Сквозь завесу жизней. Книга перерождений: Истории, которые лечат душу

Рядом, в долинах, жили люди. Не такие, как ныне. Они были меньше, но не карликами – скорее, ростом ему по колено. Арагон наблюдал за ними со спокойной отстраненностью, как смотрят на суетливых муравьев. Он видел их страх, их суету, но также и искры любопытства в их глазах.

Однажды к подножию его холма пришла группа людей. Во главе их стоял старейшина по имени Килан, лицо которого было изборождено морщинами, словно высохшая речная дельта.

– О, Великий! – крикнул он, и голос его был тонок, как писк мыши. – Наше селение поразил странный недуг. Земля вокруг него мертва, воздух тяжел и ядовит. Наши дети слабеют. Мы слышали, что ты можешь исцелять саму плоть планеты. Помоги нам!

В глазах Арагона не было ни доброты, ни злобы. Была открытость. Жажда жизни Земли была и его жаждой. Искажение её гармонии – его болью. Он кивнул, его огромное сердце отозвалось на зов.

Его привели к месту, которое было похоже на шрам. Трава была серой и ломкой, деревья стояли голыми, черными когтями, впившимися в небо. Но что-то было не так. Арагон не чувствовал здесь боли Земли. Он чувствовал… пустоту. Искусственную, насильственную пустоту.

Прежде чем он успел понять это, земля ушла у него из-под ног. С оглушительным грохотом он провалился в глубокую яму, на дне которой торчали заостренные колья. Не физическая ловушка была страшна – страшно было предательство. Сверху на него полетели сети, сплетенные не из пеньки, а из темных, пропитанных страхом и ненавистью волокон, которые жгли его кожу и глушили его связь с энергиями.

Он лежал на дне ямы, и в его глазах плескалось непонимание. Не боль от падения, а леденящая душу недосказанность. За что? Почему? Я пришел помочь.

Сверху на краю ямы возникли силуэты. Но это были не те люди, что звали его. Их глаза холодным, чуждым светом, а в руках они держали топоры, от которых исходила мерзкая вибрация, заглушающая песню мира.

– Его сила должна быть нашей! – прошипел один из них, и голос его звучал как скрежет металла по камню.

И началась расправа. Топоры, не способные убить его одним ударом, методично, с жестокой расчетливостью, разрубали его тело на части. Арагон не кричал от физической боли. Он смотрел в небо, в безупречную лазурь, которую он так любил, и в его последнем вздохе был не страх, а все то же невыносимое, разрывающее душу недоумение. Что такого я сделал? Я лишь хотел гармонии…

Его огромное сердце разорвалось пополам, не от стали, а от осознания, что в мире, который он считал единым и цельным, нашлось место такому чудовищному, бессмысленному злу.

Эта история – не просто воспоминание о жестокой смерти. Это отпечаток первого столкновения чистой, созидательной силы с черной дырой человеческой алчности и коварства. Арагон стал жертвой не потому, что был слаб, а потому, что был чист и не мог даже представить себе подобного подвоха. Его трагедия учит нас, что даже самая великая сила без понимания природы тьмы, что таится в сердцах, уязвима. И что иногда самое страшное оружие – не клинок, а предательство, пришедшее под маской мольбы о помощи. Его наследие – это напоминание: гармонию нужно не только создавать, но и защищать, ибо там, где есть свет, всегда найдется тот, кто захочет его поглотить.

Как возможно зло в гармоничном мире, и почему чистота и доброта так уязвимы перед лицом коварства?

Рай, который стал тюрьмой

Представьте, что можно не просто вспомнить, а заново пережить самое яркое чувство в своей душе. Не его бледную тень, не отголосок, а саму суть, квинтэссенцию. Именно за этим я пришла на регрессию. В тихий кабинет, пахнущий ладаном и тишиной, я принесла один-единственный, но ненасытный вопрос: «Покажи мне воплощение, где я испытала самую сильную, всепоглощающую любовь между Мужчиной и Женщиной. Ту, что становится синонимом бытия».

И Вселенная ответила.

Меня погрузили в прошлое, и первым, что я ощутила, было не зрение, а ветер. Горячий, соленый, напоенный ароматом горных трав и кипарисов. Греция. Около восьмого века до нашей эры. Имя пришло само, как легкий выдох: «Айла». Оно означало «Свет». А рядом с ним – другое имя, которое было моим домом, моим воздухом и моей молитвой: Аскол.

Мы были на вершине горы, два юных тела, отточенных солнцем и ветром, прекрасных в своей наготе, как изваяния богов, что вот-вот оживут. Я – с водопадом белых волос, перехваченных простой кожей. Он – с черными кудрями, падающими на упрямый лоб. Мы смеялись, и наш смех был единственной музыкой, достойной этого неба. Мы были двумя частями одного целого, двумя нотами, слившимися в совершенный аккорд. Мы сбежали вниз, к подножию, где в бирюзовое небо впивался храм с могучими белоснежными колоннами – немой свидетель нашей любви.

А потом была наша комната-веранда, открытая всему миру и в то же время бывшая лишь нашим миром. Огромная кровать, покрытая мягкой шкурой. Здесь мы не просто любили друг друга. Здесь мы совершали священный ритуал слияния. Я, наблюдая со стороны, видела, как наши тела сплетались в танце, знакомом вечности. А потом я растворялась в нем, теряя границы. Нас захватывал энергетический вихрь, и я чувствовала, как из темени, сердца и лона выходят три луча – золотых, пульсирующих, живых. Они пронзали его, обволакивали, напитывали, сплетая наши души в единый, неразрывный клубок света. В финале этого божественного акта его семя было не просто извержением, а нектаром, который мое лоно пило с благоговением, как чашу жизни. Я, здесь, в настоящем, на кушетке регрессолога, физически ощущала эхо того наслаждения – всепоглощающего, райского.

Спустя пять лет. Я стояла в том же доме, и из моей груди на соске выступила капля молока – белая и чистая, как наше чувство. Я взяла на руки нашего кудрявого сына, прижала его к себе, и блаженство разливалось по всему моему телу. Передав его няне, я устремлялась назад, к Асколу. Он возмужал, в его руках теперь часто было копье, но для нас оно было лишь символом силы, а не убийства. Наша любовь стала только ярче, сочнее, глубже. И я знала: после этого родится дочь.