Пока мы горим

– Но сегодня ведь только четверг, – её слова удивляют меня, раньше такого никогда не бывало.

– Я знаю, – бросает директор, в её голосе чувствуется напряженность, – Я хочу, чтобы ты уехала сегодня. Сейчас. Ясно?

– Да, госпожа, – киваю я ей, – А как же занятия?

– Сегодня тренировок у старших групп больше не будет. Можешь идти. Ты всё поняла?

– Да, госпожа, – придётся мне оставаться в неведении, если попытаться продолжить задавать вопросы, можно нарваться и на наказание.

Как можно скорее выхожу из кабинета. Совсем не ясно, почему меня вдруг решили отправить подальше от спортивного центра. Может быть, они планируют провести крупномасштабный ремонт или ещё что-то в этом духе. Значит, остальных тоже должны куда-нибудь отправить. Нужно найти Изуми и спросить у неё, что происходит, она вечно знает больше меня.

Изуми нет ни в спальне, ни в комнате для занятий. Наверное, её уже увезли. Мой автобус только через час, так что я решаю окружным путем вернуться в спальню и подождать там.

По пути мне встречается Этоль. Между гимнастками, встреча с ней считается дурным знаком. Она – живое напоминание, что мы обязаны знать своё место. Ей почти 27 лет, но выглядит она гораздо старше. Этоль совсем не разговорчива. На темной коже виднеются шрамы от многочисленных наказаний. Белоснежные волосы всегда стянуты на затылке, татуировка на лице изображает птицу в полете.

Она уже давно не гимнастка, но все ещё в собственности спортивной школы и, в отличие от большинства гимнасток, останется здесь навсегда. Когда ей было 18, она попыталась бежать из центра вместе с несколькими спортсменами других отделений. Её, конечно же, поймали и жестоко наказали. В назидание другим. У неё было сломано бедро и несколько ребер. С тех пор она сильно прихрамывает и передвигается как-то боком. Для спорта она, конечно, не пригодна, но может выполнять любую несложную работу – почистить денники, помыть полы, убрать мусор. И так до конца жизни.

– Привет, Этоль, – мне, кажется, удается изобразить некое подобие дружелюбия.

– Ты бы шла куда шла, – она само радушие, впрочем, как и всегда, – увидят тебя здесь.

– Что? И что с того, что увидят? – Этоль если и говорит что-то, то всегда вот такую несуразную ерунду.

– Дура ты, Бо. Если все там, а ты здесь, значит так нужно. Поймают, если сейчас не уберёшься.

Проклинаю себя за то, что вообще начала этот разговор. Этоль всегда говорит несвязный бред.

Она вдруг вздыхает и переходит на шёпот:

– Ну, вот, я же говорила… Идёт.

В коридоре слышатся тихие неторопливые шаги и за её спиной появляется молодой свободный господин. Одет он явно по последней моде: салатовый костюм с бесчисленным множеством карманов, на шее ярко-оранжевая повязка из тонкого воздушного материала. Сам он занимает довольно много места – широкий, даже круглый, светлые коротко подстриженные волосы аккуратно уложены, в голубых глазах одновременно дружелюбие и нервозность.

На всякий случай, мы с Этоль здороваемся с ним в почтительном поклоне.

– Добрый день, господин.

Он внимательно осматривает меня, на его лице появляется недоумение.

– А ты почему не со всеми?

Теперь удивляюсь я. Кто он такой? И что значит «не со всеми»?

– Хм, нет, так не пойдет! – он поворачивается к Этоль, – директора ко мне.

– Как прикажете, господин, – Этоль с невероятной для неё скоростью скрывается в недрах коридора.

– А ты, – он измеряет меня недовольным взглядом, – жди в той комнате.

Что-то подсказывает мне, что сейчас лучше не спорить. Если он пытается командовать нами, это неспроста. Иначе бы Коробейникова не потерпела бы такого обращения со своими рейбами. Мы ведь государственные, остальным свободным подчиняться не обязаны.

В комнате я сижу не больше пятнадцати минут, дверь резко открывается и сюда врывается директор. Я даже не успеваю поклониться ей, как она наотмашь ударяет меня по лицу. Удар настолько сильный, что меня отшвыривает в сторону, и я с грохотом падаю в кучу ведер.

– Ах, ты, дрянь! Я ведь сказала тебе убираться отсюда! – Я ели успеваю подняться, как она вновь ударяет меня. На этот раз мне удаётся устоять на ногах, – Идиотка! Какая же ты дрянь! – запыхавшаяся, она на шаг отступает от меня и убирает растрепавшиеся волосы с лица, – Возможно все еще обойдется… Бегом в актовый зал. В гримёрные, там тебя приведут в порядок, а я попробую всё уладить.

Она пропускает меня вперёд, и я не оглядываясь бегу к гримёркам. Что вообще происходит? Набросилась на меня ни с того, ни с сего. Ещё этот свободный. Всё так странно. Становится даже немного страшно от всей этой суеты.

Буквально залетаю в узкую ярко освещенную комнатку, где меня уже жду два гримёра. Они явно знаю, что делать, тут же усаживают меня в кресло и начинают гримировать. Минут через 15 они заканчивают работу, а мне удаётся мельком взглянуть на себя в зеркало. Этот макияж совсем не похож на то, что нам делают обычно: мертвенно-бледное лицо, тонкие черные брови, узкая красная полоса на губах и невероятное количество ярко-красных теней, всё это дополнено огромным розовым париком.

Выхожу на арену и обнаруживаю здесь всех старших гимнасток, они построены в одну линию по росту. Все как и я накрашены весьма своеобразно, на голове каждой парик. Я замечаю и то, что все они одеты в длинные струящиеся платья, а на ногах туфли на огромных каблуках. На их фоне я в своем спортивном комбинезоне и старых стоптанных сапогах выгляжу совершенно нелепо. Мне приказывают занять своё место – самой крайней в ряду, я ведь не на каблуках, а, значит, проигрываю им всем в росте. От Изуми меня отделяет несколько человек, так что я не могу обмолвиться с ней и словом.

Арена освещена всеми огнями, в зрительном зале тоже горит свет. Перед нами расхаживает свободный в костюме служащего: рубашка в крупную серую полоску и серые брюки в тон, такую одежду я видела на тех свободных, что работают в небоскребах в третьем секторе. У меня перехватывает дыхание от внезапной догадки. Сейчас нас будут продавать!

Терен V

Как только Фредди сообщил мне точную дату своих «смотрин» гимнасток, я тут же решил связаться с Коробейниковой и сделать всё, чтобы он не выбрал мою.

Коробейникова отвечает на мой звонок не сразу – либо у неё дела, либо просто тянет время.

– Добрый день, господин Громбольдт, – на её лице появляется учтивая, наигранно тёплая улыбка, – Хотите что-то сделать для Боны?

– Добрый день, госпожа Коробейникова, – я холоден и абсолютно серьезен, – У нас возникли небольшие проблемы.

– Хм, и в чем же дело? Вам нужно больше мест в ложе?

– Нет, – не хочу тратить много времени на разговор с ней, – Один мой знакомый решил приобрести у вас рейба. Я боюсь, что его выбор может пасть на Бону.

– Вам не о чем беспокоиться! – Коробейникова снисходительно улыбается мне, – Рейбы не продаются в частные руки, только из школы в школу, да и вы знаете моё отношение к этим продажам.

Я раздраженно качаю головой:

– Боюсь, дело серьёзнее, чем вы думаете. Этот человек – Фред Макфлай. У него есть связи в спортивном комитете. Скорее всего он сможет надавить на вас.

Она наконец воспринимает мои опасения всерьёз

– Макфлай? Вот как? – Коробейникова машинально подносит руку к лицу и постукивает себя по губе, – Да, в спорте они заметны, но, насколько я знаю, они не так богаты как вы, верно? Можно поднять цены настолько высоко, что Макфлай-старший будет вынужден отказать своему сыну.

– Макфлаи возможно и не самые богатые жители Гигаполиса, но надавить они смогут как никто другой. Уловка с ценами здесь точно не пройдет.

Коробейникова понимающе кивает и так сосредотачивается на поиске лучшего решения, что даже забывает натянуть улыбку.

– Сделаем так, господин Громбольдт, – наконец отвечает она после затянувшейся паузы, – Вы поговорите с господином Макфлаем и попробуете отговорить его от этой покупки, а я в свою очередь сделаю всё, что в моих силах, чтобы избежать этой продажи. Если же это будет неизбежно, я свяжусь с вами и вместе мы найдем выход. Вас это устроит?

Я вижу, что она и сама максимально заинтересована в том, чтобы оставить Бону в спортцентре.

– Да, хорошо. Я согласен, – готов уже отменить звонок, но этикет обязывает подождать её прощальную фразу.

– Прекрасно. Ах, да, раз уж вы позвонили… – передо мной опять мелькает доброжелательная улыбка, – Боне нужно новое снаряжение.

Вот уж хитрая женщина!

– Что? – переспрашиваю я, ослабляя галстук, – Я ведь ещё на прошлой неделе переводил вам деньги на какое-то там снаряжение.

Коробейникова понимающе кивает и улыбается:

– Это было снаряжение для старых номеров, – она всё больше замедляет скорость речи, чтобы я не упустил ни одного слова, – Бона начинает готовить свой собственный номер. Вы сами дали согласие на это, разве не так? Я уже подсчитала возможные расходы, лучше сразу подготовить некоторую часть денег, чтобы впредь не беспокоить вас слишком часто.

Поймала меня на слове, тут уж не отвертишься:

– Хорошо, хорошо. Я отправлю деньги. Но в конце месяца жду от вас финансовый отчёт и записи с тренировок. Куда ушли мои деньги.

– Конечно, конечно! – улыбка уже почти искренняя, – Девочки будут вам крайне благодарны, до свидания, господин Громбольдт.

– До свидания.

Выключаю пусковик без сожаления. За последний месяц Коробейникова уже дважды требовала с меня деньги, и при этом мне только раз удалось попасть на тренировку к Боне. Если она и дальше продолжит в том же духе, придётся предпринять меры для её усмирения…

***

Как и ожидалось, ни мне, ни директору не удалось предотвратить сделку. Фредди Макфлай – единственный наследник в семье, естественно, его отец сделал всё, чтобы сын получил достойный подарок на совершеннолетие.

Правда, я все же смог немного схитрить. Коробейникова должна выслать Бону на время проведения «смотрин», ну а я буду давать Фредди советы с помощью модного советчика господина Попова. Этот человек помогает всем нашим знакомым выбирать всё, что относится к созданию стиля: рейбов, одежду, макияж. С ним даже как-то раз советовалась Ирдэна, после чего поток его клиентов значительно превысил время, которое он мог бы им уделить. Ещё бы, после одобрения Ирдэны, у многих карьера идёт в гору.

В заветный день мы с Фредди и Поповым приезжаем в спортивный центр. Фред как следует приоделся по такому случаю: нежно-салатовый костюм с неимоверным количеством карманов и оранжевый шейный платок. Хочет не остаться незамеченным. Я же, как всегда, в строгом черном костюме. Мне ни к чему весь этот маскарад.

Прежде чем начать готовить гимнасток мы с Фредди решаем осмотреть зал, где всё будет проходить.

Фред нервно меряет шагами арену, поднимая клубы пыли своими идеально начищенными туфлями в малиновую полоску. Я осматриваю трибуны и делаю вид, что хочу найти место получше. На самом же деле я пытаюсь лихорадочно придумать повод, чтобы не оставаться здесь на виду у гимнасток. Меня тревожит навязчивая мысль – вдруг Бона рассказала им про меня и они меня узнают? Тогда она обо всем догадается. Мне, конечно, все равно, что она там подумает, но… Лучше оставаться незамеченным.

– Фредди, я, пожалуй, не останусь в зале, – начинаю я почти безразличным тоном.

– Что? – он нервно оборачивается ко мне, – Но почему? Я думал, ты мне поможешь, – достает платок из кармана и вытирает вспотевший лоб.

Я задумчиво облокачиваюсь о спинку сидения перед собой:

– Думаю, мне лучше посмотреть на всё со стороны.

Он нервно прочищает горло:

– А тут этого сделать нельзя?

– Нет, мне лучше уйти в ложу, – я показываю ему наверх, – Там гимнастки меня не увидят и я смогу спокойно наблюдать за теми из них, что думают, будто ты и Попов на них не смотрите. Они ведь наверняка будут вести себя более естественно.

Похоже, Фредди понял, что я имею в виду. Он, как и я, прекрасно понимает, что правильный рейб должен вести себя как подобает не только на глазах своего хозяина, но и всё остальное время пока он находится в обществе. Нехотя он соглашается на моё предложение.

Мне удается сбежать в свою ложу, и, кажется, всё готово. Фредди решает немного прогуляться, пока гимнасток приводят в должный вид. Через минут десять он возвращается, и шоу начинается.

Стоит отметить, господина Попова я выбрал в помощники не случайно. Мы договорились с ним (за тройной гонорар), что он будет давать Фреду именно те советы, что нужны мне. У нас с ним уже налажена связь через пусковики.

Гимнастки выстраиваются в ряд и ждут распоряжения. Не без удовольствия отмечаю, здесь есть несколько достойных кандидаток. Тут на арене появляется ещё одна девушка. Я не верю своим глазам, это же моя Бона! Как она могла здесь оказаться?! Мы ведь обо всем договорились!

В порыве гнева думаю, что Коробейникова обманула меня, но через пару секунд понимаю – это маловероятно. Во-первых, зачем ей терять такого щедрого спонсора, а во-вторых, помятый и нелепый вид Боны явно указывает на то, что её привели сюда в последний момент. Она даже не успела переодеться.

Фредди медленно обводит взглядом стройный ряд рейбов. Господин Попов учтиво интересуется его мнением относительно соотношения роста и веса рейбов. После коротких переговоров из зала отсылают двух низкорослых гимнасток. Далее вычеркиваются еще трое – их черты лица не актуальны в этом сезоне. Остается около 20 девушек.

Наш распорядитель просит их пройтись, чтобы оценить походку претенденток. В результате строгого судейства уходит почти половина рейбов. Как назло среди оставшихся есть и моя гимнастка. Ну почему она не могла споткнуться?

Фредди сам отсылает ещё нескольких, не объясняя причины, видно просто пришлись не по душе. Остаётся всего пятеро. Бона, коренастая гимнастка с черными отметинами на лице, зеленоволосая, рыжая и бледно-розовая.

Попов отсеивает рыжую и розовую, объясняя это тем, что татуировки на их лицах смотрятся не слишком изящно. Под этим же предлогом он пытается отсеить и Бону, но Фредди не соглашается с ним по этому пункту. Он отказывается от зеленой, остаются двое. Тут я понимаю, что вторая рейб с черными отметинами это та самая гимнастка, что выступала вместе с Боной. Это открытие заставляет меня ещё больше волноваться. Похоже, Фредди изначально оценивал только этих двоих. Я подаю знак Попову, он должен сделать всё, чтобы Фред выбрал черную.

Попов активно промывает мозги Фредди, но тот не спешит с принятием решения. Он отпускает обеих гимнасток и поднимается ко мне.

– Что думаешь, Терен? Голубая вроде ничего.

– Да, ну, – я стараюсь скрыть волнение в голосе, – по мне так чёрная лучше.

– Правда? А мне казалось, она тебе тогда больше понравилась.

– Какая разница, что мне понравилось? Главное, чтобы ты был доволен своим выбором.

– Я не знаю, – честно признается Фредди, – мне нравятся обе.

Мы выпиваем по стакану виски и усаживаемся в кожаные кресла.

– Давай представим себе их обеих в обществе, – предлагаю я Фреду, – чёрный будет смотреться ярче и выигрышнее среди всего этого разноцветия.

– Да, но чёрный… – он задумчиво прокручивает бокал в руке, – Это как-то больше в твоём стиле.

Мысленно ругаю себя за то, что и сегодня на мне чёрный костюм.

– Я бы не стал брать себе чёрную, она сливается со мной.

– Пожалуй, ты прав, – он делает паузу, но я ничего не говорю, и он продолжает, – Скажи честно, Терен, какая тебе больше нравится?

– Голубая, – не могу я обманывать друга, когда он напрямую просит меня сказать правду, – я бы купил её.

– Отлично, – Фредди просто сияет от радости, – тогда я беру чёрную! У тебя ведь день рождения ещё не скоро, не буду лишать тебя удовольствия купить то, что ты действительно хочешь!

Чувствую себя полным идиотом и сгораю от стыда. Устроил целый заговор, чтобы обмануть друга, а он ещё и обо мне думает, покупая себе подарки на день рождения. Ну и мерзавец же я!

Шила

Ненавижу. Ненавижу их всех.

Свет вспышками режет глаза. Иду по длинному коридору в кабинет директора. Специально замедляю шаг, пусть Коробейникова подольше подождёт меня. Я не Бона, не побегу по первому зову сломя голову. Да, я не Бона.

Ну, почему, почему всегда так? Почему она первая даже тогда, когда побеждаю я, а не она? Как бы я ни старалась, что бы ни делала, она всегда остается в любимчиках. Ненавижу её за это. Что она сделала особенного? Ведь, я также как и она, прекрасно откатываю свои программы и вела себя довольно примерно, но всё зря…

Помню, как-то раз Коробейникова взяла меня к себе на праздник в день Республики. Больше никого из спортивного центра не позвали, лишь меня. На её автолете мы приехали к ней домой.

Директриса живёт в секторе 4а, в больших просторных апартаментах с видом на парк третьего сектора. Всё такое большое и светлое, совсем не как у нас в спальнях: шесть кроватей с бортиками и зеркало.

Больше всего меня поразило обилие рисунков и картин по всему дому. Их не только развесили по стенам, но и расставили на всех полках, на полу, а кое-где даже проецировали на потолок.

Потом я поняла, кто их нарисовал – её дочь. Не знаю, как её звали, она погибла, когда ей было 16 или что-то около того – выпала из автолета. Или вытолкнул её кто, не знаю точно. Вроде бы поэтому Коробейникова к нам относится почти как к своим детям. Это она так говорит, но я-то вижу, что это неправда. Только к Боне такое отношение, к ней одной. Наверное, она больше остальных похожа на её дочь.

В тот день был праздничный ужин, меня даже посадили за один стол со свободными. Правда, нас было немного: я, Коробейникова, две её сестры и мать её бывшего мужа. На несколько часов мне показалось, что они – моя семья. Все были такие внимательные и милые, и в комнате не было зеркал, так что я не могла в очередной раз обратить внимание на то, какая пропасть отделяет меня от них. Я была счастлива тогда. Наверное, это был самый счастливый день в моей жизни.

– Госпожа Коробейникова?

– Проходи, Шила. Присаживайся, – директор выглядит уставшей и совсем старой, – Мне нужно кое о чем поговорить с тобой… – она тяжело вздыхает и молчит.

Я сажусь на край стула и замираю в напряженном ожидании, надвигается что-то страшное.

– Я… Мне… Ох, как же… – Коробейникова впервые на моей памяти не может найти слов, – Боюсь, нам придется проститься с тобой.

– Что? – я впиваюсь в неё взглядом, но она упорно смотрит мимо меня, – Что Вы имеете в виду? Вы продали меня какому-то филиалу?

– Нет. Не совсем, – она наконец-то собирается с силами и поднимает на меня взгляд, – Ты продана в частные руки.

Грудь пронзает острая боль, я невольно закрываю лицо руками.

– Мне очень жаль, – директор встаёт и кладет руку мне на плечо, – у меня не было выбора.

От этого её движения мне становится только хуже, я вскакиваю со своего места и стараюсь как можно дальше отойти от неё:

– Не правда! Вы лжете! У Вас был выбор! Если бы на моем месте была Бона, Вы бы все сделали, чтобы только не отдавать её в услужение свободным! – мне приятно видеть, как гримаса боли искажает её лицо, пусть слышит это, пусть знает, что я думаю, пусть хоть на доли секунды почувствует такую же сильную боль, что и я.

– Шила, прошу, не говори так… Я ведь всегда заботилась и о тебе тоже. Разве ты забыла, как я приводила тебя в свой дом?

– Это были всего лишь жалкие подачки! Подарки от того, что я не Бона, Вы откупались от меня!

– Это не так, не так… – она хочет сказать что-то еще, но я больше не могу её видеть и выбегаю из кабинета.

Быстрее, прочь отсюда, подальше от страшного места. Мне не хватает воздуха, и я выбегаю на улицу за пределы спортивного центра. От этой боли так легко не убежишь, она разрывает на части. Моя жизнь, настоящая жизнь закончится совсем скоро. Что же мне делать?

Бона V

Пыль забивает глаза. Вокруг станции экспресса в секторе 4с сплошная пустошь. Какой бы ни была погода, здесь всегда разгуливает ветер. Я стою недалеко от станции, возле сломанного автомата с напитками. Товары в нём выдавали по QR-кодам, но лет пять назад они вышли из оборота. Их заменили ежевичным напитком «Ой-я!», который выдают как часть ежемесячного провианта некоторым государственным рейбам. Что делать, если не любишь ежевику? В идеале – договариваться с кем-то и менять на другие товары. Но только вот этот вкус терпеть не могут почти все. Так что приходится просто мириться с тем, что яблочные, персиковые, томатные и апельсиновые соки из автомата теперь лишь воспоминание. Зато семья Хоффман очень довольна. Именно они производят ежевичную «Ой-я!».

Красивый ослепительно блестящий экспресс резко останавливается на станции. Редкие пассажиры появляются из него. Фабиана я вижу сразу – он выходит из последнего вагона, заложив руки за голову. Приятно наблюдать за ним вот так в выходной день. Он спокойно шагает, всматриваясь в чистое голубое небо. Разношенные сапоги постукивают по земле, в растянутых карманах звенят инструменты, которые он всегда носит с собой. Мне иногда хочется, чтобы он курил. Доставал тонкими пальцами коробку с сигаретами, разворачивал запястья с тугими венами, брал одну штуку, постукивал и закуривал, сжимая её ровными зубами.

Он замечает меня всего за пару шагов. Видно, о чём-то сильно задумался.

– Бона? Думал, ты захочешь ещё поспать, – Фабиан улыбается и обнимает меня.

От него пахнет пылью.

– Уже почти полдень, – мои ладони скользят по его широким сильным плечам, – Дома одной скучно.

– Понимаю, – он кивает и берёт меня за руку, – пообедаем и можно будет зайти к Джиму и Рае, сыграем в «Крах роботов».

Мне не хочется разделять его с кем-то:

– Давай пока погуляем, – я киваю в сторону пустоши, что идет вдоль жилых домов, – мы так мало говорим в последнее время.

Он понимает, что я имею ввиду. Дома мы не говорим о самом важном. Если хочешь быть уверенным, что тебя никто не услышит – лучше пустоши места нет. Мы сходим с нахоженной тропы и медленно идём параллельно путям экспресса. Солнце сильно палит. От каждого шага в воздух поднимается пыль. Я чуть наклоняюсь, чтобы сорвать верхушку полуживого растения.

– Ты был там? У твоей мамы? – подношу ладонь ко лбу, чтобы лучше рассмотреть его лицо в слепящем свете.

Фабиан напряженно всматривается вдаль. Такие разговоры он не любит. О том, что он видится с мамой я узнала не так давно. Для меня эти встречи почти ничего не значат. Только то, что она крадёт у меня его время.