, гробы, венки… Ты всерьез думаешь, что умершим есть до этого дело?

– Эти ритуалы демонстрируют достойный уход из жизни и оставленную на земле память, – пробурчал мой Друг в ответ.

– Или же являются утешением и иллюзией смысла для все еще живущих, вечно плачущих по себе самим, будто они имели хоть какую-то ценность – спокойно возразил я. – Зачем нужна эта мимолетная память в мире, который непременно погибнет, как и бесчисленное множество других миров? Какой от нее толк?

Мой Друг показал пальцем на бессчетные буквы и цифры, которые призрачно проявлялись по всему рисунку, словно редкие перистые облака на небе.

– Это что? – спросил он с обидой в голосе. Кажется, ему не очень понравился мой предыдущий ответ.

– Это информация, – сказал я. – Краска, которой люди рисуют окружающий мир, а надзиратели в этом смысле – очень талантливые художники. Они рисуют заключенным ту картину мира, которую те должны видеть в данный момент.

Когда надзирателям нужно, чтобы заключенные испытали любовь к своей зоне и отвращение к другим – они показывают, как внутри их тюрьмы все хорошо, а за ее пределами сущий ад.

Когда надзирателям нужно, чтобы заключенные ощутили торжество справедливости, они изображают расправу над теми, кто нарушил правила, в том числе и на ком-то из своих рядов. А когда им нужно, чтобы жители тюрьмы ненавидели кого-то – они показывают им тех, кого нужно ненавидеть и объясняют почему. И заключенные разрывают жертву на части, забывая на какое-то время о ненависти, непременно жаждущей вырваться наружу. А в их глазах загорается искра надежды на светлое и справедливое будущее.

– А вот это очень интересно, – сказал мой Друг с большим любопытством.

В его взгляде я увидел ту самую хитринку, о которой он рассказывал мне при первом упоминании надзирателей из своего сна. Но этой хитринке гореть осталось недолго.

– Расскажи подробнее, – попросил Друг.

– С помощью информации надзиратели могут вознести до небес или втоптать в грязь кого и что угодно. Они могут вложить в головы заключенных любые мысли, и почти все безоговорочно открывают для них двери своего разума. Для них не составляет особого труда за самое короткое время кардинально изменить любое мнение даже на противоположное. И если вчера люди кого-то безумно любили, то уже сегодня – рьяно ненавидят. Не важно, где правда или ложь. Важно, что правду можно сделать ложью, а ложь – правдой.

Заключенные могут выбрать, кто и какими красками будет рисовать мир вокруг них. Но они никогда не рисуют его сами. Заключенные всегда смотрят на мир чужими глазами. Они верят всему, что кажется им настоящим, приближенным к их видению мира, но чего может даже и не быть. Видят лишь собственную интерпретацию. Стоит солгать одному – и миллионы людей уже говорят неправду. Поэтому твой мир соткан из лжи. И с ним можно делать все, что угодно.

– Но зачем надзиратели делают это? – с некоторым возбуждением спросил мой Друг. – Зачем сеять раздор?

– Как будто ты не знаешь, – улыбнулся я. – Они просто любят власть. Особенно над другими людьми. Даже те, у кого совсем немного власти, самая толика – но даже этой капли им хватает, чтобы надолго и беспробудно опьянеть, пробудив в себе неиссякаемую жадность. Причем они не обладают властью ради чего-либо: ни ради денег, ни ради возможностей, славы или прочих заслуг. Все это следствие, но не причина. Властью обладают ради самой власти – сладкого чувства превосходства и безграничных возможностей. Ради осознания собственной исключительности и безнаказанности, безграничного владения и распоряжения всем вокруг. Ради того, чтобы чувствовать себя богом. Хотя бы в своем мире.

В очередь за властью выстраиваются и заключенные – каждый хочет для себя хоть каплю. Они поклоняются тем, кто сильнее, и заставляют своих потомков делать то же самое. Долгие годы они строят пирамиды, поднося к их подножью огромные каменные глыбы, и делают их все выше и выше, помогая укрепить ту реальность, в которой живут сами. А надзирателям нужно лишь одно – чтобы этот процесс не останавливался. Потому и сеют раздор.

Человеческие фигурки на моем рисунке начали бороться друг с другом.

– Надзиратели делят людей на группы, которые постоянно стравливают между собой. Это не только делает жизнь заключенных менее скучной, но и отвлекает их от постоянного недовольства надзирателями и своей собственной жизнью.

Заключенные, воюющие между собой, не представляют для надзирателей угрозу, и властолюбцы постоянно делают что-то, что заставляет людей спорить друг с другом. А те и рады – так они хоть в чем-то чувствуют свое превосходство, специально унижая друг друга. И пока одни заключенные враждуют с другими, надзиратели продолжают спокойно сменять друг друга, то и дело меняя обличия.

Но самый эффективный метод – травля между членами одной группы. Ей учат с самого детства. Ей уделяется много времени, и поэтому все заключенные владеют этим искусством в совершенстве. Когда есть кто-то, кто не похож на других, или имеет другое мнение; когда есть кто-то слабый и беспомощный или настолько сильный, что идет против закостенелого образа жизни – на него тут же обрушивается грязная волна злобы и ненависти, которая буквально смывает человека, заключая его в самом себе.

Я почувствовал, как мой Друг разозлился. Я знал, что его это заденет.

– Словно шипящие мертвецы, чьи могилы в который раз потревожили живые люди, жаждущие новизны и требующие для себя места, – с каплей ярости сказал он, будто вспоминал что-то из далекого прошлого. – И если заключенный не понимает «по-хорошему», то его учат «по-плохому».

Я улыбнулся. Мы все ближе к чувствам, все ближе к настоящему разговору.

– Все верно, – сказал я. – В твоем мире заключенные и надзиратели учат друг друга одной простой истине, которую передают из поколения в поколение: сила превыше всего. Либо обладай, либо подчиняйся. Все остальное не важно.

И сила надзирателей куда больше, чем кажется на первый взгляд. С ее помощью они могут не только посеять раздор, но и сплотить людей. И когда им нужно, чтобы заключенные объединились, они делают это с такой легкостью, будто никаких разногласий никогда и не было. Достаточно показать людям опасность, которая угрожает им всем. Внушить страх, разбудить злость – и разрозненные ряды собираются в единое целое, чтобы защитить свои иллюзии. Они жертвуют собой, и с такой же легкостью, без лишних раздумий, уничтожают в своих рядах тех, кто мешает достижению поставленных целей. За многие годы люди научились делать это очень легко, подменив многие понятия. Так «зло» стало «добром», «ненависть» – «любовью», «война» – «миром», а «жадность» – «щедростью».

Я отвел взгляд от рисунка и посмотрел на своего Друга. Он был очень сосредоточен. Скоро разговор с умом закончится, и мы отправимся в его рисунок. А пока что надо расставить последние несколько точек над i.

– В мире, который вы построили своими руками, нет места человечности, – сказал я. – Нет места морали. Нет места доброте и справедливости. Нет места любви и верности. Вы создали инкубатор страха. Безумную ярмарку тщеславия и лицемерия, симулякров и имитаций, пороков и самых низменных желаний. Изобрели набор инструментов для подчинения и подавления, эксплуатации одних другими. Запутали клубок, связав в нем стремления людей забраться повыше и удержаться там как можно дольше. Создали место, где все покупается и продается, и устроили бесконечную гонку. И наблюдая за ней, разукрашиваете серую массу в яркие цвета, а любое проявление индивидуальности тут же окутываете жгучими цепями и разбираете на семена, из которых произрастают все новые и новые имитации. Вы создали мир, где все вокруг принадлежит Великому Я, и все вокруг создано для Него. Так кто же тот вечно голодный монстр из твоих снов?

Я замолчал, дав моему Другу переварить информацию. Он не злился на меня, а лишь внимательно обдумывал услышанное. Я же за это время нарисовал по краям своего рисунка несколько еле заметных голубых линий, похожих на облака. После чего продолжил:

– А это главные охранники твоего мира – иллюзии. Они превыше всего. Владение ими означает безграничную власть. Поэтому надзиратели тщательно оберегают их.

Заключенных вашей тюрьмы терзают и уродуют уже сотни лет. И потому количество иллюзий – лекарств для бесчисленных, глубоких и вечно кровоточащих ран – растет с каждым поколением.

Одна из главных – иллюзия величия. В глубине себя люди постоянно чувствуют себя маленькими и беззащитными, обязанными безропотно подчиняться силам выше них самих. Поэтому заключенные непрерывно стремятся вернуть утраченное чувство цельности, которое умело подменяется чувством личного превосходства. Заключенные передают эту иллюзию из поколения в поколение, но она все также остается большим мыльным пузырем, а люди – маленькими и беззащитными.

Они считают великой свою тюрьму, надзирателей, свои или даже чьи-то достижения и победы. Они считают великим и своим все, к чему не имеют никакого отношения. Кроме ассоциации себя с какой-то силой, во много раз превышающую их собственную. Они стремятся стать частью вместо того, чтобы быть целым. И как только их источник силы исчезает, они вынуждены искать его вновь и вновь, ныряя во внешний мир. Лишь единицы решаются искать силу внутри себя.