Семьдесят первый километр

— Что за подвиг? — спросил он, тихо присаживаясь на соседний стул. В его голосе не было прежней, тёплой, дружеской лёгкости. Сквозь любопытство пробивалась озабоченность, почти тревога. Он видел, что я не просто «занимаюсь», а веду какую-то непонятную, изнурительную осаду.

Я вздрогнула, инстинктивно прикрывая ладонью исписанные бредом и отчаянием листы. Внутри всё сжалось в один болезненный, панический ком.

«Он увидит. Сейчас он наклонится, прочитает эту ахинею, и всё. Он увидит, что я не могу связать двух слов, что вся моя «начитанность», все эти разговоры о книгах — один большой, наглый мыльный пузырь. Поймёт, что я самозванка, вылезшая из грязи и пытающаяся говорить на чужом языке. Сейчас в его глазах промелькнёт то самое отвращение, которое я видела во сне. Оно будет настоящим. И это убьёт.»

— Доклад, — выдавила я, упорно глядя в стол, на прожилки дерева. — По теории. К конференции. Совсем не идёт.

— Ага, — он просто кивнул, как будто так и должно быть. В его реакции не было ни капли восхищения «умничкой», взявшейся за сложную тему. Была констатация факта: «дело трудное». И это, как ни парадоксально, успокоило. — И что конкретно не идёт? Сформулировать не можешь или материала нет?

Я сбивчиво, путаясь, запинаясь на каждом слове, изложила свою мнимую, выдуманную для отчётности тему. Он слушал, не перебивая, глядя куда-то мимо меня, в пространство, будто перебирая там какие-то файлы. Потом задумался, постучал пальцами по столешнице.

— Понял. Ты много берёшь, Мар, но не то и не так, — констатировал он. Его тон был не снисходительным, не менторским. Он был практическим, точным, как у инженера или хирурга, указывающего на просчёт в чертеже или на ненужный разрез. — Иванов — это вода для начинающих, он всё размывает, даёт общее. Петрова, её «Поэтика городского лабиринта» — вот твой костяк. И обязательно статью Костикова в последнем номере «Вопросов литературы» — она как раз про то, как пространство не возвеличивает, а давит, дробит личность. Вот тебе ключ. Бери, смотри библиографию у них, катай по ссылкам.

Он не погладил по головке, не сказал «умница, как здорово, что ты взялась за такую сложную тему». Он дал конкретные имена, названия, выпуск журнала. Это были не комплименты, а координаты для артподготовки. Рекомендации равного равному, коллеги коллеге, пусть и неопытной. И эта сухая, деловая помощь ценилась мной в тот момент дороже любого, самого восторженного комплимента. Потому что в ней было уважение. Предположение, что я справлюсь, если дать верное направление.

Но внутри, рядом с волной благодарности, поднималась и другая, тёмная волна. Стыд. Острый, режущий. «Он знает. Он уже понял, что я ничего не смыслю, что плаваю. Он даёт мне азбуку, потому что видит — я не умею читать.» И одновременно, сквозь стыд и панику, пробивалась тонкая, дрожащая, но своя искра — искра настоящего, живого интеллектуального интереса.

«А почему Иванов — вода? Что в нём такого размывающего? И эта Петрова… как она пишет про лабиринт? Интересно…»

Эта искра была слабой, но она горела во мне. Не была украденной, не была подслушанной в чужих разговорах — она родилась здесь, из этого диалога, из его слов, брошенных как вызов.

— Спасибо, — пробормотала я, уже листая каталог в поисках заветной Петровой, чувствуя, как щёки горят.

— Не за что, — он встал, отодвинул стул. — Если что — спрашивай. Только, пожалуйста, конкретнее. «Всё плохо» — не информативно.

Он ушёл к своим стеллажам с архитектурными альбомами. И я осталась одна, с новой библиографией в блокноте и с мучительной, раздирающей амбивалентностью внутри: благодарностью за честную помощь и паническим страхом, что следующее моё «что-то» окажется настолько примитивным, так кричаще безграмотным, что он разглядит за ним наконец всю пустоту, всю мою чудовищную, непроходимую тупость. Его образ в моей голове теперь раскалывался: союзник, дающий оружие, и строгий судья, который рано или поздно вынесет приговор. И от этого жить становилось и легче, и в тысячу раз тяжелее.

Домашний фронт, как и предсказывал безжалостный Оператор, ответил немедленной эскалацией. Мать, своим животным чутьём уловившая, что я не просто «засела за книжками», а веду какую-то свою, отдельную от неё, непонятную и потому враждебную жизнь, сменила тактику. Открытой, шумной агрессии с битьём посуды и визгом не было. Началась война на истощение, медленное, методичное удушение, рассчитанное не на взрыв, а на полное подавление воли.

Она «случайно» включала телевизор на максимальную, оглушающую громкость ровно в тот момент, когда я, вернувшись из библиотеки с выжженным мозгом, пыталась сосредоточиться на конспектах, расшифровать свои же каракули. Благовидный предлог всегда находился: «Ой, а я «Северный ветер» люблю, сегодня финал, забыла тебе сказать!» или «Футбол! Наш играет! Ты не против?» Звук — натужный голос комментатора, завывания певиц, взрывы в боевиках — бил по вискам, физически ощутимой волной, разбивая хрупкие, только что собранные конструкции мыслей в пыль, в клочья. Я сидела, сжав зубы до боли, и пыталась читать губами, вчитываться в строки сквозь рёв. Это была пытка.

Она «забывала» купить хлеб или «не успевала» сварить нормальный ужин, оставляя на моей тарелке две холодные, в мундире, картофелины и селёдочную голову, уставленную на блюдце, как трофей. Я молча ела. Голод был ерундой, мелочью по сравнению с необходимостью сохранять калории для главного — работы мозга. Я доедала эту бросовую пищу, чувствуя, как жирное послевкусие селёдки въедается в язык, и представляла себе силы, которые эта еда даст. Даст ли?

Но главным, самым изощрённым ударом стала её новая, отточенная пассивная агрессия. Та, что била не по быту, а по самому процессу творчества, по тем крохам уверенности, что у меня ещё оставались. Однажды вечером, после особенно тяжёлого дня, я вышла из комнаты на кухню, чтобы набрать стакан воды из-под крана (фильтр был давно сломан, но пить хотелось дико). Вернулась минуты через две. И застыла на пороге.

Комната была нетронута. Вещи на месте. Но на столе, поверх раскрытой тетради с первыми, самыми робкими, выстраданными набросками к докладу — теми, где я пыталась сформулировать хоть что-то связное, — лежал её массивный, эмалированный чайник, ещё тёплый. А вокруг — мокрое, растущее, жирное на глазах пятно от конденсата. И прямо по центру, поверх моего корявого текста, отпечаталась идеально круглая, тёмно-коричневая кружка от дна. Отпечаталась чётко, намеренно, будто штамп.

Она стояла рядом, прислонившись к косяку двери, и смотрела на меня. Не с привычной издёвкой, не со злобой. С холодным, изучающим, почти научным любопытством. Смотрела, как я буду реагировать.

— Ой, прости, — сказала она без единой интонации, голос плоский, как доска. — Поставила отдохнуть, чайник - то тяжёлый. Не заметила твоих бумажек.

Я ничего не ответила. Не закричала. Не бросилась спасать лист. Подошла к столу медленно, нарочито спокойно. Аккуратно, двумя пальцами, взяла чайник за ручку и отставила его на пол. Потом взяла салфетку (дешёвую, рыхлую) и промокнула лист. Салфетка тут же разлезлась в мокрую, серую кашу, размазав чернила в грязное, нечитаемое месиво. Текст был уничтожен полностью.

Я чувствовала её взгляд на своей спине, ждала. Ждала срыва, крика, слёз — привычной, питательной для её гнева реакции. Давай, девочка, взорвись. Дай пищу. Дай повод для настоящей, шумной, очищающей её душу ссоры.

Но внутри у меня в этот момент работал только Оператор. Его голос прозвучал чётко и холодно, заглушая всё:

«Цель не скомпрометирована. Материальный носитель утрачен. Информация (идеи) сохранена в памяти. Показать слабость, эмоцию — проиграть тактическую дуэль. Противник ждёт реакции. Реакция: НОЛЬ. Никакой.»

Я медленно, демонстративно, взяла испорченный лист за уголок. Отрывала его от тетради не спеша, с лёгким, сухим шелестом. Смяла в плотный комок, сдавила его в кулаке так, что пальцы побелели. Потом переложила комок в другую руку, подошла к ведру и бросила его туда. Не швырнула. Бросила. Звук был глухим, невыразительным. Затем я вернулась к столу, взяла чистый лист из папки, вставила его в тетрадь и снова села. Не взглянув на неё ни разу. Абсолютное, ледяное, тотальное безразличие.

В тишине комнаты, нарушаемой только тиканьем будильника, я услышала, как она резко, с силой выдохнула воздух через нос — звук разочарования, почти ярости. Потом шаги. И хлопок двери на кухню — не громкий, но отчаянный. Это была её победа — тактическая, мелкая. Она испортила лист бумаги. И моя победа — стратегическая, тихая. Я не сломалась. Я даже не дрогнула. Но каждая такая стычка, каждый такой удар тупым ножом высасывал по капле, по молекуле ту малость психических сил, что была необходима для главного сражения — сражения с пустотой в собственной голове.

Внезапным и нежданным подкреплением, прибывшим с «большой земли», стала бабушка. Она приехала с проверкой, без предупреждения, без звонка, что было для неё крайне нехарактерно. Видимо, её материнское, а теперь и бабушкино чутьё, не заглушённое алкоголем и злобой, забило тревогу. И она застала картину идеального, камерного апокалипсиса: меня, бледную, с прозрачной кожей и трясущимися от постоянного нервного напряжения руками, заваленную книгами и исписанными клочками бумаги, и мать, сидящую на кухне за пустой бутылкой из-под кваса (пока что) в состоянии тихого, концентрированного, немого бешенства. Воздух в квартире был густым, как кисель, и заряженным до предела.

Завязался не разговор, а тяжёлое, многословное молчание. Бабушка, не спрашивая, принялась хлопотать: согрела на плите оставшийся суп, нарезала хлеб, заварила чай в своём привозном термосе с травами. Мать курила у окна, глядя в потёмки двора, и от неё, как от тлеющей головешки, исходили волны немой, но ощутимой ненависти — к обеим сразу.

После ужина, который прошёл в гробовой, давящей тишине, нарушаемой только звоном ложек, бабушка позвала меня «помыть посуду». Мать фыркнула, но не стала препятствовать. На кухне, под шум ледяной воды из-под крана (горячей, как всегда, не было), бабушка схватила меня за локоть. Её пальцы были цепкими, сухими и холодными, как птичьи когти.

— Я не могу, — прошептала она, и в её шёпоте стояли слёзы — но не слёзы жалости, а слёзы ярости. Бессильной, старческой, выжженной ярости. — Я больше не могу на это смотреть, Мариинка. Она тебя убьёт. Медленно. Ты сгораешь на глазах. Я в зеркало на тебя смотреть не могу — одни глаза, да кости. — Она сжала мой локоть так, что стало больно. — Всё. Хватит. Поезжай ко мне. Сейчас. Брось всё это. Школу эту, библиотеки свои, конференции. Чемодан — за полчаса. Жить будешь у меня. Выспишься. Отъешься. А там… там видно будет.

Сердце ёкнуло, сделало в груди болезненный, сладкий кульбит. Предложение было таким соблазнительным, таким желанным, что на мгновение мир поплыл перед глазами. Тихий, пропахший сушёной мятой и воском для пола бабушкин дом. Защита. Её суровые, но предсказуемые правила. Спокойствие. Возможность спать, не прислушиваясь к шагам за дверью. Возможность есть тёплую, нормальную еду за общим столом. Это был готовый побег. Спасение.

Именно в этот момент, на грани согласия, и включился Оператор. Он проанализировал предложение за микросекунды и вынес жёсткий, бескомпромиссный вердикт.

— Нельзя, — сказала я, и голос прозвучал не как мой — чужой, твёрдый, без тени колебаний или сожаления. Голос командира, отдающего приказ самому себе.

— Что?! — Бабушка отшатнулась, будто я ударила её по лицу. Её глаза, похожие на мои, но помутневшие от возраста и пережитого, расширились от непонимания. — Что значит «нельзя»? Ты с ума сошла? Ты здесь сойдёшь с ума! Она тебя в гроб загонит!

— Потому что у тебя — мой последний тыл, — сказала я, подбирая слова, которые бы объяснили стратегию. — Мой остров. Единственное место, где не воюют. Если я перенесу войну туда, она уничтожит и его. Она приедет. Устроит сцену. Будет орать под окнами, стучать в дверь, пугать соседей. Она найдёт способ. И тогда… тогда у меня не останется ничего. Ни фронта, ни тыла. А здесь… — я сделала паузу, глядя куда-то сквозь бабушку, на потёртые обои с цветочками. — Здесь у меня есть план. И враг, которого я знаю в лицо. Я должна держать фронт здесь. Отступать некуда.

Бабушка смотрела на меня, и её лицо медленно искажалось — сначала от боли, потом от горького, страшного понимания. Она видела, что говорит не с её внучкой - девочкой, которую можно забрать и спрятать за своей широкой спиной. Она говорила с кем-то другим. С измотанным, ожесточившимся, поседевшим изнутри командиром, который с холодным безумием оценивает карту сражения и принимает решение бросить последний резерв в самое пекло, потому что другого выбора нет.

— Ты… ты совсем одна, — выдохнула она наконец, и в этом выдохе была не жалость, а ужас. Ужас перед тем, во что превратилась жизнь её кровиночки.

— Так и было всегда, — пожала я плечами. Это не было жалобой, упрёком или позой. Это была простая, безэмоциональная констатация факта, как «дважды два — четыре». — Только я раньше не понимала.

Она уехала на следующее утро, проиграв эту битву, не сумев меня сломить жалостью или авторитетом. Но, будучи мудрым старым солдатом, она не сдалась. Она начала свою, партизанскую, тихую войну поддержки. Через два дня, когда я возвращалась из школы, соседка тётя Валя, скучающая пенсионерка с первого этажа, окликнула меня в подъезде:

— Мара! Держи, твоей бабушке передать велели.

Она сунула мне в руки плотный целлофановый пакет. Внутри, завернутые в фольгу и чистые льняные тряпочки, лежали домашние пирожки с капустой, несколько аккуратных бутербродов с сыром и колбасой, пачка денег (небольшая, но на ксерокс в библиотеке хватило бы с лихвой) и новая, дорогая, японская гелевая ручка с тонким стержнем. Ни записок. Ни слов «передай». Просто поддержка с воздуха. Тайная. Безопасная. И оттого — невероятно эффективная. Это был не побег. Это были поставки на передовую.

Прорыв, тот самый, ради которого затевалась вся эта адская «Мобилизация», случился на восьмой день. Он пришёл не из книг, не из статей, не из умных слов Вика или Марии Семёновны. Он поднялся из самой сердцевины ада, в котором я жила, из той тёмной, вонючей субстанции, что была моим прошлым и настоящим. Он был рождён не интеллектом, а нутром.

Я читала очередную, рекомендованную статью о городском пространстве как о «тексте», «культурном коде», «архитектурной доминанте, формирующей сознание героя». И меня вдруг, внезапно и тотально, затопила волна такого острого, почти физического отвращения, что я едва не сблевала прямо на глянцевые страницы журнала. В горле встал ком, в глазах потемнело. Всё это была ложь. Благостная, умная, академичная, красивая ложь. Город, который я знала, не формировал сознание. Он ловил. Он был капканом. Не метафорой, а реальным, железным капканом, с тупыми зубьями.

Гаражи, воняющие бензином и мышиным помётом. Подворотни, где земля пропитана мочой и страхом. Грязные, обшарпанные подъезды с выбитыми лампочками. Потёртые скамейки в нашем парке, с которых виден только ржавый забор, да вывеска «Пивбар», да вечно пьяный дядя Коля, спящий под кустом. Узкие, кривые улицы, ведущие туда же, откуда пришёл. Вечно пасмурное, низкое небо, давящее на макушку. Всё это не было «текстом» или «символом». Это была ловушка, расставленная самой жизнью, самой этой землёй, для таких, как я. И литература, настоящая, честная, должна была говорить не о «хронотопе» или «семантике урбанистического пейзажа», а об этом простом, животном чувстве — когда стены смыкаются, потолок опускается, а каждый возможный выход ведёт только в следующую, ещё более тесную клетку. Пространство в той прозе, что я читала и чувствовала кожей, не служило герою. Оно его предавало. Дом становился тюрьмой, улица — ловушкой, а весь город — лабиринтом без выхода, без нити Ариадны, без надежды на солнце.

И руки сами потянулись к чистому листу. Не к черновику, а к чистому, первому листу из бабушкиной пачки. Я писала, не думая о терминах, о правилах, о том, «что скажут», о том, «как надо». Я просто выплёскивала наружу эту горечь, эту ядовитую, прожигающую всё внутри правду. О том, как пространство в отечественной прозе второй половины века не возвышает и не формирует, а предаёт и дробит. О том, как дом превращается в клетку, улица — в коридор сумасшедшего дома, а весь город — в гигантский, безысходный лабиринт, где герой не ищет выхода, а просто бьётся в его стенах, пока не сломается. Я писала о безысходности, прописанной не в сюжетах, а в самих кирпичах, в асфальте, в угле падающего из окна света. Писала о том, что знала лучше всего на свете.

Когда я закончила, подняла голову и взглянула на часы, было уже глубоко за полночь. За окном — чёрная, непроглядная тьма. Я откинулась на стуле, и спина отозвалась тупой, сквозной болью. Ладони были влажными, липкими, в висках стучало, как от похмелья. Но внутри, в самой глубине, царила странная, пустая, выжженная тишина — как после долгого, мучительного, но завершившегося катарсиса. На столе передо мной лежали три исписанных с обеих сторон страницы. Не академичного, выверенного текста. А крика. Крика, облачённого в подобие научного стиля, но крика. Моего крика. Моей боли, моего страха, моей тоски, превращённой в аргумент, в тезис, в материал для анализа. Впервые за все эти дни, недели, месяцы я почувствовала не страх, не стыд, не неуверенность. Я почувствовала силу. Уродливую, искалеченную, родившуюся в грязи и отчаянии, но — свою.

На следующий день в библиотеке я долго, почти весь первый час, просто сидела и смотрела на эти три листа, аккуратно сложенные в папку. Они были моим тайным оружием, моим детищем, моей исповедью. И я приняла отчаянное, пугающее решение. Это был акт невероятного, граничащего с безумием доверия. Я дождалась, когда Вик закончит разбирать новые поступления и останется один у кафедры, и подошла. Сердце колотилось где-то в горле, но руки не дрожали.

— Посмотри, — сказала я, суя ему в руки папку. Голос прозвучал ровно, почти чужеродно спокойно. Но внутри всё оборвалось и замерло, как перед падением в пропасть. — Только, пожалуйста, честно. Если это полная чушь — так и скажи.

Он взял папку, удивлённо поднял бровь, кивнул и без лишних слов ушёл читать в самый дальний, тихий угол читального зала, где свет лампы падал на стол неровным жёлтым пятном. Я сидела на своём месте, не дыша, сжавшись в комок, и наблюдала. Наблюдала, как его глаза медленно бегут по строкам. Как он нахмуривается. Как перелистывает страницу. Как вдруг замирает, читая один абзац снова и снова. Он читал долго. Слишком долго. Потом перелистнул все страницы назад, к началу, и пробежал глазами ещё раз. Его лицо было каменной маской, непроницаемой, я не могла ничего прочитать — ни одобрения, ни презрения, ничего.

Наконец он поднялся и подошёл. Положил раскрытую папку на стол передо мной так, что мои строки лежали между нами, как некое доказательство. Помолчал, глядя куда-то мимо меня, подбирая слова.

— Это… — он начал и замолчал, снова задумавшись. — Это жёстко. И… очень честно. Непривычно честно.

Сердце взлетело к самому горлу, забилось там, как пойманная птица. Надежда, дикая, нелепая, слепая надежда на понимание, на признание…

— Но для конференции… — он посмотрел на меня прямо, и в его карих, обычно таких тёплых глазах, я не увидела осуждения. Увидела что-то другое — неловкость, озабоченность, даже какую-то жалость, но не к тексту, а ко мне. — Может быть, слишком честно? Там, знаешь, ждут анализа, интерпретаций, работы с источниками. А это… — он кивнул на листы, — это очень личное. Это почти исповедь. Это не пройдёт. Могут не понять. Не принять. Сочтут за субъективный бред, за эмоции, а не за научную работу.

Надежда разбилась. Не с грохотом, а с тихим, высоким, хрустальным звоном, похожим на звук очень тонкого, очень дорогого стекла, которое падает и рассыпается на миллионы невидимых осколков. И эти осколки впивались в кожу, в сердце, в мозг. Всё внутри мгновенно, разом похолодело. Не гнев, не обида. Хуже. Глубокое, леденящее предательство. Но предатель был не он. Он был всего лишь вестником, глашатаем. Предателем оказалась моя правда. Она, моя боль, мой единственный настоящий вклад, оказалась «неподходящим товаром». Неформатной. Уродливой, как и всё, что исходило от меня. Ей не было места в чистом, правильном, интеллигентном мире, к которому он принадлежал.

— Я поняла, — сказала я механически, голосом робота, и потянулась, чтобы забрать папку. Пальцы были ледяными. — Спасибо. За честность.

— Постой, — он перехватил мою руку, не давая закрыть папку. Его прикосновение было тёплым, и от этого стало ещё больнее. — Мысль — она интересная. По-настоящему. Её можно… можно попробовать развить. Облечь в другую форму. Подвести теоретическую базу, найти в более ранних работах…

Но я уже не слушала. Его слова доносились как через вату, глухие, бессмысленные. Во мне бушевал, рвал и метался внутренний диалог, разрывающий душу на две кровавые, непримиримые половины:

«Он предатель! Он не оценил! Он испугался этой правды, как испугался бы меня, если бы узнал! Он отшвырнул самое ценное, что у меня есть!»

«Нет, дура. Слепая, глупая дура. Он не предатель. Он реалист. Он пытался уберечь тебя от публичного позора, от насмешек. Он дал тебе совет коллеги. А твоя «правда»… твоя правда никому, кроме тебя, не нужна. Она грязна. Она пахнет гаражом и перегаром. Как и ты. И он это почуял. Он вежливо отстранился.

Я выдернула руку, захлопнула папку.

— Я подумаю, — бросила я, уже отворачиваясь, чувствуя, как по спине ползёт тот самый, знакомый, липкий холодный пот. — Спасибо ещё раз.

И ушла на своё место, оставив его стоять с растерянным и, как мне показалось, слегка виноватым выражением лица. Но эта вина ничего не меняла. Факт оставался фактом: моя суть была отвергнута. Как непригодная.

Кульминация, та самая, к которой вела вся логика войны, наступила вечером того же дня. Я возвращалась из библиотеки позже обычного, продрогшая до костей в своём лёгком осеннем пальтишке, с пустой, выжженной, словно после пожара, головой. Идея для доклада была, но она теперь казалась мёртвым грузом, бесполезным сокровищем. Войдя в квартиру, я сразу, всеми нервами, почуяла неладное. Тишина была не мирной, а густой, тяжёлой, насыщенной, как перед грозой. Свет в прихожей не горел, но из-под двери моей комнаты струилась жёлтая щель.

Я толкнула дверь, не стуча. И замерла на пороге.

Комната была разгромлена. Но не так, как бывает после скандала — в порыве бешенства, с опрокинутой мебелью и разбитым зеркалом. Нет. Это был методичный, холодный, почти профессиональный обыск. Кто-то очень внимательно, с расстановкой, перерыл всё. Подушка была сдёрнута с кровати и брошена на пол, одеяло смято. Матрас сдвинут с места, обнажив ржавые пружины. Книги с полки — не сброшены, а аккуратно сняты и сложены стопкой на полу, будто их проверяли на предмет вложенных бумаг. Ящик моего стола был выдвинут до предела, а его содержимое — ручки, скрепки, ластики, старые записки, обёртки от шоколадок — рассыпано по линолеуму ровным слоем, как конфетти.

И посреди этого бесстрастного, ужасающего своим спокойствием хаоса, спиной ко мне, стояла мать. В её руках был мой маленький, тёмно-синий блокнот. Тот самый, с планом «Мобилизация» и жирной, чёрной, выведенной отчаянием надписью «ВОЙНА» на обложке.

Она медленно листала его. Читала вслух. Не кричала. Не повышала голос. Её голос был тихим, размеренным, ровным и оттого — леденящим до мозга костей.

— «Расписание. Режим железной дисциплины, — читала она, и каждое слово падало, как капля ледяной воды на шею. — Угрозы: мать (фактор нестабильности), Катя (диверсионная группа)…» — она перелистнула страницу, её палец скользнул по строчкам. — «Ресурсы: время — 4 часа, библиотека (штаб)… Война… Фронты… Мобилизация…»

Она обернулась. Медленно, как в замедленной съёмке. Лицо её не было искажено привычной злобой, оскалом ненависти. На нём светилось странное, ужасающее до тошноты выражение — чистейший, беспримесный, почти блаженный триумф. Триумф охотника, который наконец-то нашёл логово хитрейшего зверя, обнаружил его тайные тропы, его запасы, его планы. Она держала в руках не просто блокнотик с дурацкими записями. Она держала документы. Неопровержимые, вещественные доказательства. Доказательства моей измены, моей отдельной, враждебной жизни.