Проснуться в сорок. История тревоги, честности и возвращения к себе

Проснуться в сорок

История тревоги, честности и возвращения к себе

Дмитрий Александрович Романцев

© Дмитрий Александрович Романцев, 2026

ISBN 978-5-0069-0173-5

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Дисклеймер

© Дмитрий Романцев, 2026

Эта книга основана на реальных событиях из жизни автора.

Имена, места и некоторые детали изменены для защиты частной жизни людей, упомянутых в тексте. Любое совпадение с реальными лицами, живыми или умершими, является случайным.

Автор делится своим личным опытом и не претендует на роль психолога или врача. Если вы переживаете похожие трудности, обратитесь к специалисту.

Эпиграф

«Проснулся. Осмотрелся. Испугался. Начал всё заново».

Посвящение

Вике.

Той, что сжала мою руку в темноте.

Той, что сказала: «Ты мой. Со всеми болячками».

За обнимашки, когда нужна просто близость.

За то, что верила, когда я становился бледной тенью.

За то, что ждала, когда я искал себя десять лет.

За то, что когда я не знал кто я — ты тихо сказала:

«Ты просто Дима. И этого достаточно.»

За то, что учишь меня быть честным. С собой.

Моей Крошеньке.

Любви всей моей жизни.

Которая выбирала меня.

Снова. И снова. И снова.

Пролог

Я сижу на кухне. Утро.

За окном кормушка. Воробьи дерутся за семечки. Один — особенно наглый — занял центр и гонит остальных.

Я пью чай. Горячий. Пахнет мятой и смородиновым листом.

Раньше я бы спешил. Проверял почту. Думал о делах. Сейчас — просто смотрю.

В зеркале — седина на висках. Морщины у глаз. Сорок лет.

Я не знаю, кто я. И не знаю, куда иду.

Но впервые за долгое время я здесь. В этом утре. В этом чае. В этой тишине.

Моё тело больше не кричит. Оно просто дышит.

Эта книга — не про успех. И не про поиск себя.

Она про момент, когда ты перестаёшь бежать и впервые слышишь, как живёшь.

ЧАСТЬ 1: КОРНИ

Глава 1. Два деда

У каждого ребёнка есть свой первый круг влияния: родители, учителя, телевизор. У меня было всё проще — два деда. И если бы я мог выбрать стартовый комплект для характера, то взял бы именно такой.

Они были разными настолько, что я до сих пор не понимаю, как оба оказались моими родственниками, а не персонажами из разных книг.

Дед первый: Андрей

Дед Андрей называл меня Дым Дым.

Почему? Не знаю. Может, из-за имени. Может, потому что мы часто сидели у костра или он так менял моё имя. У деда была своя система координат, в которой логика была опциональной.

С дедом мы часто ходили в гараж. За соленьями.

Идём. Дед впереди, семимильными шагами. Я за ним. Семь лет, еле поспеваю.

— Дым Дым, нам нужны огурцы.

Приходим. Дед отпирает замок — три оборота, как сейф. Открывает погреб.

Там банки. Тьма банок.

— Дед, зачем столько?

— А вдруг чего случится, Дым Дым. Может быть всякое. Огурцы спасут.

Логика железная. Не поспоришь.

Берём банку. Идём домой. Победители.

Бабушка встречает на пороге:

— Андрей, я же просила помидоры!

Дед смотрит на банку. Потом на меня. Потом на бабушку. Невозмутимо:

— Надя, огурцы — это тоже овощи.

Не знаю, как он выкручивался дальше. Но выкручивался всегда.

В гараже деда царил творческий хаос. Инструменты, запчасти, гайки, болты, верстак, мотоцикл в углу.

Дед оборачивался ко мне и гордо объявлял:

— Вот это, Дым Дым, Бардак.

Я тогда не понял, что это значит. Но слово запомнил на всю жизнь.

У деда был мотоцикл с люлькой. Советский монстр, который заводился с пятого раза и ехал так, будто везёт секретный груз.

Однажды дед разрешил порулить.

Руль не слушался. Мотоцикл тянул в сторону люльки. Я крутил изо всех сил, пытаясь ехать прямо.

Дед сидел рядом, и спокойно комментировал:

— Видишь, Дым Дым, управлять — это не просто крутить руль. Это чувствовать. Дорогу надо чувствовать. Как в жизни: важно чувствовать, куда идёшь.

Я тогда просто крутил руль и радовался. Только спустя тридцать лет, вспомню эти слова — когда начну искать свою дорогу.

Дед научил меня играть в шахматы. — Пешки это не орешки, приговаривал он.

Мы сидели на веранде. Доска между нами. Запах травы и дыма от костра.

— Дым Дым, шахматы — это битва. Но умная битва. Думай на три хода вперёд. Защищай короля, а не коня. Приоритеты, Дым Дым.

Я думал на один ход. Максимум. Дед всегда выигрывал. Но объяснял, где я налажал:

— Видишь? Ты защищал коня. А надо было короля. Приоритеты.

Приоритеты преследуют меня до сих пор. Только теперь я защищаю не то.

В детстве деда ударила лошадь копытом — прямо в подбородок. Шрам остался на всю жизнь.

Мы с ним внешне похожи. У меня тоже шрам на подбородке. Только у меня причина проще: отец уронил меня в гололёд. Мне было три.

Странное совпадение. Два шрама. Два поколения. Два деда в одном внуке.

Дед Андрей умер в 2005-м. Диабет.

Бабушка Надя — в 2008-м. Рак.

Я их очень любил. До сих пор скучаю.

Дед второй: Алексей

Второго деда я знаю лучше. Видел недавно.

Он из другого времени. Когда выжить было подвигом. И ещё он играл в шахматы как Бог. С мышлением из параллельной вселенной.

Однажды дед позвонил домой. Трубку взял мой брат Олег.

— Алё?

— Мама дома?

— Нет, деда.

Пауза.

— Диму позови.

Брат офигел:

— Дед, я же ответил. Это я, Олег.

— А, ну хорошо. Передай маме, что я звонил.

Шахматная логика: три хода вперёд, но в параллельной вселенной.

Дед был уверен, что баня лечит всё. Включая забывчивость.

Однажды он решил, что мне срочно надо в баню.

Я отмазывался. Дед позвонил:

— Димочка, ты где?

— Дома, дед.

— У тебя день рождения завтра, ёлки палки! А ты не мытый!

У меня не было завтра дня рождения. До него три месяца.

— Дед, мой день рождения в июле…

— Вот именно! Времени мало! Приезжай!

Я приехал. Дед ухмыльнулся довольно:

— Молодец, у меня для тебя есть задание на компьютере.

В бане я попарился, но это была подстава.

Дед Алексей родился в семье, где было пятнадцать детей.

— Дед, как вы все помещались?

— Никак. Спали вповалку. Ели по очереди. Одежду донашивали. Но выжили. Почти все.

«Почти все». Кто не выжил — он не рассказывал. Никогда.

Ели лебеду. Кору. Что найдут. Его отец — Виктор Сергеевич — прошёл три войны. Вернулся. Растил детей. Не жаловался.

Дед начал работать в шестнадцать. Таскал тяжёлые детали без погрузчика. По ночам учился.

— Дед, когда ты спал?

— Успевал. Молодой был.

Молодой. Шестнадцать лет. Работа и учёба. Я в тридцать с трудом работу тянул. А у него в шестнадцать была взрослая жизнь.

Бабушка Люда

Его жена — Людмила — была ему под стать.

На праздниках бабушка всегда запевала первой:

— А давайте споём!

Народные песни. Старые. Душевные. Все подхватывали.

В детстве я думал: «Опять началось…»

Повзрослев, понял: это было её жизнелюбие. Простое. Настоящее.

Ещё она провела газ в посёлок. Целый посёлок без газа. Годами не могли провести. Бабушка добралась до самых верхов. Добилась.

Мне было двадцать пять. Я удивлялся: как?

Она просто улыбалась:

— Димочка, когда надо — всё можно.

Бабушка заболела Паркинсоном. Шесть лет прогрессировал. Дед ухаживал сам.

— Дед, может, сиделку наймём?

— Зачем? Я сам справлюсь.

Справлялся. Шесть лет. Сам.

Бабушка умерла два года назад. Я успел попрощаться.

— Димочка… Береги себя. И свою Вику.

— Бабуль, я тебя люблю.

— Я тебя тоже, милый.

Последние слова.

Контраст

Два деда. Две жизни из стали.

Дед Андрей учил чувствовать. Управлять мотоциклом, огнём, жизнью — не по правилам, а по наитию.

Дед Алексей учил добиваться своего. Терпеть. Делать. Выживать.

И вот я — между двумя мирами.

Миром, где всё можно почувствовать руками и сердцем.

И миром, где нужно сделать, даже когда страшно.

Тогда я ещё не знал, что именно из-за этой двойственности буду всю жизнь метаться между стабильностью и творчеством, между логикой и чувствами, между «надо» и «хочу».

Не знал, что в будущем эта внутренняя схватка толкнёт меня в самый большой кризис.

Но я благодарен обоим.

Потому что если бы был только один дед — я был бы либо слишком практичным, либо слишком мягким.

А так вышло то странное сочетание, которое помогло мне не только сломаться… но и собраться.

Шрам на подбородке — случайность.

Настоящий шрам — внутри. Двадцать лет чужой жизни.

Но хоть сейчас увидел.

Иногда, когда я берусь за инструменты или просто понимаю, что надо делать, несмотря на страх, я чувствую: оба деда всё ещё рядом.

Просто каждый отвечает за свою кнопку:

один — «почувствуй»,

второй — «сделай».

И это хорошая компания, чтобы проснуться.

Глава 2. Меховой воротник

Когда говорят «детство», у каждого всплывает своё: у кого-то велосипед, у кого-то собака, у кого-то вечная очередь в поликлинику.

У меня — меховой воротник.

Мама

Мама приходила с холода в пальто с большим меховым воротником. Я встречал её у двери и нырял в этот прохладный мех. До сих пор помню запах: холод, мех, мама.

Она мудрая, светлая и удивительно упёртая. Не в плохом смысле — в том, который говорит: «Если надо сделать — она сделает. Даже если это физически невозможно».

Иногда казалось, что она держит мир на одной руке, а другой поглаживает меня по голове.

Мама работает много. Но возвращается всегда с той самой улыбкой, которая говорит: «Я устала, но никому этого не скажу». Не пафосная. Добрая. Светлая. Та, которая делает дом домом.

И с печеньем. Всегда с печеньем.

Моё лакомство в сумке с мягким шорохом. Даже если мама говорила: «Ничего особенного не купила». Ага, конечно. Я знал этот шорох лучше, чем таблицу умножения.

Если дед Андрей учил меня чувствовать, дед Алексей — добиваться своего, то мама учила третьему: не сдаваться, даже когда всё достало.

Особенно это касалось шапки.

В школу нужно было ходить в шапке. Даже если на улице было +10.

— Продует!

— Мама, ну какой продует, мы же не на Северном полюсе…

— На Северном полюсе тоже дети без шапок ходят? Нет. Вот и ты не будешь.

Логика железная. Как у деда с огурцами. Спорить бессмысленно.

Мама была строгой. Не кричала, не била, но её слово было законом.

Второй класс. Сочинение. Я пишу, стараюсь, вывожу каждую букву аккуратно. Несу маме на проверку.

Она читает. Молчит. Берёт красную ручку. Подчёркивает.

— Дима, здесь ошибка. И здесь. И здесь.

— Мам, ну я же старался…

Она смотрит на меня. Сквозь зубы:

— Я тебе что сказала… А… Теперь заново будешь переделывать.

Берёт лист. Вырывает.

Я сижу. Смотрю на пустую страницу. Внутри — смесь злости и обиды.

Но начинаю заново.

Через год я научился виртуозно срезать ошибки лезвием. Аккуратно, будто их и не было. Сверху — правильная буква. Мама проверяла, улыбалась:

— Вот теперь хорошо.

Не знаю, чему она хотела научить. Терпению? Упорству? Перфекционизму?

Научила главному: не сдаваться. Даже когда хочется отступить.

Мама человек, с которым всё казалось безопасным. С ней даже темнота в коридоре казалась менее тёмной. Она умела снимать тревогу одной фразой, касанием, шуткой.

Наверное, поэтому я так долго верил, что в жизни всегда должен быть кто-то, кто скажет: «Всё хорошо, я рядом».

Потом я узнал, что взрослость — это когда ты сам становишься таким человеком. Но в детстве мне было достаточно того, что она была.

Она редко говорила о себе. О своих страхах, потерях, слабостях — почти никогда. И только взрослея, я понял: она просто не хотела нагружать меня тем, что несла сама.

Мама была не идеальной — и именно поэтому настоящей. Иногда вспыхивала быстро, как спичка. Иногда переживала за ерунду. Иногда могла ругать меня минут пять, а потом жалеть десять.

Но всё, что она делала — даже эта вечная борьба с шапкой — было про одно:

«Я хочу, чтобы с тобой всё было хорошо».

И даже сейчас, когда я вспоминаю детство, понимаю: мама научила меня главному, ещё до всех кризисов и само копаний:

Любовь — это не слова. Это когда у тебя в сумке лежат печеньки, просто потому что кто-то о тебе подумал.

Отец и баня

Если мама учила не сдаваться, то отец учил терпеть. Молча. Как мужчина.

Мне шесть. Первый раз в бане. Дача под городом, откуда родом отец.

Идём вчетвером: я, отец, дядя, дед-герой (тот самый Алексей).

Дед поддаёт. Яростно. Со словами:

— Я что-то ничего не чую!

Пар валит как из паровоза. Дышать нечем. Отец и дядя сидят на средней полке. Молчат, уши в трубочку. Терпят.

Я внизу. Смотрю снизу вверх на них — как на титанов. Мне тяжело. Душно. Хочется выйти. Но не прошусь. Ни за что.

Дед снова хватается за ковш:

— Надо ещё немножко!

Отец смеётся сквозь пар:

— Дед, ты что?!

Дед невозмутим. Снова поддаёт.

Отец смотрит на меня:

— Дим, ща погоди. Сядь ниже. Скоро выйдем.

Пересаживаюсь на самый низ. Там чуть легче — горячий воздух вверху.

Терплю. Вечность.

Когда, наконец, выходим, отец хлопает меня по плечу:

— Молодец, сын. Выдержал.

Мы сидим на веранде. Пьём чай с мятой и травами. Блаженство.

Я чувствовал что-то важное. Меня инициировали. В мужскую компанию. Я больше не ребёнок. Я тот, кто может терпеть. Я слушал разговоры взрослых. Учился мудрости.

Однажды в бане я спросил:

— Пап, а ты не жалеешь, что стал архитектором?

— Нет. Почему?

— Просто ты всегда такой… серьёзный.

Он улыбнулся:

— Дим, серьёзность — это не грусть. Это ответственность. Я несу её за семью, за компанию, за людей, которые от меня зависят. Это тяжело. Но это моё.

Потом посмотрел на меня:

— А ты, Дим, что хочешь нести?

Я не знал ответа тогда.

Двадцать лет спустя

Студия. Планёрка. Дизайнер сорвал сроки. Заказчик предъявляет мне.

Сижу. Терплю. Душно. Хочется уйти. Как в той бане.

Только дед не поддаст, и чая не будет.

Беру огонь на себя.

Девять лет в студии. Отец научил терпеть.

Я научился. Слишком хорошо.

Так хорошо, что забыл спросить себя: а мне это вообще нравится?

Сейчас учусь чувствовать. Не «надо», а «хочу».

Мама учила не сдаваться. Переделывать, даже когда хочется бросить.

Отец учил терпеть. Молча. Как мужчина.

Я научился терпеть очень хорошо.

Научился так хорошо, что забыл спросить себя: а мне это нравится?

Я оказался тупым — не сразу понял,

и упёртым — не сдался.

Идеальное сочетание для экзистенциального кризиса.

Глава 3. Два балла

Чемпионат области.

Другой город.

Спортзал пахнет смесью старых кед, мокрых футболок и дешёвого освежителя воздуха, который почему-то пахнет так, будто пытается скрыть сам себя.

Мне четырнадцать.

Отец стоит у стены.

Руки глубоко в карманах.

Он не даёт советов, не делает замечаний — просто есть.

Присутствует.

И этим создаёт ощущение опоры, которой мне тогда не хватало в себе.

Именно он привёл меня на борьбу.

Именно он привёз сюда — в этот зал, в другой город.

Он сказал:

— Попробуй, Дим. У тебя есть характер. Остальному научат.

И я поверил.

Не в борьбу, даже — в него.

На ковёр выходит соперник.

Шире, выше, старше.

Стоит так, будто этот мат сделали специально под него.

Я смотрю на отца.

Он кивает.

Спокойно, уверенно.

И мне становится легче — как будто я уже получил фору в два балла.

Свисток.

Первая схватка, я проигрываю.

Немного.

Обидно, но не смертельно.

Отец не морщится, не раздражается.

Просто смотрит на меня так, как умеет только он:

не осуждая, не оправдывая — оценивая честно.

Его взгляд работает лучше любого тренера.

Вторая идёт иначе.

Тело слушается.

Дыхание ровное.

Соперник начинает уставать — я чувствую его движение, его вес, его сбой ритма.

И я веду.

На один балл.

Потом на два.

Вот он — мой шанс.

Вот он — разряд.

Отец стоит ближе.

Руки всё так же в карманах, но он уже смотрит иначе — внимательно, глубже.

Он молчит, но я почти слышу:

«Дим, держи. Ты можешь».

И в этот момент я совершаю ту ошибку, которая потом будет повторяться в моей взрослой жизни снова и снова.

Слабоумие и отвага, хочу выиграть красиво.

Не просто надёжно.

Не спокойно.

А эффектно.

Чтобы было «ух».

Прыгаю в бросок.

И прямо в воздухе мелькает мысль:

«Иногда думаешь — будет круто, а выходит фигня.

А иногда думаешь — будет фигня… и как в воду глядел».

И да.

В этот раз — вышла шляпа.

Соперник перехватывает, сравнивает счёт — и прижимает меня к ковру — удержание, схватка за ним.

Свисток. Проигрыш. И только одно: «Так близко…»

Я стою на ковре и будто становлюсь меньше.

Не ростом — внутри.

Подхожу к отцу.

Он не спешит говорить.

Он никогда не спешил.

Через паузу — ровно настолько длинную, насколько нужно, чтобы я прожил этот момент, — он произносит:

— Ты мог выиграть. Надёжно. Два балла были твоими.

Это не упрёк.

Это правда.

И правда, иногда больнее, чем крик.

Мы идём к машине.

Отец рядом.

Шаг уверенный, спокойный — тот же, что был у него всю жизнь.

Он не злится.

Он думает.

Я тоже.

В машине я смотрю в окно и тихо говорю:

— Пап… зря рискнул.

Он отвечает, не меняя тона:

— Дим… победа — это не прыжок. Это шаг. Маленький. Правильный.

Прыжки — потом, когда стоишь крепко.

А сегодня тебе надо было просто добрать свои два балла.

Я слушаю.

Но понимаю это только спустя много лет.

Этот момент возвращался ко мне в самых разных ситуациях:

В работе.

Проект идёт ровно — и я пытаюсь «сделать красиво».

Прыгаю — и ломаю.

В отношениях.

Нужно быть честным — а я держу красивый образ когда невмоготу.

И он, конечно, не приходит.

Сейчас я, наконец, понял:

тот урок отец дал мне тогда — без философии, без морализаторства, без громких слов.

Он учил меня не борьбе.

Он учил меня жизни:

двигаться шагами, а не прыжками.

делать своё, а не эффектное.

держать своё спокойствие.

и добирать свою победу.

Когда я вспоминаю того мальчишку на ковре

и отца у стены — тихого, внимательного, настоящего,

я думаю:

Может, хватит красивых падений?

Пора простых побед.

Тихих.

Своих.

Заслуженных.

Может, пора, наконец, взять свои два балла.

Глава 4. Печёная картошка

Дача — это машина времени. Стоит произнести это слово — и я там.

Детство

Едем на мотоцикле с люлькой. Дед Андрей за рулём. Бабушка Надя рядом. Я в люльке, счастливый, как щенок, которого вот-вот выпустят на луг побегать.

В воздухе — смесь запахов: бензин и бабушкины пирожки.

— Надя, ты опять напекла на полк?

— А вдруг проголодаемся!

Мы никогда не голодали. С бабушкой Надей это было физически невозможно.

Дача. Участок. Весна. Жара. Мы сажали картошку.

— Видишь, Дым Дым, сажаешь картошку — сажаешь будущее. Что посеешь, то и пожнёшь.

Я кивал. Не понимал ничего. Просто кидал картошку в лунки и ждал главного — костра.

Вечер. Закат. Большой костёр.

Дед разводил огонь по-особенному. Хворост, ветки, брёвна. Огонь разгорался медленно, но верно.

Помню один вечер особенно. Мне лет восемь. Дед показывал, как правильно:

— Видишь, Дым Дым, сначала хворост. Тонкий. Чтобы быстро загорелось.

Я подносил ветки. Дед укладывал их, как произведение искусства.

— Потом — толще. Постепенно. Спешка не нужна.

Он поджигал спичку. Подносил к хворосту. Огонь вспыхивал. Я смотрел, завороженный.

— Дед, а как ты узнал, что огонь разгорится?

Он посмотрел на меня:

— Чувствую, Дым Дым. Управлять огнём — это чувствовать. Как жизнь: надо чувствовать, когда подкладывать дрова, когда ждать.

Я кивал. Не понимал тогда.

Через тридцать лет, вспомню эти слова. Когда буду учиться чувствовать свою жизнь.