Сквозь завесу жизней. Книга перерождений: Истории, которые лечат душу

Сквозь завесу жизней

Книга перерождений: Истории, которые лечат душу

Влада Калинина

КНИГА ПЕРЕРОЖДЕНИЙ: ИСТОРИИ, КОТОРЫЕ ЛЕЧАТ ДУШУ

(Сборник историй для взрослых)

© Влада Калинина, 2026

ISBN 978-5-0068-9772-4

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Эта книга – собрание удивительных рассказов, рожденных на грани реальности и воображения. Это – сборник жизней.

Перед вами не фэнтези и не мистический вымысел. Это реальные истории реальных людей, которые осмелились заглянуть за завесу собственной памяти. С помощью регрессии в прошлые жизни они отправились в путешествие, чтобы найти ответы на вопросы, которые мучили их сегодня: необъяснимые страхи, внезапные влечения, повторяющиеся ошибки.

Что, если ключ к разгадке ваших самых глубоких страхов лежит не в настоящем, а в далеком прошлом? Прошлом, которое вы не помните, но которое ваша душа хранит как сокровище.

Каждая история в этом сборнике уникальна – как уникален внутренний мир каждого человека. Здесь переплетаются судьбы из разных эпох: любовные драмы и таинственные исчезновения, философские притчи и захватывающие приключения. Одни рассказы заставят вас задуматься о вечном, другие – помогут по-новому взглянуть на собственную жизнь, третьи – просто подарят несколько часов увлекательного чтения.

Регрессия – это мост к нашему подсознанию. Это способ найти истоки многих проблем – от фобий и хронических болезней до повторяющихся неудач, – чтобы, осознав их, наконец-то исцелить и отпустить. Это шанс понять, зачем ваша душа выбрала именно эти уроки.

Мы оставляем за читателем право решать: являются ли эти истории отголосками действительных прошлых воплощений, плодом богатой фантазии или метафорическим языком подсознания. Возможно, истина где-то посередине.

Эта книга – для тех, кто готов отправиться в путешествие сквозь время и пространство, не требуя однозначных ответов. Для тех, кто верит, что человеческая душа – это бесконечная вселенная загадок, а каждая рассказанная история – будь то воспоминание или вымысел – способна исцелить, вдохновить и заставить посмотреть на мир под новым углом.

Приготовьтесь к путешествию, где каждая история – это портал в другой мир. Переверните страницу – и сделайте первый шаг.

Последнее, что мне принадлежало

Все истории имеют начало и конец. У моей – только начало и… остановка. Глухой удар, и тишина, в которой тонет всё. Тишина, которую я выбрала сама.

Меня зовут Хлоя. Мне двенадцать, и я помню, как пахнет солнце. Не то городское, блеклое, а настоящее, летнее, смешанное с ароматом свежескошенной травы и бабушкиных пирогов. Каждое лето меня отправляли в деревню, и это было не наказание, а спасение. Просыпаться от крика петуха, помогать дедушке носить дрова – и он тихонько напевал старые песни. А потом бежать к бабушке в огород, где она учила меня травничеству. Ее пальцы, шершавые от земли, были невероятно нежными, когда она показывала, как отличать подорожник от тысячелистника. «Запомни, внучка, – говорила она, – природа всегда дает шанс на исцеление. Нужно только его увидеть».

Остальное время года – город. Тесная квартирка, вечный запах дешевой тушенки и усталости родителей. Они пропадали на работах с утра до ночи, а я после школы бежала домой, чтобы успеть прибраться, почистить картошку к их приходу. Мы редко виделись, но, когда все же собирались за ужином, папа гладил меня по голове и называл «мой маленький лучик». Мы были бедны, деньги таяли быстрее утренней росы, уходили на какие-то бесконечные долги, но мы были сшиты вместе любовью – грубой, прочной нитью, которая, как мне казалось, не порвется никогда.

Это «всегда» закончилось в тот день, когда в дверь постучали.

На пороге стоял Чужой. Высокий мужчина с пустыми, как заброшенный колодец, глазами. Его слова обожгли сильнее огня: «Ваша дочь продала ее. Девочка теперь моя».

В тот момент мир будто перевернулся. Я не хотела верить этим словам, и не понимала, что происходит. Бабушка вцепилась в косяк, ее старые пальцы побелели. Ее «Все будет хорошо, родная! Это временно!» прозвучало как приговор. Но я видела – нет, я чувствовала – настоящую правду в ее глазах. Это был взгляд навсегда. Прощания.

Меня потащили за руку, как вещь. Я орала, цеплялась за дверной косяк, за воздух. Бабушка на пороге была последним островком моего уходящего детства. Она смотрела мне в след, ничего не могла поделать, а я смотрела с горьким отчаянием с надеждой, что все это сон. Потом был лес. Он смыкался над нами, как гигантская зеленая пасть, поглощая свет и надежду. Мы шли, пока не уперлись в озеро, черное и неподвижное, как глаз мертвеца. За огромным валуном зияла дверь в землю.

Ад пах не серой. Он пах сыростью, дымом факелов и страхом. Стены подземелья впитывали крики – женские, раздавленные, безысходные. Меня швырнули в каменный мешок. Цепь с лязгом сомкнулась на запястье, холодным поцелуем приковав меня к деревянному кресту. Я осталась одна с молитвой, которая застревала в горле, и с одним вопросом, сверлившим мозг: «ЗА ЧТО?». Предательство матери жгло изнутри больнее, чем любая рана.

Скрип двери, пришли Они. Во главе – Он. Существо из кошмаров, где смешались человек и бык. Его копыта стучали по камню, отсчитывая секунды до моего конца. Дыхание, пахшее гниющим мясом, обжигало щеку. Его прикосновения были осквернением, медленным и методичным уничтожением всего, что было «мной».

И это стало началом. Началом бесконечных дней и ночей, слившихся в один долгий, мучительный вопль. Годы стирались в однообразный кошмар. Каждый день был похож на предыдущий: грубые руки, боль, унижение, насилие. Они сменяли друг друга, эти чудовища, но боль была одной и той же – острой, разрывающей, всепоглощающей. Я пыталась убежать в себя, спрятаться в уголках памяти, где еще оставалось солнце, но они всегда возвращали меня грубой реальностью – ударом, ожогом, новым актом жестокости. Мое тело перестало принадлежать мне. Оно стало картой их жестокости, испещренной шрамами, синяками и незаживающими ранами. Они ломали меня снова и снова, пытаясь уничтожить не только плоть, но и дух. Изнасилования, пытки, издевательства – все это смешалось в один сплошной адский день, который длился пятнадцать лет.

Я пыталась сбежать в воспоминания – к солнцу, к бабушкиным травам, к папиной руке на голове. Но образы расплывались, их вытесняли гримасы чудовищ. Они выжгли во мне всё, кроме крошечной, тлеющей искры. И однажды эта искра вспыхнула не страхом, а холодной, беззвучной яростью. Не к демонам – я была бессильна против них. Яростью к тому, кто обменял свою плоть и кровь на деньги. К миру, который позволил этому случиться.

И случилось невозможное. С грохотом, который прозвучал как хор ангелов, цепь на моем запястье, годами подтачиваемая отчаянными рывками, лопнула.

Это была не свобода. Свободу у меня отняли навсегда. Это был шанс. Шанс на последний, единственный оставшийся у меня выбор.

Побег был не бегством, а предсмертным хрипом моего изуродованного тела. Я ползла, карабкалась, падала. Лес, когда-то такой зеленый, теперь был морем теней, хватавших за ноги. Но впереди – свет! Окно домика лесничего. Я била кулаками в дверь, хрипела, умоляла, уже не веря в спасение, но отчаянно цепляясь за призрачный шанс. Они бежали следом за мной.

Дверь открылась. Я ввалилась внутрь, забилась в угол. «Демоны… Они идут! Помогите мне, за мной гоняться» – выдохнула я, глядя на испуганное лицо мужчины. Он схватил ружье. И вовремя – дверь с треском вылетела из петель.

Они вошли. Лесничий был отброшен, как щепка. Их когти впились в меня: «Думала, сбежишь, дрянная девка?»

Я отбивалась, царапала пол, кричала. И в этом хаосе мои пальцы наткнулись на холодное дерево и металл. Ружье.

И тогда я все поняла. Они отняли у меня детство, невинность, веру, будущее. Но оставалось еще кое-что – моя жизнь. И право решить, что с ней сделать.

Они не получат больше ни моего тела, ни моего страха. Ничего.

Прижав леденящее дуло к подбородку, я посмотрела им в глаза. В их взгляде не было гнева – лишь удивление. Они не ожидали, что у разбитой твари может остаться воля.

Это не было поражением. Это была моя первая и последняя настоящая победа. Акт горького, абсолютного самоосвобождения.

Я взвела курок и забрала у них всё, что у меня оставалось.

Эта история – не о монстрах из преисподней. Она о самых страшных чудовищах, которые носят человеческие маски: о предательстве тех, кто должен защищать, и о равнодушии тех, кто мог бы помочь. Это история о том, что даже в кромешной тьме последним актом свободы может быть собственный выбор – как поставить точку.

Девушка пришла на сеанс с запросом «панический страх темноты». Но в процессе выяснилось, что это был не страх неизвестности, а ужас перед конкретной, осязаемой угрозой: в темноте ее могло поджидать Нечто ужасное, что-то, что может убить, причинить невыносимую боль. Это был страх демонов, насилия, чужого вторжения в ее тело и душу. В нынешней жизни этот страх подпитывался реальными историями, где мужчины приставали к ней и пытались брать ее тело без разрешения. После регрессии, в котором она заглянула в источник этой травмы и прожила его, глубинный страх отпустил ее. Она перестала бояться темноты.

А что, по-вашему, страшнее: физическая боль от пыток или невыносимая тяжесть предательства, которое лишает воли к жизни еще до того, как за тебя возьмутся монстры?

Иллюзия правосудия

Афины, V век до нашей эры. Век Перикла, век философии и великих трагедий, запечатанных на свитках, и малых трагедий, что разыгрывались на залитых солнцем площадях. Воздух здесь был пропитан не только запахом моря и оливок, но и сладковатым, тревожным духом состязательности – будь то спор на стадионе или в Народном собрании. Но существовала и иная форма состязания – между палачом и толпой, где ставкой был не лавровый венок, а последний вздох приговоренного.

Его звали Иерон. Он был молодым ликтором, палачом, который приводил в исполнение приговор о смертной казни или телесном наказании, чья власть была столь же сладка, сколь и хрупка. В этот день его гиматий из белейшей шерсти отбрасывал ослепительные блики, а поза была полна неприступного достоинства. Но в глазах цвета темного меда плескалось нечто иное – голодное, хищное оживление.

На площади Агоры, где обычно торговали рыбой и спорили о судьбах города, сколотили деревянный эшафот, помост для совершения смертной казни и для приведения в исполнение публичных наказаний. И сегодня здесь должно было свершиться правосудие. Вернее, его иллюзия, за которой жадно следила толпа.

И вот настал час правосудия, толпа собралась вокруг и замерла в ожидании. На помост привели первую осужденную, по имени Ливия. Ее обвинили в колдовстве и осквернении святынь, но люди шептались, что вина ее лишь в том, что она просто отвергла ухаживания одного из друзей Иерона. Ее черные волосы, распущенные перед казнью, были подобны ночи, павшей на плечи посреди белого дня. Пока грубые солдаты прибивали ее к огромному деревянному колесу, она не кричала. Она смотрела прямо на Иерона, и ее взгляд был острее любого лезвия.

– Иерон! – ее голос прорезал гул толпы, холодный и звенящий, как сталь. – Да будут прокляты ты и весь род твой до седьмого колена! Пусть души твоих потомков метаются в поисках любви, что ты сегодня отверг! Пусть каждое твое будущее воплощение будет одиноким и ущербным, пока не изойдут они слезами раскаяния за мою кровь!

Колесо начали вращать. Хруст костей смешался с нарастающим гулом толпы. Боль, дикая, нечеловеческая, наконец вырвалась из ее груди воплем, от которого стыла кровь. Но Иерон лишь улыбнулся, эти страдания доставляли ему огромное удовольствие, в такие моменты он чувствовал власть. Он наклонился так близко, что чувствовал ее прерывистое дыхание.

– Твои проклятия – лишь шепот для моей судьбы, женщина, – прошипел он, наслаждаясь отражением ее мук в ее же глазах. – Умирай с ними.

Но на этом все не закончилось. После колесования, когда бездыханное, искалеченное тело еще дергалось в последних судорогах, он приказал совершить четвертование. Он сам, ритуально, почти чувственно, провел мечом, опозорив и расчленив его. Алая кровь брызнула на его безупречный гиматий, и он воспринял это как знак власти, своей победы над смертью и над этой женщиной.

Затем привели девочку. Ее звали Элпида – «Надежда». Ей не могло быть больше десяти. Она была дочерью Ливии. Ее маленькое личико было застывшей маской ужаса, а глаза… Боги, эти глаза! Они были огромными, глубокими, как колодцы, и в них не было ни слез, ни страха. Лишь бездонная, всепонимающая печаль и обреченность.

Иерон присел перед ней, заглядывая в эти бездонные колодцы. В его душе что-то дрогнуло, какая-то древняя, забытая струна. Но толпа ревела, требуя зрелища, и это сладкое опьянение властью заглушило тихий голос. Он ласково взял ее за голову, будто собираясь прошептать что-то на ушко.

– Не бойся, ты скоро увидишь свою мать, – сказал он, и лезвие блеснуло по горлу. Крик, который вырвался из его груди после этого, был не просто довольным. Это был триумфальный рев над собственной окаменевшей душой.

Он не просто убивал женщин. Он уничтожал саму жизнь, саму нежность, саму возможность любви. И проклятие Ливии, подхваченное последним вздохом Элпиды, не было просто словами. Оно стало живой, черной нитью, вплетенной в саму ткань его бессмертной души.

Эхо в вечности

Проклятие работало безотказно. Воплощение за воплощением. Римский легионер, чья семья вымерла от чумы. Средневековый рыцарь, чей род пресекся на нем из-за рокового ранения. Купец XIX века, чьи предприятия неизменно прогорали, а невесты бросали его у алтаря. Он был всегда одинок, всегда несчастен, всегда с ощущением фатального изъяна, червоточины в самой основе бытия.

Перед своим последним уходом, в жизни старого-старого отшельника, его душа наконец прозрела. Он увидел пазл своих несчастий и узнал в нем окровавленные осколки того дня на Агоре. Он понял, что боль, которую он сеял с таким упоением, вернулась к нему бумерангом одиночества. Он осознал, что им тогда руководила не сила, а темная, животная жажда власти, затмившая в нем человеческое. Он плакал, молился, пытался искупить. Но кармический долг был слишком велик. Исправить содеянное можно было, только пройдя через боль, которую он когда-то причинил другим.

Сеанс регрессии окончился, но реальность наступала нехотя. Анна медленно открыла глаза, и первым, что она ощутила, была не физическая боль, а гнетущее, леденящее отчуждение от самой себя. Щеки были мокры от слез, а в груди зияла пустота – будто кто-то вывернул наизнанку не старые раны, а саму ее душу, показав ей чужое лицо. Она не «прожила это снова» – ей навязали воспоминания, в которые она отказывалась верить. Боль, которую она сейчас чувствовала, была не болью раскаяния, а агонией насильственного принятия – ее заставили признать в той жестоком палаче свое отражение. В ноздрях все еще стоял терпкий запах оливковых деревьев и пыли, в ушах стоял рев толпы, а перед глазами – шуршание белого гиматия, на котором алели пятна, теперь отпечатавшиеся на ее совести.

– Я… я была им, – выдохнула она, и в этих словах было не просто потрясение, а глубинное, костное узнавание. – Я ненавидел, я убивал… Я получал удовольствие… А теперь… эта невидимая стена с мужчинами, это чувство, что я им что-то должна, что меня наказывают… Это же проклятие. Оно тянулось за мной сквозь века.

Проклятие было не в том, что ее убивали. Его суть была глубже: «Ты уничтожил любовь, и потому недостоин ее. Ты причинял боль, и потому будешь страдать, пока не поймешь ее вкус и не очистишься». Ее нынешние унижения, болезненные отношения, ощущение «долга» – все это было отработкой, попыткой души пройти тот же урок, но уже в роли жертвы.

С помощью специалиста, светлым намерением и прощением тяжелая, многовековая плита сдвинулась. Кармический узел, затянутый много веков назад окровавленными руками человека по имени Иерон, был наконец развязан.

Эта история – суровое напоминание о том, что ничто в нашей судьбе не возникает просто так. Наши страхи, непонятные блоки, повторяющиеся болезненные сценарии – часто это не случайность, а эхо. Эхо наших же собственных поступков, совершенных в прошлых жизнях. Мы сами плетем кармические узоры, которые потом приходится распутывать нашим будущим «Я».

А что, если присмотреться к вашей собственной жизни? К тем повторяющимся ситуациям, что кажутся роковыми? К вашим необъяснимым страхам или, наоборот, неконтролируемым влечениям? Что, если это – не просто игра ума, а тихий шепот вашей собственной, давно забытой, но все еще живой истории, которая просит вас наконец ее исцелить?

Тень твоей любви

Меня зовут Элизабет. Эта история – о последнем дне моей жизни, о том, как всё рухнуло в одно мгновение, когда, казалось бы, оно только начинало обретать истинный смысл.

Наш город, зажатый в объятиях холмов и окутанный утренними туманами, был воплощением спокойного процветания. Мостовые, выложенные булыжником, блестели после недавнего дождя. Фахверковые дома с темными балками теснились вдоль узких улочек, их окна с свинцовыми переплетами смотрели на мир словно старческие, мудрые глаза. Воздух был густым и насыщенным: запах свежеиспеченного хлеба из пекарни смешивался с ароматом влажной земли и дымом из труб. На центральной площади кипела жизнь: торговцы с тележками, полными овощей и тканей, горожане в камзолах из простого сукна и платьях из практичного льна, спешащие по своим делам. А над всем этим возвышался наш дом – огромный каменный замок, больше похожий на крепость. Его остроконечные шпили пронзали низкое серое небо, а толстые стены, поросшие плющом, хранили прохладу даже в самый знойный день.

Мне 35, и я была замужем за Карлом – человеком, которого считала воплощением доброты и силы. Его волосы цвета спелой пшеницы и спокойные, ясные глаза могли утихомирить любую бурю в моей душе. У нас было двое сыновей: семилетний Гретель с копной золотых кудрей и озорными веснушками на носу и пятилетний Йохан, серьезный не по годам, с большими, как у отца, голубыми глазами. В нашем распоряжении была прислуга – тихие, подобострастные люди в серых ливреях, и два ловчих пса, чей громкий лай радостно звучал в предвкушении охоты.

Но моим истинным королевством была не эта каменная громада, а моё аптечное дело. Сеть лавок, разбросанных по городу, приносила не только доход, но и уважение. Люди смотрели на меня с надеждой, когда я, в своих дорогих платьях из бархата и шелка, проходила по рынку, шелестя юбками. А истинное сердце моего предприятия билось в подвале нашего замка – в лаборатории, куда не доносились ни детский смех, ни лай собак. Там, в прохладе, среди жужжания ступок и пестиков, в густом воздухе, пропитанном ароматами сушеных трав, кореньев и химических реактивов, я творила. Я создавала снадобья, изучала свойства растений, искала панацеи от всех мыслимых хворей. Это было моим призванием, моей страстью.

Карл… Наши отношения были теплыми и доверительными. Я любила его больше жизни, больше самой себя. Даже после почти 15 лет брака мое сердце по-прежнему замирало, когда он входил в комнату. Он был моей опорой, моим тихим причалом. И он никогда, ни разу, не переступал порог моей лаборатории. Я думала, что он просто боится потревожить мое вдохновение или, может, его суеверная натура опасалась этого царства алхимии и науки. Я не настаивала. У каждого из нас был свой мир, и наш общий мир – мир семейного уюта, вечерних чтений у камина и звонкого смеха детей – казался нерушимым. Мы жили в достатке, спокойно и размеренно. Я думала, что так будет всегда.

Тот день начался как самый обычный. Я надела свое любимое бархатное платье густого, как спелая вишня, красного цвета. Его глубокий декольте обрамлял кружевной воротник, а тугие рукава идеально оттеняли белизну моих рук. Волосы, темные как вороново крыло, я убрала в высокую сложную прическу, а губы подчеркнула помадой того же дерзкого оттенка, что и платье. С корзиной для сбора трав я отправилась в лес по знакомой, исхоженной тропинке.

Лес встретил меня пением птиц и игрой солнечных зайчиков на мшистой земле. Воздух был чист и пьянящ. Я вдыхала полной грудью, срывая знакомые стебли и листья, погруженная в свои мысли. И вдруг, на опушке, где тень была особенно густой, я увидела ее.

Она была похожа на саму природу, воплотившуюся в человеческом облике, – высокая, худая, с лицом, испещренным морщинами, похожими на кору старого дуба. Ее платье было сшито из грубой, некрашеной ткани, а волосы цвета пепла спадали свободными, не знавшими гребня прядями. Вся ее внешность дышала спокойствием и казалась воплощением доброты, той самой, что приписывают старым, мудрым дубравам.

Но за этой маской кротости таилась иная сущность. В ее глазах, цвета старого мха, светился немой, древний ум – ум, не знающий сомнений и лишенный жалости. Подобно хищной лиане, обвивающей дерево, ее натура была хитра, зла и полна темных намерений. Она была травницей, одной из тех, кто жил на самой окраине цивилизации, храня не только знания, недоступные городским лекарям, но и тайны, ведущие к погибели.

– Элизабет, – произнесла она, и ее голос был шелестом осенней листвы. Она знала мое имя, и это не удивило меня.

Она предложила мне то, о чем я сама боялась даже подумать: новые, революционные рецепты. Составы невиданной силы. Но был нюанс, темный и манящий.

– Тестировать их можно не в пробирках, не на крысах, – прошептала она, приблизившись так, что я почувствовала запах полыни и влажной земли. – Их сила раскрывается только на людях. Я буду сама отправлять к тебе таких испытуемых. Найду тех, кто отчаянно нуждается, а ты предложи им деньги. Они с радостью согласятся. Ты даруешь им надежду, а они… они даруют тебе знание.

Искушение было подобно удару грома. Это был шанс выйти за рамки, совершить прорыв, сравнимый с открытиями великих алхимиков. Я увидела не просто новые пузырьки на полках своих лавок – я увидела славу, величайшие медицинские трактаты с моим именем. И ведь она была права: я помогала бедным, давала им работу. Это была синергия, взаимовыгодный обмен.

– Я согласна, – сказала я, и слова прозвучали как приговор.

Вернувшись домой, я, как всегда, была встречена вихрем детских объятий. Гретель и Йохан, сияющие, бросились ко мне. Карл стоял поодаль, с своей мягкой улыбкой. Но на сей раз его взгляд на мгновение задержался на моем лице, будто пытаясь прочесть что-то новое, чужое. Я отмахнулась от этого ощущения, поспешив в свою лабораторию, переполненная вдохновением, мне хотелось поскорее начать свою работу.

С этого дня началось самое интересное. Моя лаборатория преобразилась. Помимо склянок и гербариев, в ней появились массивные деревянные кресла с железными наручниками для рук и ног. Сначала приходили они – бледные, изможденные, с потухшими глазами, в которых зажигалась искра надежды при виде золотых монет. Я была вежлива, даже любезна. Я верила в то, что делаю.

Но первые же неудачи показали мне истинную цену открытий. Один из первых добровольцев, старый портной с трясущимися руками, выпил эликсир от чахотки. Сначала он почувствовал облегчение, улыбнулся… а потом его начало рвать черной, вонючей массой. Он кричал, пока его внутренности не превратились в пылающие угли, истекая кровью, которая заливала мой безупречно чистый пол. А самое страшное, что именно в этот момент я испытывала наслаждение, когда казалось бы, должна была остановиться, ведь людям было больно, они умирали. Но договор есть договор, я даю им деньги, они идут на риски.

После неудачи я злилась. Не на себя, а на провал эксперимента и на него. На его слабое, несовершенное тело, которое не выдержало моей гениальной формулы.

Тогда я стала приглашать беременных женщин. Я обещала им средство для лёгких родов и, конечно, деньги, а сама изучала, как в этот момент устроено их тело: как смещаются внутренние органы, как происходит рост плода.

Я постигала самую суть жизни. Под скальпелем и действием новых анестетиков одни замирали в безмолвном шоке, другие исходили криками и кровью. А я с холодным любопытством взирала на таинство, разворачивавшееся в их распоротых утробах.

Мой характер изменился. Если, выходя из подвала, запятнанная кровью и отчаянием, я встречала прислугу, одного взмаха руки было достаточно, чтобы швырнуть несчастную горничную о каменную стену с такой силой, что кости хрустели, как сухие ветки. Страх в их глазах больше не трогал меня. Он лишь подтверждал мою силу.