Загадки времени пространства

Трактор, тяжело урча, сполз в балку, перевалил через давно пересохший ручей и с натугой полез наверх. Вот она, башня, показалась в свете фар – чёрный, корявый палец, указующий в звёздное небо. А за ней, в низине, уже замигали жёлтые точки уличных фонарей Давыдовки. Родные огни. До дома – пять минут ходу.

И в этот миг мир дрогнул.

Не было ни звука, ни толчка. Просто пространство перед кабиной, как плохо проявленная фотография, внезапно поплыло, потеряло чёткость и перезагрузилось. Одна реальность сменила другую без щелчка, без перехода. Вместо чёткой картины дороги, башни и огней – перед ним оказалась та же самая балка, но… с другой стороны. В свете фар мелькали те же самые кусты на краю оврага, которые он только что оставил позади. Башня исчезла. Огни села пропали. Трактор мягко катился вперёд, но Александр Васильевич с леденящей ясностью понял: он движется не к дому, а обратно, в степь, от которой только что уехал. И находится он теперь не в полукилометре от Давыдовки, а, судя по знакомым изгибам местности, километрах в двух с половиной от неё.

Разум, затуманенный усталостью, на секунду отказал. «Заснул. На ходу уснул, чёрт бы побрал эту работу», – первая, спасительная мысль. Он резко выжал сцепление, заглушил двигатель. Наступившая тишина оглушила. Слышно было только шипение остывающего металла и собственное, участившееся дыхание. Вылез из кабины. Ноги были ватными. Воздух, ещё недавно пахнущий полынью и пылью, теперь казался странно густым, тяжёлым, лишённым запахов. И холодным – не осенним, а каким-то глубинным, космическим холодом. Он достал портсигар, дрожащими руками прикурил. Табак не дал привычного успокоения – вкус был плоским, бумажным.

Пришлось заставить себя мыслить логически. Уснул, проехал мимо поворота, развернулся во сне. Бывает. Он влез обратно в кабину, с трудом развернул многотонную махину на узкой дороге и снова двинулся в сторону села.

И почти сразу увидел в свете фар свои собственные, ещё свежие следы. Глубокие, чёткие отпечатки гусениц. Ледяная игла прошла от копчика до затылка. Значит, не спал. Он действительно уже проезжал здесь. И уехал отсюда… чтобы каким-то немыслимым образом вернуться сюда же, но будто с чёрного хода.

Сжав челюсти, он доехал до того места, где следы, по идее, должны были привести его обратно к башне и селу. Остановился, взял мощный фонарь-«летуна», вышел. Следы вели по дороге, были ясны и недвусмысленны… и обрывались. Резко. Чётко. Будто трактор здесь не развернулся, а… телепортировался. Грунт после последнего отпечатка был нетронутым, гладким. Ни намека на разворот, на пробуксовку, на что бы то ни было.

«Не может быть… Может, задним ходом? Отъехал задним ходом и не заметил?» – мысль была отчаянной и глупой. Он сел за рычаги, тщательно, как на параде, повёл машину вперёд. Всматривался в каждый метр. Вот снова приближается знакомая балка, вот должен показаться силуэт башни… Сердце забилось чаще.

И снова – тот же сбой. Не прыжок, не провал. Просто мгновенная, бесшумная замена декораций. Башни нет. Огней нет. Он снова катит по противоположному склону балки, в двух с лишним километрах от села. Только теперь он заметил деталь: звёзды на небе стояли чуть иначе. Не сильно, но та знакомая с детства россыпь Большой Медведицы была смещена, будто кто-то слегка провернул небесную сферу.

В этот раз из кабины он выпрыгнул. Паника, густая и липкая, подступила к горлу. «Бес… бесовщина! – прошипел он в темноту, и древнее, суеверное слово прозвучало здесь ужасающе уместно. – Играются, стервецы!» Он достал флягу, отпил, плеснул воды в лицо. Не помогло. Время шло. Часы показывали глубокую ночь. Он уже несколько часов метался по этому клочку степи, как мышь в лабиринте. Село было так близко, что он слышал редкий лай собак и даже улавливал запах дыма из печей, но добраться до него не мог. Это был замкнутый круг, петля, затянутая на самой границе между домом и безликой далью.

Собрав остатки воли, он проверил трактор. Всё в норме. Двигатель слушался. Он ущипнул себя за руку до боли – не сон. «Тихо. Внимательно. В последний раз».

Он повёл «ДТ-шку» медленно, как на минном поле. Вот снова подъём. Вот впереди, в свете фар, должен появиться ржавый остов башни. И вот он появляется. И перед колёсами – те самые, обрывающиеся следы. В груди всё сжалось. Инстинкт, древнее страха, закричал: «Беги! Прорвись!» Он вдавил педаль газа до упора. Дизель взревел, трактор рванул вперёд, подпрыгивая на кочках.

И провалился в молчание.

На миг свет фар погас, будто поглощённый чернотой, а потом зажегся снова. Но освещал он уже не дорогу. Трактор катил по ровной, невозделанной степи, левее западной окраины Давыдовки. А дороги сюда, в принципе, не существовало – только целина да старые межевые столбики. Он не мог сюда попасть, не вспахав на своём пути борозду. Но борозды не было. Позади оставалась лишь утоптанная гусеницами трава. Словно его аккуратно подняли и перенесли сюда по воздуху, минуя пространство и логику.

На этом всё кончилось. Решимость, злость, надежда – всё испарилось, оставив после себя пустоту и леденящее, животное понимание: тут что-то не так. С ним. С миром. Он заглушил двигатель, выключил фары и, не глядя на трактор, побрёл прочь, к дрожащим вдалеке огням села. Спиной он чувствовал, как в непроглядной темноте остаётся его «ДТ-75» – немой, чужой, ставший частью этой неправильной, сломанной геометрии ночи. Шёл, спотыкаясь о кочки, и в голове, как заевшая пластинка, крутился один вопрос: «Где же я разворачивался? Или и впрямь не разворачивался вовсе?»

Утром, отсыпаясь в своей постели, он ещё надеялся, что это был страшный сон. Но скептическое лицо напарника, выслушавшего его историю, всё расставило по местам. Они пошли к башне вместе. Следы были на месте. И их внезапный, необъяснимый обрыв – тоже. Практичный напарник долго молчал, глядя на эту аномалию, потом хмыкнул: «Ну, Саш… Глюк, наверное. Устал ты». Но в его глазах не было насмешки. Был тот же самый, знакомый Александру Васильевичу холодок недоумения и тихого ужаса.

С тех пор Александр Васильевич объезжает ту балку и башню за километр. Даже средь бела дня. Он так и не нашёл ответа. А местные старики, если спросить, качают головами: «Место там… с подвохом. Не всегда, а как придётся. Словно дверь там, в другой такой же мир, только пустой и без дорог. Иногда она приоткроется…» Но дверь та не ведёт ни в прошлое, ни в будущее. Она ведёт в сторону. В параллель. Где всё почти так же, но нет твоего дома за поворотом. И хорошо, если вытолкнет обратно. Степь – она живая. И у неё, как у всякого живого существа, бывают свои, необъяснимые шрамы, свои складки на теле. И в эти складки лучше не попадать.

Рассказ по истории из жизни Александра Васильевича из Волгоградской области.

Непостижимые игры разума или перемещение во времени

Память – не всегда надёжный страж. Она ревниво хранит не громкие даты, а странные обрывки: запах клея в определённый полдень, тень от ветки на стене класса, внезапную тяжесть в воздухе. Эти осколки годами лежат без дела, пока однажды не складываются в зеркало, глядя в которое, видишь не своё отражение, а пропасть. И понимаешь, что-то давнее, незначительное событие вовсе не было незначительным. Оно было точкой схождения. Местом, где миры, разделённые годами, на мгновение прикоснулись друг к другу.

Всю жизнь почему-то помнил одно событие, которое произошло со мной, когда я малым пацаном учился во втором классе. Вроде бы, незначительное, но вот засело в памяти, и периодически вспоминалось. При этом всегда мучил вопрос: «Зачем я это помню?» И лишь спустя пятьдесят лет, я кажется, получил на него ответ. Довольно неожиданный, невероятный, и он породил другие вопросы, на которые у меня нет ответов.

Помню в тот день, перед началом уроков учительница сказала нам: «Дети, сегодня в школу приедет комиссия. Прошу вас, когда придут с проверкой, ведите себя хорошо, сидите ровно и не отвлекайтесь». Воздух в классе в тот день казался особенным – напряжённым, словно перед грозой. Двери в класс были открыты. Я старательно прописывал буквы в тетрадке. Рука уже затекала от усердия, а в голове гуляли посторонние мысли – о новом мяче, о вчерашней драке за гаражами. Тут, меня в бок начала толкать девочка – соседка по парте, и шептать: «Смотри, смотри». Я от неожиданности вздрогнул, выронил ручку, которая покатилась по парте и свалилась на пол. Внутри всё екнуло от досады. «Вот чёрт… Теперь ползать под партой, как червяк, перед всей комиссией. Из-за этой ябеды!» Нагнулся, чтобы поднять, а ручка закатилась под сидение впереди стоявшей парты. Кое-как достал. В ушах стучала кровь, а снизу, из-под парты, донесся обрывок чужого разговора из коридора, мужской, спокойный голос: «…Какой светлый класс…» А, вот на дверь, так и не смог посмотреть. Вернее, глянул, но уже после того, как всё закончилось.

Во время перемены только и разговоры были о том, кто, что видел. Мне сказали, что через открытую дверь в класс заглянул один мужчина из комиссии. И он был очень похож на меня. Все спрашивали не является ли он мне родственником.

Но я ничего не мог ответить, поскольку никого не видел. Да и не было у нас родственника, который мог прийти в школу. К тому же у меня не было желания говорить, к тому моменту чувствовал себя нехорошо: накатила странная усталость, не похожая на обычную сонливость. Это было ощущение пустоты, будто из меня вынули какую-то важную, горячую деталь и оставили остывать. Звуки вокруг стали приглушёнными, а цвета – тусклыми, словно кто-то прикрутил ручку яркости у всего мира. и потом весь день прошел словно в тумане. Даже учительница заметила моё состояние, подошла, поинтересовалась, не заболел ли я.

Вот и всё что было. Ничего необычного, но почему-то периодически вспоминался этот случай. К сожалению, жизнь быстро проходит: года стремительно летят, только успевай их отсчитывать. Прошло пятьдесят лет.

Однажды приснился мне яркий сон, такой реалистичный, что не поймешь – сновидение это или явь. Вижу себя в составе комиссии, которая двигается по коридорам нашей школы. Ноги в дорогих туфлях стучат по знакомому, до боли родному кафелю. Я ощущаю тяжесть взрослого тела, непривычную свободу движений на этих детских просторах, и лёгкое головокружение от дежавю, которое нарастает с каждым шагом. Поднимаемся по лестнице, поворачиваем направо в рекреацию, освещенную весенним солнцем. Одна дверь открыта. Я заглядываю в неё… И тут начинает прокручиваться картинка события, которое произошло много лет назад, только вижу я это всё с другой стороны, глазами взрослого мужчины.

Возле доски стоит моя учительница, за партами сидят дети, мои одноклассники, и тут я увидел, себя – восьмилетнего мальчишку! Сердце в груди споткнулось и замерло. Нет, это не просто похожий ребёнок. Это я. Я узнавал каждый жест, ту самую дешёвую рубашку в мелкий синий горошек. Разум отказывался верить, цепляясь за спасительную мысль о галлюцинации, но в животе ледяным комом стояла абсолютная, животная уверенность. Все дети повернулись в мою сторону, а я не смотрю. Соседка по парте толкает меня в бок, ручка падает на пол… И тут меня охватывает отчаяние. Я, взрослый, стою в дверях и понимаю, что сейчас произойдёт. Мысленно я уже кричу тому мальчишке, тому самому себе: «Оглянись! Хоть раз в жизни оглянись! Ты увидишь меня!» Но законы этого странного спектакля неумолимы. Я знаю, дальше произойдет, и вне во сне так стало обидно, что я малой так и не посмотрел на двери. И тут сон прерывается…

Вот что это было? Непостижимые игры разума или всё-таки что-то другое, например, перемещение во времени и пространстве? Для чего со мной это всё произошло? Проснувшись в холодном поту, я уже не сомневался: это было не сновидение. Слишком плотной, слишком реальной была плоть тех воспоминаний. Мальчик слышал мой голос. Я видел мальчика. Мы существовали в одной точке, разделённые полувеком, но связанные непостижимым образом. Это была не петля времени. Это было её эхо, которое, как известно, иногда опережает звук. «Если у тебя есть фонтан, заткни его; дай отдохнуть и фонтану», – шутил Козьма Прутков. Но что делать, если твой личный фонтан времени дал течь, и прошлое хлынуло в настоящее, смывая все привычные границы? Будет обидно, если я так и не узнаю ответов на эти вопросы…

Теперь я знаю, зачем помнил. Память была не хранилищем, а антенной, всю жизнь настроенной на тот единственный, искажённый частотой пятидесяти лет, сигнал из самого себя. Ответ, который я получил, оказался хуже любого вопроса. Потому что он доказывал: самые важные встречи в нашей жизни порой происходят с нами самими. И проходят, так и не состоявшись.

Рассказ написан по мотивам истории, которой поделился читатель с ником ССС.

Спустя 13 лет или невероятный случай, которому нет логичного объяснения

Ностальгия – это не просто тоска. Это фантомная боль о прошедшей жизни. Ты уезжаешь, а кусок твоего мира, оставшийся там, на родине, медленно мумифицируется в памяти, превращаясь в идеальную, хрупкую икону. И страшнее всего – не измена этим воспоминаниям, а мысль, что, вернувшись, ты не впишешься в оставленную когда-то нишу, что твоё место заросло быльём, а ты сам стал чужим в собственном прошлом.

Так уж вышло, помотала меня судьбинушка по белу свету. Из-за всех этих разрушительных перемен в стране, начатых в горбачевскую перестройку и продолжившихся в лихие 90-е года, мне долгих 13 лет не суждено было побывать на своей малой родине.

За эти долгие годы моя душа истосковалась по милым с детства местам: на чужбине часто снились родные, привольные просторы, знакомые тенистые улочки нашего поселка, детские и школьные друзья. Порою щемящая тоска так сильно сжимала сердце, что комок подкатывал к горлу, того и гляди, горькая слеза побежит по щеке. Однажды появилась мысль, что когда всё-таки смогу посетить отчий дом, то буквально буду целовать милую землицу возле родимого порога.

И вот, наконец-то свершилось! Мы едем домой! Таможенные формальности завершились. Поезд, мерно постукивая колесами на стыках рельс, пересек государственную границу, а я прильнула к широкому окну: «Ну, здравствуй Родина!» За стеклом мелькали знакомые и одновременно чужие пейзажи. Те же леса, те же поля, но с новыми, кричащими рекламными щитами, со станциями, покрашенными в другие цвета. Сердце рвалось навстречу прошлому, а глаза фиксировали настоящее, и между ними зияла трещина в целых тринадцать лет.

Потом несколько часов с упоением наслаждалась созерцанием родных просторов: всё никак не могла наглядеться, словно жаждущий – напиться. Лишь опустившаяся на землю ночная мгла, прервала мое увлекательное занятие.

Под утро на ж/д вокзале пересели с фирменного поезда на пригородную электричку, которая должна была нас довезти до областного городка. Вагон встретил нас спёртым воздухом, пропитанным табачным запахом, металла и сырости. Было шумно, душно, по провинциальному безалаберно – и от этого до слёз знакомо. Осталось немного, около двух часов пути, и мои многолетние странствия закончатся. Ну, или может, приостановятся, это, как в дальнейшем карта судьбы ляжет. Я сидела, прислушиваясь к стуку колёс, и внутри была не радость, а какое-то оцепенение, будто я подходила к порогу, за которым могло оказаться что угодно, даже пустота.

На одной из узловых станций с озябшего перрона в душный вагон хлынула шумная суетливая толпа пассажиров. Люди, возбужденно гомоня, стали рассаживаться на свободных местах. Было прохладное осеннее утро начинающегося буднего дня и многие пассажиры в этот ранний час добирались на опостылевшую работу.

Последними в салон вагона зашли 4 женщины, которым было уже давно, очень давно не 17 лет. Разместились рядом, через проход напротив нас. Они сразу привлекли мое внимание своим поведением, внешним видом – одежда, бижутерия, обувь, сумки, вычурные прически, всё это соответствовало уже далеким 80-м годам. Но не как стилизация, а с пугающей аутентичностью: потёртые лаковые клатчи, кричащие пластмассовые серьги-гроздья, куртки из искусственной кожи с немыслимыми нашивками. Они были не просто одеты по старой моде. Они выглядели так, будто только что сошли с экрана телевизора образца 1986 года, не прожив ни дня в нашей реальности.

И тут же у меня возникло странное чувство, ранее неизведанное. Словно кто-то вывернул меня наизнанку и облил ледяной водой. По спине пробежали мурашки, в ушах зазвенела тишина, отсекая посторонний шум. Воздух вокруг них казался гуще, плотнее, чуть мерцающим, как над асфальтом в зной. Его упрощенно можно описать следующим образом. Будто бы кто-то невидимый достал с полки видеокассету с записью незамысловатого фильма, либо спектакля, и поставил его для просмотра на большом экране, в качестве которого выступало соседнее купе.

При этом сюжет хорошо знаком, все действия и реплики героев известны наперёд. Заранее знаю, что всю дорогу без умолку будет болтать крашеная кудрявая, при этом хитро щурить глазки, и постоянно поправлять непослушный завиток. Остальные попутчицы будут внимательно слушать рассказчицу и одобрительно кивать. Я даже заранее знала слова, которые словно за суфлером за мной повторяла «птица говорун». «И сейчас, – пронеслось в голове, – она скажет про тёщу и арбуз на рынке». И через секунду её голос, слегка сиплый от утренней хрипоты, произнёс именно эти слова.

Всё это продлится целый час. В какой-то момент, женщины утолят жажду газировкой «Дюшес». Через одну остановку, к ним подсядет возрастная пара: мужчина, надвинув на глаза серую кепку, будет дремать, а его спутница, будет на спицах вязать детский носочек и слушать неутомимую болтушку. Вскоре у мужчины из руки выпадет газета, свернутая в трубочку.

Это так взволновало меня, что тут же рассказала о своих чувствах своим спутникам. «Ты что, Ларис, спала плохо? – пожал плечами муж. – Мало ли болтливых баб в электричке». «Совпадение, – буркнул сын-подросток, не отрываясь от плеера». Их голоса звучали как из-за толстого стекла. Они видели просто четырёх немолодых женщин. Я же видела призрак. Призрак самого обычного дня из канувшего в Лету прошлого, материализовавшийся с пугающей точностью. Они, конечно, подивились, но было видно, что не поверили.

А потом… всё так и произошло, словно по писанному. Я сидела, таращила на этот женский квартет удивленные глаза, а они любезно крутили для меня свой дежавюшный спектакль. Каждая деталь была на своём месте: бутылка с жёлтой жидкостью и надписью «Дюшес», появление пары на нужной остановке, розовый носочек на спицах, газета-трубочка, выскользнувшая из ослабевших пальцев и упавшая с мягким шуршанием на пол. Это была не жизнь, а её идеальная, бездушная реконструкция.

Всю дорогу не могла понять, как такое возможно. Помнится, еще подумала, может быть, я их уже однажды видела, когда в последний раз много лет назад приезжала домой? А сейчас, всё повторяется вновь? Хотя, очевидно же, что не может всё повторится в точности, в плоть до мелочей – газировка, пожилая пара, детский носочек, упавшая газета. «Если на клетке со слоном прочтёшь надпись «буйвол», не верь глазам своим», – вспомнился мне вдруг мудрый афоризм. А если перед тобой разыгрывается реальность с надписью «прошлое»? Чему тогда верить? Разуму, который кричит о невозможном, или глазам, которые видят каждую ниточку на кривом свитере этой вязальщицы?

Ну, ладно, в пригородах всегда так из года в год люди на постоянную работу ездят и даже стараются на одних и тех же любимых местах добираться. Если предположить, что это их любимый вагон, то как я опять умудрилась заранее в него сесть, через 13 лет? Да и просто не верится, чтобы за долгое время каждая из них свой облик не поменяла, чтобы одежда и обувь не износилась, и те же самые причёски сохранились. Да и очевидно, что постареть они должны были…

Теперь, спустя годы, у меня есть лишь гипотеза. Что если время – не река, а многослойный пирог? И бывают места-«шумы», где слои иногда сползают, накладываются друг на друга. Я, измотанная тоской и долгой дорогой, с обострённым, голодным до родных примет восприятием, ненароком «настроилась» не на тот день, а на тот самый, тринадцатилетней давности, слой. И он на мгновение проступил сквозь ткань сегодняшнего дня, показав мне не призраков, а живых людей – но из чужого для меня теперь времени. Они ехали на свою работу в свой 1988-й год. А я была призраком из будущего, который видел их, но не мог быть увиденным. Мы были друг для друга тенями, скользящими по разным сторонам треснувшего зеркала.

Вот такое странное де-жа-вю…, которому нет никакого логичного объяснения. Или объяснение есть, но оно слишком неудобно, слишком ломает привычную картину мира. Оно предполагает, что прошлое не уходит. Оно где-то здесь, рядом, просто невидимо. И иногда, в щели между мирами, можно услышать смех, доносящийся из ниоткуда, и звон бутылки из-под газировки «Дюшес», которую уже много лет как не выпускают в таком виде.

Рассказ по мотивам истории, которой поделилась Лариса С.

Перемещение в пространстве и времени – существует. Я сам через это прошел.

Мы живём в хрупком убежище, которое сами себе выстроили из распорядка дня, привычных маршрутов и показаний часов. Мы верим в прочность его стен, пока однажды не споткнёмся на ровном месте – и не провалимся в подвал мироздания, где наши законы не работают, а время течёт иными реками.

Кто бы что ни говорил, но я верю, что окружающий нас мир устроен не совсем так, каким представлен человечеству. Я знаю, что существует возможность перемещаться во времени и пространстве. И моя твердая уверенность в этом опирается на личном опыте. Однажды произошло невероятное событие, которое позволяет так утверждать.

Сразу предупреждаю, что, когда это приключилось, я был здоров, в светлой памяти, и кристально трезвый. А то некоторые умники, услышав эту историю, сразу начинают ухмыляться, да заявлять, что мол, ко мне наведалась известная им белочка. Угу, размером с откормленного барсука. В общем, скептики могут сколько угодно потешаться, однако это не отменяет факта случившегося.

А дело было лет десять назад. Летом. Пригожим июльским утром. Я жил со своей семьей в чудом сохранившейся деревушке. Мотался, как и большинство земляков, по вахтам. Этим в основном здесь все и жили, ибо в деревне работы почти не было, только два фермерских хозяйства, да личное подворье. Некоторые держали пасеки. Кто-то по осени на болотах клюкву собирал, да сдавал заготовителям. Жизнь тут текла по расписанию "вахта-дом-вахта", вязкая, предсказуемая, как будто кто-то тупо перематывал одну и ту же плёнку.

Зато места у нас были привольные, красивые. Недалеко от околицы несла свои чистые воды тихая речушка, с невысокими берегами, поросшими зарослями зелёного тальника. А в окрестностях деревни раскидывались сенокосные луга, да бескрайние смешанные леса, на севере – в основном, непроходимые болота. Это был не просто пейзаж. Это был древний, самодостаточный мир, дышавший смолой, мхом и тишиной такой густой, что ею можно было подавиться. Он терпел наше присутствие, но не замечал его. Поблизости от нас населенных пунктов не было шибко много. До ближайшего поселка, расположенного в соседнем районе, расстояние составляло более десяти километров.

Частенько мне приходилось наведываться в этот поселок, там были почта, пекарня, магазины, мастерские, АЗС. В общем, некоторые блага цивилизации. Да и родня тут жила, много друзей, приятелей. В основном добирался туда по лесным проселкам на попутках, в теплое время года на велосипеде, но, порой и пешочком приходилось пройтись. В этом случае на дорогу тратил по времени в среднем 2,5 часа. Этот путь был вбит в подкорку: вот здесь всегда лежала знакомая коряга, тут с обрыва к воде вела узкая тропка, а за этим поворотом в воздухе всегда витал сладковатый запах цветущего иван-чая. Были свои вехи и приметы, как в учебнике географии собственной жизни.

Как правило, выходил в путь с утра, чтобы все намеченные дела за день порешать и домой засветло вернуться. Надо ли говорить, что этот путь мне был хорошо знаком? Как говорится, с завязанными глазами без проблем прошел бы. И другого нормального пути здесь не было, только если пробираться через лесную чащобу и болота, но на это уходило времени значительно больше.

Вместе с тем именно на этой лесной дороге, соединявшей нашу деревню с поселком, со мной произошло непонятное, что-то связанное с искривлением пространства и времени.

Уже не помню, зачем я в тот раз в поселок направился, что-то по хозяйству нужно было. Да, впрочем, это и неважно. Было доброе утро, небо ясное, однако на востоке кучковались облака.

Плотно позавтракал на дорожку. Перед выходом по привычке глянул на часы – половина восьмого, глянул в телефон – то же самое время, зарядка –полная батарея. Взял рюкзак и вышел во двор. Намеревался отправиться в путь на велосипеде, однако его на месте не оказалось. Вспомнил, что мой младший пацан собирался поутру с друзьями на речку порыбачить. Значит, на велике укатил, а батьке теперича придётся топать пешком. Ну, да ладно, прогуляюсь, чай не впервые.