Загадки времени пространства

Он согласился довезти нас до нашего посёлка. Пока ехали по знакомой, казалось бы, дороге, я, чтобы разрядить неловкость, спросила: «А скажите, дедушка, то озеро в лесу, с соснами поваленными, как называется? Очень уж красивое место».

Он обернулся ко мне, и в его глазах я увидела уже не сомнение, а неподдельное недоумение. «Какое озеро, милая? Тут никаких озёр нету. Я тут семьдесят лет живу, каждый кустик знаю. Леса есть, овраги есть, а озёр – отродясь не было».

У меня похолодело внутри. Мы умолкли до самого конца пути. На прощание дедок, видимо желая как-то успокоить двух, на его взгляд, слегка тронувшихся баб, сказал: «Да вы небось на этом берегу грибы-то и собирали. Загулялись, и показалось вам всё».

Мы поблагодарили его и вышли. Стояли у своего забора, глядя на знакомый домик, и не чувствовали облегчения. Только глубокое, леденящее недоумение. В тот же день мы с соседом-дачником переплыли на моторке на левый берег. Наша лодка, старая и верная, спокойно стояла там, где мы её оставили утром, в зарослях ивняка.

Мы с свекровью ещё не раз пытались найти логику в произошедшем. Чертили на бумажке схемы, вспоминали каждый шаг. Всё сходилось только к одному абсурдному выводу: мы каким-то непостижимым образом переместились через Волгу, не пересекая её. И наше путешествие закончилось на том же берегу, откуда началось, но в другом месте.

С тем же упорством мы пытались найти то озеро. Ходили в леса на правом берегу, спрашивали старожилов. Ответ был один: никаких озёр с поваленными соснами тут нет и никогда не было.

Вот такая история. Мистическая «переправа» через великую русскую реку. Иногда я думаю: а что было бы, если бы мы тогда, у того чёрного зеркала воды, решили не идти дальше, а остаться? Или попробовать обойти озеро с другой стороны? Привело бы оно нас обратно в наш привычный лес, или куда-то ещё? Но нет ответа. Есть только память о зеркальной глади несуществующего озера, о сказочных соснах-великанах и о тихом ужасе перед простой, неопровержимой истиной: иногда тропа может вывести тебя не туда, куда должна. А куда – не знает никто.

Рассказ по мотивам истории, которой поделилась Виталия В.

Как я провалилась в прошлое. История, в которую трудно поверить

Верить в это было невозможно. А не верить – предательством по отношению к собственным глазам, коже, нервам. Иногда ткань мироздания снашивается, истончается в конкретной точке, и сквозь прореху можно на миг увидеть подкладку бытия. Не призрак, не сон – а иную изнанку, живую и дышащую.

Этот удивительный случай произошел со мной десять лет назад, когда по воле случая оказалась в старой деревушке, расположенной в довольно живописной местности. Место это было таким тихим, что звенело в ушах. Тишина здесь была не отсутствием звука, а самостоятельной, плотной субстанцией. Тут посреди лесов и полей крепко спят усталые пологие холмы, между ними несёт свои чистые воды тихая речка. Плавные изгибы её невысокого берега поросли старыми ракитами и зарослями камыша. Воздух, сладкий от луговых трав и речной сырости, казался густым, как сироп.

Когда-то давно люди облюбовали эти красивые места, поставили на холмах поселение, жили-поживали, добра наживали. И даже представить себе не могли, что когда-то здесь все придет в унылое запустение. Но их жизнь, их споры, их праздники и будни вросли в эту землю.

В этой деревушке у моей хорошей подруги есть «родовое имение» – маленький домик, в котором она в далеком и счастливом детстве проводила летние каникулы. Домик был похож на добрую, сгорбленную старушку: низкий, с покосившимися, но ещё крепким срубом, с окошками, в которых отражалось небо. Войдя внутрь, ты попадал не просто в помещение, а в капсулу ушедшего времени. Воздух пах не пылью, а историей: запахом отдраенных когда-то полов, сушёной мятою, застоявшимся теплом русской печи и лёгкой горчинкой прошлого, которое не вернётся. Пол под ногами тихо вздыхал и скрипел точно по нотам, вспоминая шаги ушедших нескольких поколений. Там родились и выросли её бабушка, тетки и мама. Там всё – «целый сонм воспоминаний и дум», как поет А. Розенбаум. Для подруги этот дом был живым альбомом, наполненным запахами печенья, звуками бабушкиных сказок и теплом старой печки. Для меня же он был просто точкой на карте угасания.

В прежние времена в деревне было многолюдно и шумно, а нынче стало – тихо и грустно. Целые улицы домов стоят, уныло глядя на белый свет, своими пустыми оконными проемами. Эти тёмные провалы окон казались слепыми глазницами, в которых застыло недоумение: куда все подевались? Изредка попадаются грустные домики с заколоченными ставнями. Кажется, они тревожно спят, в ожидании лучших времен. Но, вряд ли смогут дождаться пробуждения в светлом будущем. Их сон похож на летаргический – без сновидений, без надежды на пробуждение. Этой деревне, как и многим другим, уготована печальная судьба – бесследно кануть в лету. К большому сожалению, такая печальная картина сейчас в глубинке почти по всей матушке-России. Это не красивая меланхолией. Это тихая агония места, которое медленно, день за днём, возвращается обратно природе, стирая следы человека.

Постоянных жителей в деревне уже почти не осталось. Зимой лишь из нескольких печных труб тянутся ввысь струйки дыма. Тонкие, сиротские струйки. Летом бывает чуть повеселее, когда из города приезжают дачники, наследники жителей погибающей деревни. Но их веселье временное, привозное, как консервы в их сумках. Оно не оживляет деревню, а лишь подчёркивает её нынешнюю роль – декорации для ностальгии.

И вот в ласковом июле подруга предложила мне съездить с ней за компанию в деревню, отдохнуть несколько дней в дали от городской суматохи, на лоне матушки природы. «Подышим свежим воздухом, – сказала она. – Настоящим, вкусным». Я согласилась, ожидая скучноватого, но мирного уединения среди книг и чая.

Нас привез на машине мой супруг, выгрузил вещи, продукты и уехал обратно в город. Машина умчалась, взметнув облако пыли, и когда оно осело, нас накрыла та самая, звенящая тишина. Вскоре выяснилось, что в нашей половине деревни мы с подругой остались вдвоем; да внизу, возле источника вкусной родниковой воды, несколько домов радовались жизни детским гомоном, да яркими цветами, высаженными под окнами в палисадниках. Но эти островки жизни лишь оттеняли общую пустоту.

Спустя сутки, прекрасным тёплым вечером, мы с подругой сидели на открытой веранде, о чем-то беседовали, попивая душистый чай, любовались сиреневым закатом. Небо было похоже на акварель: сиреневое, розовое, золотое. Воздух тёплый, неподвижный, напоённый запахом скошенной где-то вдали травы и дымком от уголька в мангале. Было мирно и благостно до скуки. Я сидела в плетёном кресле, и в голове, освобождённой от городского гула, мысли текли вязко и лениво. Я смотрела на тень, ползущую от колодца, и чувствовала себя не гостем, а почти что посторонним наблюдателем, случайно заглянувшим в чужой, остановившийся кадр киноплёнки. «Истина, – вспомнился вдруг афоризм, – в целом светло, да частей не видать». Вот и я не видела целого, застыв в своей частной, мелкой скуке. Я потянулась к глиняной маслёнке, палец уже коснулся прохладного края…

И вдруг… оказалась на шумной улице.

Переход был мгновенным, как щелчок выключателя. Но не электрического, а того, что находится в самой сердцевине восприятия. На долю секунды мир сплющился, вывернулся, превратившись в абстрактную вспышку цвета и гула, и тут же снова собрался – но уже по иным чертежам. Не было ни головокружения, ни потемнения. Был просто сначала один кадр, и сразу – другой. Тишину веранды разрезал, разорвал, раздавил плотный, густой клубок звуков: мычание, скрип телег, детский крики, оклики, лай, топот копыт. Звуковая волна ударила с такой физической силой, что я отшатнулась.

Что за наваждение! Стою, озираюсь, пытаюсь понять, что со мной произошло. Где я? Тело помнило удобство плетёного кресла, но ноги стояли на утоптанной, тёплой от солнца земле. В руке вместо лёгкой маслёнки – ничего, пальцы сжали пустоту. Инстинктивно я сунула руку в карман джинсов – найти телефон, якорь своей настоящей жизни. Карман был пуст, остался на столике веранды. И этот бытовой, крошечный ужас переполнил чашу: я не дома. Я – не там. А где?

Да это же та самая деревня! Только совсем другая, живая: здесь тоже вечер, но не сиреневый, а золотистый, пыльный, пропитанный запахами навоза, сена и парного молока. Возле открытых калиток стоят женщины в цветастых платьях и фартуках, встречают с пастбища стадо. «Васька, не гони, а то захромает!» – пронеслось над головой. «А у тебя, Глафира, крынка-то подойная цела?» – донёсся с другого двора окрик. Слышу, как ближайшая хозяйка кричит хриплым, пробивным голосом: «Марта, Марта! Топай сюда, оглашенная!». Её лицо, обветренное, было полно такого конкретного, простого жизненного нетерпения, которого не бывает в моём мире. И тут рядом со мной проходит флегматичная корова. Да так близко, что я отчетливо почувствовала запах и тепло проплывающего мимо черно-белого бока. Её крупное, тяжёлое тело излучало животную силу и спокойствие. Шерсть была влажной от пота, и от неё пахло травой, навозом и жизнью, настоящей, нестерильной.

Следом за стадом, ребятишки, замурзанные, босоногие и веселые, гонят домой с речки стаю гомонящих гусей. Они прошли мимо, не глядя на меня. А немного поодаль идет белобрысый парень в выгоревшей на солнце рубахе навыпуск, ведёт на поводу гнедую лошадь. Лицо у паренька вытягивается, явно от удивления. Его взгляд, ясный и прямой, уткнулся в меня. Он увидел меня. Не сквозь меня, а именно меня – чужую, нелепую, в моих городских джинсах и яркой футболке, смотанных волосах. В его глазах было чистое, немое изумление деревенского человека перед диковинкой. И не только изумление. Там промелькнула тень суеверного страха. Я была для него не призраком – призраков здесь, наверное, знали в лицо. Я была чужаком. Незнакомкой в диковинных нарядах, появившейся из ниоткуда посреди его улицы. Его рука непроизвольно дёрнула повод, и лошадь фыркнула. Ну да, мой современный наряд точно отличается от одежды жителей того времени. И я это хорошо понимаю. Я была пришельцем. Не в будущем, а в их настоящем. И это было самое жуткое ощущение.

Мною овладевает легкая паника, сердце забилось частой, мелкой дробью где-то в горле. Мысль была одна: «Назад. Мне не место здесь. Это неправильно». «Бди! – пронеслось в голове чужой, книжной мудростью. – В одну реку не войти дважды, а уж вылезти из неё и подавно». Нужно было обратно в свою «реку», и немедленно. Я оглядываюсь, замечаю проход меж домами, ту же самую щель между двумя покосившимися избами, что видела и со стороны веранды, только теперь избы эти были крепкими, с дымком из труб, с прибитыми к ставням конскими подковами «на счастье». Быстро направляюсь туда, почти бегу, спотыкаясь о колею, чувствуя, как на мою спину ложится уже не один, а несколько тяжёлых, настороженных взглядов уже других оборачивающихся жителей. Собачий лай, секунду назад беспечный, оборвался, перешёл в глухое, тревожное ворчание.

И тут же оказываюсь за столом с масленкой в руках – совершенно ошеломленная! Щелчок. Тот же самый. Грохот жизни сменился нашей тишиной, но теперь она казалась искусственной, натянутой, как плёнка. В руке снова была холодная глина маслёнки. Сиреневый закат всё так же висел над крышами. Подруга смотрела на меня, доливая чай. «Ты чего замерла?» – спросила она.

Я опустила маслёнку. Рука дрожала.

Подруга выслушала мой сбивчивый рассказ, головой покачала – но и только. Не поверила. «Солнечный удар, – решила она. – Или просто оторвалась от действительности. Слишком тихо тут, впечатлительная ты наша». В её глазах читалась не тревога, а снисходительная забота. Мир для неё был прочен и непоколебим. Но я-то это всё реально видела! Только не могу понять и объяснить, как всё это произошло. Может и наваждение, а может, что-то другое. Может, я на миг сумела расслышать не тишину, а само эхо этого места. Эхо, которое хранит не звуки, а сами образы, отлитые из когда-то прожитых здесь жизней, из тысяч таких вот обычных вечеров. И для того, чтобы его услышать, нужно всего лишь на миг выпасть из своего времени – что я, по счастливой или несчастливой случайности, и сделала.

Этот случай нельзя списать на сон или галлюцинацию. Галлюцинации расплывчаты, а тут всё было до болезненной чёткости: шершавая кора дерева у колодца, которую я машинально задела плечом, песчинки на губах от поднятой ветром пыли, жилистая рука женщины, поправляющей платок. Слишком много деталей, которые не придумаешь.

Я думаю, есть места, где время – не прямая линия, а своеобразная напластованная порода. Представь лук. Год за годом, слой за слоем. Каждый прожитый день – тончайшая плёнка, пропитанная запахами, звуками, эмоциями. Обычно мы видим только верхнюю, засохшую шелуху – настоящее. Обычные дни, полные простых забот, радостей и усталости, не исчезают бесследно. При определённом стечении обстоятельств – особой тишины, открытого, восприимчивого состояния души (возможно, той самой лёгкой скуки и отрешённости), когда внутренний «шум» современного человека стихает, – можно на мгновение «проскочить» в один из этих слоёв. Не в прошлое как таковое, а в его живой слепок, в его энергетический оттиск.

Это не был призрак. Это была сама жизнь, когда-то кипевшая здесь. И моё появление там было таким же аномальным явлением для того мира, как и его проявление – для моего. Мы друг для друга были призраками. Я была для них внезапной трещиной в обыденности, дурным сном наяву. А они для меня – жутким и прекрасным доказательством того, что мир куда теснее, чем мы думаем, и границы его зыбки. И щелчок этот, этот переход, – он работает в обе стороны. Страшно подумать, что кто-то из них, в своём ровном, прочном мире, мог в тот миг увидеть очертания нашей пустой веранды и моё полупрозрачное, искажённое ужасом лицо в сумерках.

Теперь я смотрю на любую старую деревню, на любой заброшенный дом иначе. Пустота – обманчива. За ней может бушевать целый мир, просто недоступный нашему обычному восприятию. И иногда граница этого мира истончается. Не для того, чтобы напугать, а просто напомнить: ничто не исчезает совсем. И каждый вечер, каждый рассвет, прожитый когда-то с любовью или со слезами, навсегда остаётся частью этого места, ждущей своего зрителя. Случайного, изумлённого, потрясённого зрителя из другого времени.

Рассказ по мотивам истории, которой поделилась читательница с ником – Ушедшая от дел.

Место, где время болит

Трагедия – это не только печальная дата в календаре и цифра в сводке происшествий. Это – шрам от раны. И этот шрам может быть не только на теле и в душе, но и на земле, в воздухе и, как выясняется, на самой ткани времени, что покрывает место трагедии. Иногда, при особом стечении обстоятельств – годовщины, погоды, душевной восприимчивости – этот шрам может воспалиться. И тогда он начинает сочиться не кровью, а последними секундами жизни погибшего, предлагая случайному человеку прожить их вместо того, кто уже не может ничего чувствовать.

Однажды в юности я столкнулась с чем-то невероятным, необъяснимым, мистическим. И до жути – страшным. Это произошло давно, ещё во времена Советского Союза на месте страшной трагедии. Я тогда была ещё подростком, но пережила такое, что думаю, ни один живой человек не в состоянии позабыть.

За год до случившегося в небе над нашей деревней столкнулись два пассажирских самолёта Ан-2. Этот печальный день выжег себя в памяти всего нашего поселения. Сначала – оглушительный, разрывающий небо грохот. Потом – металлический вой-рёв, сначала один, потом другой взрыв, от которых задрожали стёкла. Затем – тишина, тяжёлая и звенящая, а после неё – чёрные столбы дыма, поднимающиеся с двух сторон от деревни, будто похоронные свечи. Один самолёт упал в поле возле аэродрома. А горящие обломки второго рухнули за нашей деревней в лесу. Никто из находившихся на борту – не выжил. Потом, спустя время, говорили, что несчастье произошло из-за стечения обстоятельств, из-за фатальной ошибки диспетчера.

Очень скоро на место прибыли соответствующие службы – милиция, скорые, пожарные, солдаты. Все оцепили вокруг, несколько дней собирали останки пассажиров и то, что осталось от самолётов. Лес вокруг того места на долгие месяцы стал другим – запретным, пропитанным запахом гари и смерти. Местные долго обходили его стороной.

Вскоре выяснилось, что в это же самое время в лесу поблизости от места падения самолета пропали местные жители – мать с девочкой, которые ходили за грибами. Их долго искали, но так и не смогли найти. Их исчезновение наложилось на авиационную трагедию, создав неразрешимую загадку. Говорили разное: то ли сгинули в огне, то ли в лесу бесследно пропали. Но факт оставался фактом: в тот адский день, кроме пассажиров и пилотов, еще две жизни растворились, не оставив и намёка на след.

И вот, спустя год мы с мамой отправились в лес за черникой, её тем летом уродилось богато. День с утра был пасмурный, но синоптики дождя не обещали. Воздух был тяжёлым, влажным, а небо – низким свинцовым потолком. Лес встретил нас гнетущей тишиной; даже птицы пели как-то вполголоса.

Наверно, в какой-то момент мы оказались в том самом месте, где год назад рухнул самолет – там была расчищенная от деревьев площадка, повсюду виднелись следы пожара. Земля здесь была неестественно чёрной, будто её прокалили до состояния шлака. Среди пепла торчали обгорелые, острые пни, похожие на чёрные надгробия. И на этом мёртвом пятаке – буйные, сочные кусты черники. Контраст был жутким, противоестественным: жизнь, проросшая сквозь пепел смерти фантастически обильно, словно сама земля пыталась заткнуть чем-то ярким чёрную дыру в своей памяти.

«Держись ближе», – сказала мама, и в её голосе звучала не просто обычная материнская забота, но и смутная тревога. Со временем, я, увлеченная сбором ягод, отошла от неё в сторону на несколько десятков метров.

В какой-то момент поняла, что пространство вокруг меня поменялось. Как уже говорила, погода с утра была ненастной, небо затянуто плотной серой пеленой, а тут резко стало солнечно. Но солнце было каким-то неправильным – оно не грело, а лишь высвечивало каждую травинку, отбрасывая от всего чёрные, как смоль, тени. Воздух замер, и в этой внезапной ясности исчезли все звуки: ни шороха, ни ветра. Была только вибрирующая, давящая тишина.

Вдруг я почувствовала себя неуютно, непривычно, даже не могу объяснить словами, что со мной стало происходить. Моё тело перестало быть моим. Оно стало чужим, непослушным. А в горле появился ком чужого, невысказанного страха. В общем, словно я – это вовсе не я, а мое сознание находится в чужом теле. И смотрю на окружающий мир не своими глазами. А местность вокруг вроде бы та, но при этом другая, только что было широкое открытое пространство, а теперь нахожусь на вытянутой прогалине, по опушке которой растут деревья. Распрямляюсь, удивленно смотрю по сторонам, и вдруг за спиной раздаются громкие звуки, переходящие в жуткий рёв, который стремительно приближается откуда-то сверху. Это был рёв разрываемого металла, воющий вихрь и оглушительный грохот, который нарастал с каждой микросекундой, заполняя собой всё вокруг.

Резко, инстинктивно оборачиваюсь и вижу несущийся на поляну горящий самолёт. Он не падал – он рушил небо, заполняя собой всё поле зрения, неся с собой волну невыносимого жара. Меня охватывает паника, хочу бежать, но не могу сдвинуться с места, словно приросла, кручу головой, но матери не вижу. И в тот же миг из меня вырывается крик ужаса – низкий, отчаянный, разбивающийся о грохот. Самолёт проносится рядом, буквально в нескольких метрах. Обдаёт волной раскалённого воздуха, который отбрасывает меня в сторону. Падаю, сильно ударяюсь всем телом об землю, в глазах темнеет, отключаюсь.

Мама долго пыталась привести меня в чувство, поливая лицо запасами воды. Я пришла в себя не сразу. Сознание возвращалось обрывками: сначала – боль в боку, потом – мамин испуганный голос, и наконец – леденящее, абсолютное знание. Я помнила всё. Запах гари в моих ноздрях был реальным. И от этого было страшно. Очень.

Мама сильно испугалась моего жуткого крика, оглянулась и видела, как я падала на землю неестественно, а словно меня откинуло. Но так и не могла понять, с чего вдруг ее дочь так раскричалась. А я на некоторое время лишилась дара речи. Только когда вернулись домой, я смогла рассказать родным о случившемся. Все, конечно, были в шоке, поначалу не могли понять, что со мной произошло.

И тут моя бабушка, которая всегда отличалась ясностью ума и смекалкой, вспомнила: «Так ведь сегодня годовщина гибели пассажиров с того разбившегося самолёта». После этих слов она долго молчала, глядя на меня, а потом тихо сказала: «Места, где случилась насильственная смерть, помнят её. Как мокрая глина помнит отпечаток пальца. Ты, внучка, в тот миг встала точно в чужой след. В след той, кто так и не вернулась из лесу. И её последняя секунда… отпечаталась на тебе». Её слова не были утешением. Они были диагнозом. Возможно, я действительно оказалась на том самом месте, где находились в момент трагедии пропавшая в тот день женщина с дочкой. И, наверно, я почувствовала то же самое, что испытал кто-то из них перед самой смертью. Скажу вам, это было жутко осознать.

После этого мама с бабушкой попросили никому постороннему про этот случай не рассказывать, сказали, что это мне может в будущем сильно повредить. «Люди боятся того, чего не понимают, – мудро заключила бабушка. – А понимать такое… дано не каждому. Носи это знание в себе. Как носят шрам, о котором стыдно рассказать».

Прошли годы, но тот случай – не как воспоминание, а как шрам на восприятии – всё время со мной. Я больше не верю, что время линейно. Я знаю, что оно может складываться в складки, в которых застревают крики, боль и последний ужасный взгляд на мир. В народе такие места называют «гиблыми» или «нехорошими». На самом деле, это – раны. И иногда, в день, когда рана ноет сильнее всего, она может открыться и показать свою страшную, кровавую изнанку случайному прохожему. Мне не повезло, и я стала таким прохожим. Прошла сквозь чужую смерть. И теперь ношу её холодное эхо где-то очень глубоко внутри, понимая, что граница между «тогда» и «сейчас» – куда тоньше и призрачнее, чем мы смеем думать.

Рассказ по мотивам истории, которой поделилась Елена Коробовцева

Замкнутый круг. Мистическая история тракториста.

Бывают в жизни ловушки, что поставлены не человеком и не зверем. Они старше нас, древнее этих степей, и ждут своего часа в самых неожиданных местах. Иногда – на знакомой до боли дороге, в двух шагах от родного порога. Попадешь в такую – и не вырвешься, пока она сама не отпустит. Или пока не сойдешь с ума, пытаясь понять правила игры, в которой нет ни логики, ни смысла, ни жалости. Об одной такой ловушке, что захлопнулась осенней ночью девяносто второго года под Давыдовкой, расположенной в Дубовском районе Волгоградской области, рассказал Александр Васильевич, житель этого села. Ему удалось выйти из ловушки другим человеком – тем, кто знает, что за тонкой плёнкой привычного мира зияет тихая, безразличная бездна.

Осень в Волгоградской области – не золотая, а выжженная, пыльная, уставшая. Степь отдала урожай и затихла, готовясь к долгой зимней спячке. В октябре днём ещё пригревает солнце, но ночи уже студёные, прозрачные, звёздные до головокружения. Именно в такую ночь Александр Васильевич и его напарник, закончив пахоту, решили не ночевать в кабинах, а гнать домой, в Давыдовку. До этого работали они с напарником, пахали дальний участок в двенадцати километрах от села. Две недели в степи, в пыли, в рёве дизелей. Усталость копилась не только в мышцах – она въедалась в кости, втиралась в кожу соляркой и чернозёмом, становилась частью существования. Но работа – она как война: есть приказ «взять высоту» – берёшь, а потом уже отходишь, когда можно. Выполнили. Напарник, недолго думая, погнал к дому на своём видавшем виды «жигулёнке», чадящем как мазутная печь. Александр Васильевич остался с «ДТ-75». С машиной у них были особые отношения. Трактор не был железом. Он был существом: упрямым, могучим, с горячим дыханием выхлопа и утробным, размеренным урчанием мотора, под которое хорошо думалось. Они понимали друг друга без слов. После двух недель каторжного труда им обоим – и человеку, и машине – хотелось одного: отдохнуть, встать в тёплый гараж, заглушить двигатель и затихнуть.

Ночь была по-осеннему холодной, звёздной и безветренной. Фары трактора выхватывали из темноты куски знакомого пейзажа: кочки, редкие кусты таволги, старые межи. Дорога – накатанная грунтовка – вилась меж полей. Александр Васильевич курил, щурился на темноту и чувствовал, как усталость начинает потихоньку отпускать, уступая место предвкушению домашнего уюта: жаркой баньки, наваристых щей, мягкой подушки. Оставался последний рубеж – широкая, но неглубокая балка прямо перед селом. Старая знакомая. На дне её всегда было сыровато, даже в засуху, а на подъёме стояла, как часовой, кривая водонапорная башня, ржавый скелет ещё довоенных времён.