Жуткие истории о 2030 годе

– Кого вы слушаете, друзья! – в ответ вопил Иванов, описать которого иначе как движущийся склад жира было невозможно: короткая шея утопала в плечах, пиджак трещал на пуговицах, лицо багровело от напряжения, а мелкие глазки бегали, как у загнанного зверя, напирая на меня как танк. В данной ситуации я рисковал здоровьем: мой соперник весил не меньше двухсот килограммов. – Каюмов в своей лаборатории руководствуется одним правилом с двумя пунктами. Пункт первый: Каюмов всегда прав! Пункт второй: если Каюмов не прав – смотри пункт первый! После назначения этого недоноска завлабом все научные планы по изучению жизни и физиологии муравьев пошли вкось и наперекосяк! Вместо отчетов Каюмов сдает макулатуру!

Тут директор не выдержал и рявкнул так, что стекла в окнах зазвенели. Этот человек, обычно напоминавший добродушного сельского врача на пенсии – с аккуратной бородкой, мягким взглядом и привычкой говорить вполголоса, – в тот момент преобразился до неузнаваемости. Сотрудники были поражены: мягкий и сердечный директор аж перекосился от злости, его лицо стало зеленым, словно его самого только что макнули в формалин. Твердым и решительным голосом он отменил собрание, перенеся его на неопределенное время, и приказал всем разойтись по домам.

Уже было темно, часы показывали половину седьмого, но я и не собирался подчиниться приказу шефа. Мои коллеги устремились к дверям, на ходу напяливая плащи, а я направился в сторону лаборатории. Внутри меня кипело как в жерле вулкана. Энергия, накопившаяся для длительной перепалки, так и не была до конца востребована. Требовалась разрядка. В таких случаях я ее получал за приборами и колбами, полностью окунаясь в работу. Смысл и содержание ее никто в институте не знал. И это было естественно. Я считал сверхурочную работу личным делом.

Я горел желанием наказать Иванова. И не просто наказать, а так, чтобы он навсегда понял – со мной и с моим древним родом шутки плохи. Хорошенько избить его я не мог по одной причине: мы с Ивановым находились в разных весовых категориях. Если я, юркий и ловкий, годился для занятий фехтованием, то этот жирный боров – для японской борьбы сумо.

Передо мной, как ученым, стояла задача: раз Иванов физически превосходит меня, то необходимо найти способ, чтобы усилить собственный физический потенциал. Конечно, нарастить мышцы за короткое время было невозможно, но тут на помощь мне пришла наука – та самая, которую этот боров так любил поносить, не понимая ни ее сути, ни ее коварной красоты. Не зря я заведовал лабораторией, где изучалась физиология муравьев. А это насекомое, как известно, отличается страшной силой. Муравей способен поднять груз в шестнадцать раз превышающий собственный вес. Никакая современная техника, ни гидравлика, ни электроприводы, ни хитроумные системы рычагов, не способны воспроизвести это соотношение в таких миниатюрных масштабах. Значит, нужно было найти причину, почему муравей такой сильный и выносливый, а затем – перенести этот механизм на собственные мускулы.

Я приступил к исследованиям с маниакальной сосредоточенностью человека, которому больше нечего терять. Вскоре мне удалось выделить вещество, придающее организму насекомого силу, устойчивость к перегрузкам и феноменальную экономию энергии. Я назвал его муростиморолом – вязкой, опалесцирующей субстанцией с едва уловимым запахом сырой земли и муравейника после дождя, словно в нем была законсервирована сама логика коллективного труда и биологического упорства. Не скажу, что это было легко. Если на анализы у меня ушло три недели, то на синтез муростиморола – два месяца беспрерывной борьбы с нехваткой реагентов, просроченными химикатами, разболтанными центрифугами и инструкциями, написанными людьми, давно ушедшими в мир иной. Мне приходилось импровизировать, заменять одни вещества другими, очищать растворители вручную, перегонять их ночами, рискуя устроить маленький локальный апокалипсис в стенах института. Иногда казалось, что сама материя сопротивляется мне, не желая раскрывать свой секрет человеку.

Никто в лаборатории не догадывался о моих экспериментах. Ни в научных отчетах, ни в докладных записках, даже в бытовых сплетнях я не заикался о них, хотя сотрудники заметили, что мной часто по вечерам используется сложнейшая аппаратура в неизвестных целях: спектрометры, криоустановки, установки тонкослойной хроматографии начинали жить своей ночной жизнью. На их вопросы я только отшучивался, мол, готовлюсь совершить переворот в мировой биохимической науке и стать кандидатом на Нобелевскую премию. Они смеялись, а я мысленно уже примерял белый халат палача.

Поймите меня правильно. Стоило мне лишь заикнуться о сути моих экспериментов, психиатрическая клиника была бы мне обеспечена надолго – с мягкими стенами, уколами и бесконечными беседами о подавленной агрессии.

Муростиморол хранился в специальном резервуаре при температуре минус сто сорок пять градусов по Цельсию. Именно в этом режиме его молекулярная структура сохраняла стабильность и не распадалась на бесполезный биологический мусор. В таком состоянии он мог лежать неопределенно долгое время. Но не думаю, что очень долго, ибо и я, и препарат ожидали своего звездного часа, словно дуэлянты, стоящие спиной друг к другу.

И этот час настал после собрания. Я стрелой влетел в лабораторию, кодом открыл термостат и достал маленькую дымящуюся колбочку. Муростиморол заиграл разноцветными бликами на стеклянных гранях, словно в нем переливались закатные огни, северное сияние и холодный блеск стали. Он будто жил своей собственной жизнью, пульсировал, отзывался на мое дыхание, заставляя меня прищуриться и на мгновение усомниться в здравости своего поступка.

Я быстрыми движениями вскрыл колбу и, ни минуты не колеблясь, выпил все без остатка. В тот момент мне в голову даже не пришла мысль о том, как воспримет человеческий организм это вещество, не окажется ли оно ядом, медленным или мгновенным.

В первые секунды ничего не происходило. Я терпеливо ждал проявления реакции, прислушиваясь к себе, к биению сердца, к шуму крови в ушах. И, наконец, через пару минут почувствовал, как мышцы налились какой-то необычайной, чуждой человеческому телу силой. Муростиморол горячей рекой вливался во все части моего организма: сначала в позвоночник, словно в него вливали расплавленный металл, затем в плечи, грудь, руки, ноги. Каждое волокно отзывалось жгучей, сладкой болью, как после предельной тренировки, умноженной на сотню. Мне казалось, что кожа вот-вот треснет, не выдержав давления изнутри, а кости зазвенят, как струны, натянутые до предела.

Когда жжение прошло, я ощутил необычайную легкость, почти невесомость, будто сила больше не давила на тело, а подчинялась ему. Для начала я подошел к трехтонному мезотрону – громоздкому агрегату из стали и бетона, покрытому слоем пыли и табличками с предупреждениями, который десятилетиями использовался для регистрации элементарных частиц и считался неподъемным монументом советской науки. Он был намертво приварен к металлическим балкам и уходил фундаментом в пол. Я обхватил его руками – и без усилия вырвал вместе с куском бетона, как сорняк из рыхлой земли.

– Сработало! – обрадовался я, выскакивая из лаборатории.

Я хотел нагнать Иванова, пока он не ушел из института, и наказать.

Но беспокоиться мне не пришлось. Мой враг, размахивая руками, вылетел мне навстречу из своей лаборатории и был возбужден до состояния животной ярости: лицо его пылало, глаза налились кровью, дыхание сбивалось, а жирное тело колыхалось, как студень, готовый сорваться с тарелки. Он кричал что-то нечленораздельное, брызгал слюной и явно утратил последние остатки рассудка.

– Ага, вот ты где, подлец! – заорал Иванов и кинулся в атаку.

Я был готов к отражению нападения этого кабана.

– Ты труп, Иванов! – злобно прошипел я и, схватив его за ворот, резко поднял над полом. Пиджак с треском врезался мне в ладони, тело Иванова болталось в воздухе, как мешок с кормом, а ноги беспомощно заскребли по пустоте. Он опешил от моей прыти, его глаза вылезли из орбит, рот открылся в немом крике. Конечно, если мезотрон казался мне легче пушинки, то эта туша для меня вообще ничего не весила.

– Что будешь делать, Иванов? – зло хохотал я прямо в лицо толстяка. Мои пальцы переместились в область шеи, впиваясь в мягкие складки, где я пытался прервать доступ кислорода в легкие. Обалдевший противник захрипел, изо рта потекла слюна, ноги задергались в судорогах, тело дергалось и извивалось, но силы покидали его с каждой секундой.

– Человек-муравей сильнее тебя, Иванов! – радостно крикнул я, заметив, как его лицо стало сначала багровым, затем синюшным, а глаза затянулись мутной пленкой.

– Нет… это неверно… – выдавил из себя тот и вдруг резко задрал ноги.

На моих изумленных глазах его зад начал вытягиваться, удлиняться, деформироваться с отвратительным влажным хрустом, словно тело вспоминало чужую, насекомую анатомию. Кожа разошлась, позвоночник выгнулся, и из-под брюк выдвинулось длинное, глянцевое, хитиновое жало, остроконечное и подрагивающее, как живая рапира, готовая к уколу. Это был не мультфильм и не компьютерная графика. Я отказывался верить реальности, но она безжалостно происходила прямо у меня в руках.

Тем временем Иванов, уже почти без сознания, приподнял свое грозное оружие и – бац! – порция сильнодействующего яда вонзилась мне в бок. Удар был резким, жгучим, словно в меня воткнули раскаленный гвоздь и впрыснули расплавленный огонь. Меня словно обожгло изнутри, боль мгновенно разлилась по телу.

Я замер. Яд действовал очень быстро, ибо уже через три секунды мои пальцы будто пробило током, мышцы свело судорогой, и они бессильно разжались. Сила, еще мгновение назад переполнявшая меня, утекала, как вода сквозь треснувший сосуд. Иванов мешком рухнул на пол. Судя по застывшему лицу и высунутому языку, он был уже мертв от удушья.

Но и со мной было неладно. Перед глазами поплыли круги, коридор вытянулся и закрутился, свет померк, превратившись в грязно-серое марево. И прежде чем сознание навсегда покинуло мой мозг, я вспомнил, что Иванов заведовал лабораторией жизни и физиологии пчел. Он, наверное, тоже экспериментировал с этими насекомыми…

(Май 1995 года, Ташкент)

НЕОЭВОЛЮЦИЯ

(Фантастический рассказ)

Эта история началась, казалось бы, с безобидного товара, что начала выпускать месяц назад продуктовая компания «Фуд-монжи сервис, СО ЛТД». Мне неизвестен изобретатель «Эшона-М» – вещества, по виду напоминающего стиральный порошок, но на самом деле являющегося мощным катализатором: оно позволяло желудку лучше усваивать пищу, в тысячу раз усиливая вкусовые качества и возбуждая у человека зверский аппетит. Сухие серовато-белые гранулы, чуть поблескивающие, будто припудренные сахарной пудрой, легко растворялись в любой среде – от супа до теста, не меняя цвета блюда, но полностью перекраивая его суть. Запах у «Эшона-М» был почти неуловим – слабый, сладковатый, с металлической ноткой, которая почему-то вызывала слюноотделение еще до того, как порошок попадал в пищу. Думаю, этот изобретатель был или слишком умным и коварным, желающим наказать детей божьих за чревоугодие и самодовольство, или недальновидным и ограниченным, ибо не сумел предвидеть последствия своего открытия.

Первые лабораторные анализы показали, что препарат безвреден. Он не вызывал отравлений, не разрушал слизистую, не оставлял следов токсинов в крови. Но когда накопленные в организме элементы «Эшона-М» достигают критической массы, там начинают происходить необратимые изменения, причем на генетическом уровне. Молекулы вещества встраивались в цепочки ДНК, словно чужеродные символы в священный текст, переписывая сигналы голода и насыщения. Клетки желудка утолщались, ворсинки кишечника разрастались, нервные окончания, отвечающие за вкус, начинали делиться, как опухоль, усиливая импульсы до нестерпимого восторга. Организм переставал понимать слово «достаточно»: пища превращалась в цель, в смысл, в единственный способ существования.

Эксперименты не удалось довести до конца и выявить на лабораторных крысах все последствия этого открытия. Дело в том, что компания стала терпеть финансовый крах – говорят, на фондовой бирже конкуренты сумели сбить курс акций «Фуд-монжи сервиса», – и, чтобы выправить положение, пришлось выбросить препарат на рынок, даже не взяв разрешения у Департамента здоровья.

Руководство фирмы предприняло решительные шаги по стабилизации финансовой ситуации. Для начала оно разработало план массированной атаки «Эшона-М» на потребительский рынок, а затем приступило к широкомасштабной операции. В течение месяца по телевидению ежечасно крутили видеоролики о возможностях нового препарата: счастливые семьи за столами, ломящимися от еды, дети с сияющими глазами, старики, вновь ощутившие «радость вкуса жизни». По радио подняли ажиотаж, запуская псевдонаучные передачи и восторженные отзывы «независимых экспертов». Все дороги и магистрали были утыканы рекламными щитами, иногда загораживающими даже дорожные знаки: на них красовались тарелки с дымящимися блюдами и слоганами о «настоящем вкусе, который вы заслужили». Все рестораны, магазины и пекарни старались реализовать или использовать при приготовлении пищи «Эшон-М», потому что клиенты, попробовавшие еду без него, морщились и больше не возвращались.

Люди, едва попробовав его, фактически становились наркоманами. Теперь ни одно блюдо или кулинарное чудо не могло обойтись без добавки «Эшона-М»: суп казался пустым, мясо – резиновым, хлеб – безжизненной массой, если в нем не было этой порошковой магии. Я видел, как взрослые, солидные люди тайком досыпали препарат в уже готовые блюда, дрожащими пальцами, словно боясь, что кто-то отнимет у них последнюю дозу удовольствия. После первой дегустации население в срочном порядке стало скупать препарат большими партиями и активно внедрять в домашнюю кухню. В первое время фирма не сумела полностью удовлетворить потребителей необходимым количеством препарата, и поэтому в супермаркетах стояла давка. Помнится, была даже перестрелка в трех-четырех городах между покупателями, спорившими, кто купит «Эшон-М», а в портовых районах две мафии разбирались между собой, кто будет подпольно распространять препарат на территории своего влияния, оставляя после себя трупы, запах пороха и рассыпанные по асфальту пакеты с заветным порошком. Но тогда люди не знали, какая это бомба замедленного действия.

Восхитительные эпитеты и метафоры, вздохи и ахи слышались не только от людей, выходивших из ресторанов и столовых, но и лились ручьем с экранов телевизоров и из динамиков радиоприемников. Ведущие, облизывая губы, говорили о «вкусе, который переворачивает сознание», кулинарные критики впадали в экстатические паузы, словно переживали религиозное откровение, а приглашенные «простые граждане» плакали в прямом эфире, утверждая, что впервые в жизни по-настоящему поели. Любая уважающая себя газета не могла не напечатать в ежедневных новостях либо рекламу, либо какую-нибудь подробность об «Эшоне-М»: где-то сообщали о рекордных продажах, где-то публиковали рецепты «идеального ужина», а где-то выходили целые полосы, посвященные «культурному феномену нового вкуса», с фотографиями сияющих лиц и пустых тарелок, вылизанных до блеска. Не только в высшем свете, но и среди простого люда считалось дурным тоном подавать блюда без этого препарата – мне известно всего лишь десяток подобных случаев, правда, дело тогда закончилось потасовкой и несколькими трупами. Репортеры прокомментировали это так: «Ссора началась из-за невежества одной стороны, не подавшей препарата с едой, и несдержанности другой, оскорбленной таким кощунством».

После этих событий в трехдневный срок был издан указ Президента о мерах по обязательному внедрению в пищевой оборот «Эшона-М». Если дело выходило на государственный уровень, то представьте, какой популярностью пользовался препарат: его вносили в списки стратегически важных товаров, охраняли склады, обсуждали на заседаниях комитетов и рекомендовали включать в армейский рацион «для повышения боевого духа». Я же не имею таланта, чтобы описать вкусовые ощущения от еды, где подмешан катализатор. Ни одному поэту или писателю не удалось в своих произведениях ярко и точно рассказать о возможностях «Эшона-М». Обыкновенные спагетти, которые канули в небытие, и спагетти-«Эшон-М», пользующиеся популярностью, – это две разные вещи, отличающиеся друг от друга как сырое мясо лягушки от бутерброда «Биг Мак».

На второй месяц употребления препарата начала надвигаться катастрофа, причем мирового масштаба. Вначале это проявилось в некоторых физиологических изменениях в организме: кожа грубела или, наоборот, покрывалась странной слизью, менялся запах тела, ногти и зубы росли с пугающей скоростью, а затем началась резкая трансформация, ломавшая человеческую форму, как мокрую глину в неумелых руках. Лишь затем ученые доказали, что катализатор позволяет усвоить не только пищу, но и генетическую информацию, заложенную в еде. Это приводило к тому, что человеческий организм превращался в то, что съел. Например, если кто-то за ужином попробовал свинину, то через час сам становился поросенком. Такой способ усваивания генетической информации привел к ужасным последствиям.

К концу второго месяца в нашем городе бегали кабаны в джинсах, паслись бараны и коровы в вечерних платьях, а по небу летали гуси и утки, сбрасывая на головы оставшихся в человеческом обличье прохожих туфли и сапоги. Оказалось, что любители даров моря и ярые поклонники гастронома «Океан» превращались в сазанов, скумбрий и моллюсков. Им больше всего не повезло, поскольку рыбы живут только в водной стихии, а в нашем пустынном краю с трудом отыщешь пруд. Открыв рот и раздувая жабры, они глотали горячий воздух, судорожно дергались на раскаленном асфальте и вскоре погибали, оставляя после себя лишь влажные пятна и запах сырой чешуи. Некоторым, правда, удалось добраться до канализации, только жизнь там – упаси боже! – хуже, чем в аду.

Мрачновато сложилась судьба и любителей экзотических блюд – скажем, тараканов, жучков, саранчи, змей и прочей гастрономической гадости, которой раньше хвастались в телешоу и дорогих ресторанах. Огромные по размеру насекомые и рептилии бродили по улицам, шурша хитином, царапая асфальт чешуей и оставляя после себя следы слизи и страха. Тараканы размером с собаку облепляли подъезды, саранча темными тучами оседала на балконах, а змеи, еще недавно бывшие офисными клерками и домохозяйками, свивались в клубки на детских площадках. Между разными существами началась смертельная борьба за существование: когти рвали хитин, клыки вонзались в мягкие брюшки, яды и токсины снова обрели смысл, а улицы наполнились визгом, шипением и влажным хрустом разрываемой плоти. Тут ярко проявились законы Дарвина – выживали самые быстрые, самые зубастые и самые безжалостные. В новом мире стали складываться новые отношения: бывшие люди поедали своих же собратьев, только в ином обличии, и при этом сами нередко становились объектами охоты, не успев осознать, что утратили право называться вершиной пищевой цепи.

Тот, кто остался человеком, стал опасаться выходить из дома – в любую минуту могли напасть человек-медведь или человек-пума, еще вчера покупавшие газету в том же киоске. Но это было еще полбеды. В городе появились совершенно фантастические создания, в которых любой врач-инфекционист или биолог по микрофлоре без труда мог признать кишечные палочки, бледную спирохету, ВИЧ, аскариду, ленточных червей и даже инфузорию-туфельку. Эти существа ползали, дрожали, переливались полупрозрачными телами, вторгались в вентиляцию и водопровод, проникая туда, куда не добирались даже крысы. Это был прямой результат того, что не все люди соблюдали личную гигиену и в итоге превращались в микробы и вирусы, утратив человеческий масштаб и вместе с ним – человеческое мышление.

Когда ученые наконец разобрались, в чем дело, они начали предупреждать население, чего следует опасаться. «Эшон-М» стали изымать из торгового оборота, склады опечатывали, партии препарата жгли или сливали в бетонные хранилища. Прокуратура даже хотела привлечь к уголовной ответственности руководителей «Фуд-монжи сервиса», но прибывшие с ордером на арест полицейские в кабинете президента компании обнаружили двух огромных медуз, медленно пульсирующих в воздухе, как живые люстры. Их полупрозрачные тела отливали всеми оттенками перламутра, а длинные щупальца тянулись к мебели и людям, оставляя ожоги. Говорят, президент и его секретарша любили разводить подобных морских тварей в аквариумах и, скорее всего, решили испробовать их с «Эшоном-М» – а вдруг это вкусно?..

Однако все попытки правительств остановить неоэволюцию закончились крахом: джинн был выпущен из бутылки, и развитие человечества по его же собственной глупости пошло по иной, изломанной спирали. Государства распадались, армии теряли смысл, законы больше не распространялись на тех, кто обзавелся копытами, плавниками или хоботом. Мир стремительно скатывался в первобытный хаос, где право на жизнь определялось не паспортом и не профессией, а количеством зубов, скоростью реакции и умением вовремя убежать.

В надежде спастись люди отказывались от блюд с активированным веществом. Тогда они выходили на охоту, как это делали их предки тысячи лет назад, пытаясь добыть себе «чистое» пропитание. Как бы не так. Скажем, человек приносил на обед подстреленного зайца, не имея ни малейшего представления о том, что тот в свое время был волком. Хищник до этого, естественно, поживился кроликом, который раньше звался Смитом или Андреем. Так шел мировой кругооборот не только физиологии, но и генетической информации. Изменения происходили с такой скоростью, что трудно было догадаться, кто есть кто и кто кем был раньше. Вся Земля была загажена «Эшоном-М»: почва, вода, воздух – все несло в себе его следы, и от этого наследия уже невозможно было отмыться.

Я знавал одну семейку, решившую найти спасение в мире растений. Вегетарианство не пошло ей на пользу. Днем дедушка, бабушка, мама, папа и дети собрали в ближайшем лесу грибы, вечером поджарили их на сковороде, а наутро в их квартире я обнаружил растущие подосиновики – только гигантских размеров. Они пробили пол и потолок, пустили мицелий по стенам, источали влажный, гнилостно-сладкий запах, а в шляпках еще угадывались черты человеческих лиц. Впрочем, забыл указать, в нашем мире резко увеличилось количество сельскохозяйственных растений: слив, яблонь, апельсинов, картофеля. В некоторых местах я встречал хлопчатник и индийскую коноплю, и мне до сих пор не хочется знать, кем они были раньше.

Человечество стало быстро исчезать. К концу третьего месяца после появления на рынках «Эшона-М» никого из людей не осталось. Во всяком случае, я не встречал. Города опустели, дома зарастали лозами и плесенью, по площадям бродили существа без имен и прошлого, и лишь редкие следы цивилизации – ржавый автомобиль, перевернутый киоск, выцветший плакат – напоминали, что когда-то здесь жили люди.

Вот и сейчас я сижу, пишу эти строки, а сам гляжу нечеловеческими глазами на банку из-под крабов. Дело в том, что раньше они были моим любимым блюдом. Я помню их вкус, солоноватый, плотный, праздничный, и от этого воспоминания меня пробирает дрожь, потому что теперь я сам – то, что когда-то ел.

Конечно, писать то, что вы сейчас читаете, клешней не так уж и легко, но я стараюсь оставить письмо тем, кто еще называется людьми. Я надеюсь, что экспедиция, отправленная на Марс задолго до катастрофы, вскоре вернется и сможет узнать из моей истории всю правду: не о науке, не о корпорациях и даже не о «Эшоне-М», а о том, как легко человек соглашается променять себя на удовольствие, если оно достаточно сладкое и достаточно навязчивое. Пусть они прочтут это и поймут, что опасность была не в порошке, а в нас самих.

Надеждой на скорое возвращение космонавтов я и живу. Думаю, они заберут меня с собой. Но для этого необходимо вновь стать человеком.

Я знаю, как это сделать. Мне точно известно, что в подвале спрятался старичок, который, будучи провинциалом, всю жизнь питался тем, что давала ему природа. Он не любил новшеств со жратвой, мариновал, сушил и готовил продукты со своей фермы и, наверное, поэтому выжил. Провианта он наготовил на несколько лет – во всяком случае, до естественной смерти ему бы хватило.

Ожидая опасностей, он забаррикадировался наглухо в кирпичном доме. Только я знаю, где щель, через которую могу пробраться внутрь. Ведь теперь я маленький и юркий крабик, способный пролезть туда, куда не пройдет ни зверь, ни человек.

В сущности, я не каннибал. Я всего лишь последний свидетель. Но мне необходимо вновь стать человеком, чтобы дописать эту проклятую историю до конца, поставить точку и оставить предупреждение тем, кто однажды снова назовет себя венцом творения. Если вы читаете эти строки и у вас еще есть руки, а не клешни, если вы различаете вкус еды, а не только жадно глотаете ее, – бегите от легких чудес и сладких порошков. Потому что следующий, кто будет смотреть на пустую банку из-под крабов, может оказаться уже не мной.