Алименты для русалки

Евгения Наумова

Алименты для русалки

ПРОЛОГ. Акт приема-передачи (смерти)

В кабинете стоял тяжелый, вязкий дух – не запах ладана и не сырой аромат могильной земли, как подобало бы при столь мрачных обстоятельствах, а тошнотворная смесь дешевого растворимого кофе, вековой пыли и почему-то жженой резины. Этот воздух был неестественно густ; казалось, он обладал собственной плотностью и волей. Тишина в комнате звенела, натянутая, как струна перед тем, как лопнуть. Старые настенные часы, обычно отмерявшие время с монотонным безразличием, теперь, казалось, сбивались с ритма, то замирая на бесконечно долгую секунду, то пускаясь в лихорадочный галоп, словно стремясь скорее проскочить этот проклятый час. Тени по углам сгустились, утратив естественные очертания; они шевелились сами по себе, игнорируя законы оптики, и тянулись к центру комнаты жадными, безмолвными щупальцами.

За окном, помутневшим, будто покрытым бельмом слепого старика или налетом дурного сна, бесновался июльский ветер. Он не просто дул – он выл в узких, кривых переулках Тумановца глухо и злорадно, словно голодный зверь, почуявший добычу. Ветер сбивал с деревьев еще зеленые листья, швырял их в мокрый асфальт, перемешивая с обрывками грязных газет и пустыми целлофановыми пакетами. Эти пакеты, раздутые потоками воздуха, парили в воздухе, извиваясь в неестественном танце, будто бестелесные призраки, ведомые не порывами стихии, а чьей-то чуждой, незримой рукой, дирижирующей этим хаосом.

Это была не просто непогода. Природа, – наполненная давлением и досадой – будто взбунтовалась против самой реальности. Каждая вспышка молнии, озарявшая комнату мертвенно-бледным светом, выхватывала из полумрака вещи, которые на долю секунды казались чем-то иным: вешалка превращалась в сутулую фигуру мрачной тени, стопка бумаг – в надгробную плиту. Мир затаил дыхание, зная: то, что грядет следом за этим дождем, не смыть водой. Дверь, которую никто не отпирал, скрипнула, приоткрываясь на пару сантиметров, и из темного коридора повеяло могильным холодом.

Полина Семеновна Воронова, нотариус с пятидесятилетним стажем и Хранительница с вековым, красивая и аристократичная пожилая женщина сидела в своем кресле прямо. Ее спина не касалась спинки кресла. Осанка у нее была такой, словно в позвоночник вставили стальной стержень. Перед ней на столе из векового дуба с вставками из эпоксидной смолы лежал документ.

Напротив, сидел Гость.

Любой, кто ожидал бы увидеть фигуру в черном балахоне с капюшоном, скрывающим провал вместо лица, или услышать скрежет косы по паркету, был бы жестоко разочарован. Смерть, или тот, кто выполнял её поручения в этот вторник, выглядел до ужаса скучно. Это была сама квинтэссенция бюрократической серости. Немного помятый костюм-тройка мышиного цвета, который явно знал лучшие времена, очки в тонкой, почти невидимой оправе, за которыми прятались черные без белков, ничего не выражающие глаза.

Единственной деталью, выбивавшейся из образа утомленного клерка, был кейс. Он стоял у ножки стула, аккуратный, дорогой. Кожа, из которой он был сшит, имела странный, слишком живой оттенок и текстуру. При беглом взгляде она казалась телячьей, но стоило присмотреться – и по спине бежал холодок: поры были слишком знакомыми, слишком человеческими. Выделана она была, впрочем, безукоризненно. Гость молчал, и в этом молчании, было больше угрозы, чем в любом загробном шепоте.

– Пункт 4.2, – сухо сказала Полина Семеновна, постукивая по пергаменту узловатым пальцем с перстнем-печаткой. – «Передача полномочий осуществляется в момент последнего выдоха Передающей стороны». Это стандартная формулировка, я понимаю. Но меня интересует приложение «Б».

Гость вздохнул. Звук был похож на шелест сухих страниц.

– Полина Семеновна, – начал он тоном, которым обычно уговаривают капризных детей или выживших из ума стариков. – Мы с вами работаем с тысяча девятьсот семьдесят шестого года. Мы пережили застой, перестройку, лихие девяностые и сытые нулевые. Вы же знаете регламент. Вы всегда отличались педантичностью.

Он демонстративно, но элегантно оттянул манжету серого пиджака, обнажая запястье. Часов там не было – Смерти не нужны механизмы, чтобы знать время, – но жест был понятен.

– Ваше время истекло в восемнадцать сорок две. Посмотрите на настенные часы. Сейчас уже девятнадцать пятнадцать. Мы выбиваемся из графика. Мы создаем пробку в потоке душ.

Гость поморщился, словно от зубной боли.

– Меня, между прочим, уже, ждет замминистра по строительству. У него обширный инфаркт, классический, в сауне. Душа уже наполовину покинула тело, мечется под потолком и зовет проводников, но он все еще цепляется синеющими пальцами за телефон, пытаясь переписать дачу на любовницу. Истерика, сопли, угрозы уволить врачей скорой помощи. А я сижу здесь и обсуждаю с вами пунктуацию. Полина Семеновна, имейте совесть.

– Совесть – понятие этическое, а не юридическое, – отрезала старуха. – В приложении «Б» сказано, что «Наследник вступает в права владения имуществом и Обязательствами без предварительного уведомления». Вы вообще понимаете, что это значит? Вы хотите, чтобы я бросила единственную внучку под танк? Без подготовки? Без инструкции? Зная, что древние силы что-то замышляют?

Полина Семеновна на секунду замолчала, представляя себе внучку.

– Она корпоративный юрист в Москве. Ходит в брендовых деловых костюмах, пьет латте и считает, что самое страшное, что может случиться в жизни – это внеплановая налоговая проверка или падение котировок. Она живет в бетонном человейнике, в мире, где договоры подписывают цифровой подписью. А тут вы. Со своими… специфическими клиентами.

Полина Семеновна кивнула в темный угол комнаты. Из тени блеснули два голубых глаза. Раздалось низкое, утробное ворчание, и запах жженой резины усилился.

– Тихо, – бросила она в угол. – Я еще не умерла, я работаю.

В углу обиженно засопели, и голубые огни погасли.

– Вот видите? – она снова повернулась к Гостю. – Вы предлагаете мне оставить её один на один с этим? Девочка приедет принимать наследство, думая, что получит бабушкин домик и столовое серебро, а получит портал в Навь и в придачу разрывы в тонкие миры по всему миру, из которых скоро начнет тянуть свои щупальца тьма.

– Девочка справится. Кровь не водица, – он полез во внутренний карман пиджака и извлек тяжелую перьевую ручку, корпус которой отливал глубоким, маслянистым блеском воронова крыла. – К тому же, у нее Дар. Сильный. Истинное Зрение у нее активно с рождения.

– Она его блокирует, – фыркнула старуха, глядя на ручку с профессиональным скепсисом. – Она глушит его антидепрессантами и работой по двадцать часов в сутки. Она называет это «профессиональной интуицией».

Повисла пауза. Ветер за окном усилился, швырнув в стекло горсть мокрых листьев и пластикового мусора, словно требуя впустить его внутрь. Где-то вдалеке громыхнуло – гроза уходила, но неохотно, огрызаясь.

– Ладно, – наконец сказала Полина Семеновна. Плечи её чуть опустились. – Я понимаю, что вы тоже лицо подневольное. У вас отчетность, дебет, кредит, души…

Она протянула руку и взяла предложенную ручку. Её ладонь, покрытая сетью коричневых пигментных пятен и вздувшихся вен, была твердой. Никакого тремора. Рука хирурга или снайпера.

– Я подпишу. Но с дополнительным соглашением. Пишите, или я отказываюсь умирать, и пусть ваша канцелярия хоть лопнет от бюрократического коллапса. Вы же знаете, что на Василису возложена очень тяжелая ноша. Ей предначертано большее, чем быть Хранительницей.

Гость молча кивнул, признавая поражение. Спорить с Вороновой было себе дороже, мир вскоре ждали перемены, которые пугали даже его.

– Кота… то есть, ассистента, оставляю на балансе конторы. Он в курсе дел. И дайте ей хотя бы сутки форы, прежде чем местные упыри поймут, что Печать сменила хозяина.

– Сутки – это много, – покачал головой Гость. – К утру почуют. Баланс сил нарушен, Полина Семеновна. Лес волнуется.

– Двенадцать часов. И вы гарантируете, что ее поезд не сойдет с рельсов.

Гость помолчал, взвешивая риски. Видимо, душа замминистра в коридоре совсем извелась, потому что он кивнул подозрительно торопливо.

– Договорились.

Полина Семеновна удовлетворительно хмыкнула. Она открутила колпачок ручки, и тот издал мягкий, влажный чпок. Прижав перо к пергаменту, она размашисто, с нажимом, расписалась: «П.С. Воронова». Чернила были красными, но быстро темнели, впитываясь в бумагу документа.

В комнате стало неестественно тихо. Ветер за окном стих, будто кто-то выключил все звуки у мира. Перестал гудеть электрический камин, затих скрип ставен. Даже время, казалось, остановилось, уважая момент перехода.

Старуха аккуратно отложила ручку, выровняв её параллельно краю документа – порядок должен быть во всем, до самого конца. Она оправила кружевной воротничок на своем строгом черном платье, разгладила несуществующую складку на юбке и откинулась на спинку кресла. Впервые за вечер её спина коснулась опоры. Напряжение, державшее её как стальной корсет последние пятьдесят лет, ушло.

– Ну, наконец-то, – прошептала она.

Ее грудь опустилась и больше не поднялась.

Гость сидел неподвижно еще минуту, давая душе возможность окончательно разорвать серебряную нить. Затем он встал. Движения его были плавными, лишенными человеческой суетливости. Он аккуратно, кончиками пальцев взял пергамент, свернул его в тугой свиток и спрятал в свой странный кейс.

Он почтительно, но без лишнего пафоса поклонился телу, сидящему в кресле. Теперь это была просто оболочка, костюм, который стал мал.

Затем Гость медленно повернулся к темному углу.

– Присматривай за ней, Иннокентий. Наследница прибудет завтра. Срок – двенадцать часов.

Из тени вышел огромный сиамский кот. Он был размером с добрую рысь, с рваным ухом и взглядом, полным экзистенциальной тоски. Кот подошел к столу, посмотрел на хозяйку, потом на Гостя и отчетливо, хриплым басом произнес:

– Вот же с-с-суки. Даже покурить перед смертью не дали.

Кот пошарил лапой под столом, что-то там нащупывая. Через секунду он извлек на свет черный лакированный портсигар и металлическую зажигалку. Ловким движением, используя один лишь втяжной коготь как стилет, он выбил папиросу, сунул её в угол пасти и чиркнул колесиком зажигалки.

Огонек осветил его усатую морду.

Гость ничего не ответил. Он начал истончаться, терять краски и плотность, превращаясь в серый туман. Через мгновение он растворился в воздухе, оставив после себя лишь легкий, запах медицинского формалина.

Кот глубоко, со вкусом затянулся. Огонек папиросы ярко тлел в полумраке. Он выпустил густую струю сизого дыма прямо в высокий потолок, посмотрел на спокойное лицо Полины Семеновны и осторожно положил тяжелую, теплую лапу на её уже остывающую руку.

– Спи, Семеновна, – тихо пророкотал он, и в голосе его прозвучала неожиданная нежность. – Отдыхай. Я прикрою. А завтра… завтра мы устроим этой юристке курс молодого бойца.

Он снова затянулся, и в тишине кабинета, где пахло смертью, кофе и табаком, стало чуть менее одиноко.

ГЛАВА 1. Наследство с обременением

Поезд номер 066 «Москва – Тумановец» не просто ехал. Он совершал преступление против времени и здравого смысла. Состав крался, виновато поскрипывая суставами сцепок, словно боялся ненароком разбудить то древнее и недоброе, что дремало в бескрайних лесах, обступивших железнодорожное полотно плотной стеной.

За окном, которое, казалось, не мыли со времен распада Союза, проплывала бесконечная, унылая серость. Это были даже не пейзажи, а какая-то размазанная акварель депрессивного художника: мокрые, изогнутые в неестественных позах березы; покосившиеся заборы; черные провалы заброшенных деревень. Небо висело так низко, что давило на крышу вагона свинцовым прессом. Оно было не серым, а цвета старой гематомы – грязно-лиловым, набухшим влагой. Казалось, стоит только рискнуть, приоткрыть заклинившую форточку и высунуть руку – и пальцы погрузятся в эту холодную, мокрую вату.

Но форточка в купе не открывалась.

Василиса Воронова ненавидела поезда. Нет, это слово не передавало всей гаммы её чувств. Она испытывала к ним холодную, профессиональную брезгливость, какую испытывает хирург к грязному инструменту. Поезд для неё был воплощением всего того, с чем она боролась всю свою сознательную жизнь: неэффективности, медлительности и отсутствия контроля.

Шесть часов. Три с половиной тысячи вычеркнутых минут. В капсуле без нормальной вентиляции, где время течет густо, как засахарившийся мед. Здесь, в этом прямоугольном движущемся аду на колесах с ковровыми дорожками, которые помнили шаги партийной номенклатуры, не работал ни один закон нормального мира. Wi-Fi ловил только на станциях, да и то – через раз, словно делая одолжение. Мобильный интернет дразнил одной жалкой «палочкой» E-сети, которой не хватало даже на то, чтобы прогрузить заголовок письма.

Чай в подстаканнике – этом архаичном символе железнодорожного уюта – мелко дрожал в такт колесам, и эта дрожь бесила Васю до зубовного скрежета. Каждая вибрация грозила выплеснуть сладкую бурую жижу на клавиатуру её ноутбука, на святая святых, где хранилась вся её жизнь, упакованная в таблицы Excel и драфты договоров.

Васе было двадцать восемь. Она носила идеально скроенные брючные костюмы, очки без диоптрий (для солидности) и модную стрижку с укладкой, которые стоили как средняя зарплата в том городе, куда она ехала. Она была младшим партнером в юридической фирме «Золотов и партнеры», специализировалась на слияниях и поглощениях, и верила только в три вещи: Гражданский кодекс РФ, мелкий шрифт в договорах и то, что любые проблемы решаются деньгами.

Сейчас она ехала вступать в наследство.

Она с остервенением нажала кнопку «обновить» в почтовом клиенте, но колесико загрузки лишь издевательски крутилось.

– Черт, – тихо выдохнула она.

На экране, в единственном открытом файле, светилась выписка из ЕГРН, которую она успела скачать еще в Москве.

– «Объект индивидуального жилищного строительства. Дом бревенчатый, двухэтажный, общей площадью 150 квадратных метров…» – пробормотала она, скользя взглядом по строчкам. – «Расположенный по адресу: г. Тумановец, тупик Ведьмин, дом 13».

Вася сняла очки и потерла переносицу.

– Ведьмин тупик, – повторила она вслух, пробуя слова на вкус. Они горчили. – Господи, бабушка, ну почему не квартира в Химках? Почему не студия в Бутово? Зачем этот готический пафос?

Наследство свалилось на неё не как снег на голову. С Полиной Семеновной Вороновой Вася не виделась больше десяти лет. С того самого момента, как поступила на юрфак и окончательно выбрала сторону «света» – сторону логики, закона и кондиционированных офисов.

Её родители, прогрессивные геологи, всю жизнь мотавшиеся по экспедициям от Таймыра до Камчатки, всегда считали бабушку Полину «немного ку-ку». Это было семейным эвфемизмом. За этим мягким «ку-ку» скрывалось раздражение от пучков сушеной полыни, развешанных по углам, от странных гостей, приходивших к бабушке по ночам, и от её категорического отказа переезжать в город.

– Мама у нас… своеобразная, – говорил отец, виновато улыбаясь, когда маленькая Вася спрашивала, почему бабушка разговаривает с котом на «вы». – Она живет в своем мире. Там другие законы физики, Васёна.

Вася помнила из детства немногое. Память милосердно стерла подробности, оставив лишь ощущения. Запах. Густой, пряный запах сушеных грибов, воска и старой бумаги. Скрип половиц, который звучал как музыкальный инструмент. И строгий, не терпящий возражений голос:

«Не ходи в сарай, Василиса. Не смей. Там домовой сердится. Он не любит, когда шумят».

Тогда, в пять лет, это казалось страшным. Она верила. Она обходила старый, покосившийся сарай десятой дорогой, чувствуя спиной чей-то тяжелый взгляд из темной щели между досками. Теперь, в двадцать восемь, вспоминая это, она чувствовала лишь досаду. Детские сказки, которыми взрослые пугают детей, чтобы те не лезли куда не следует и не поранились о ржавые гвозди.

– Домовой, – хмыкнула Вася, глядя на свое отражение в темном стекле вагона. – Ага. А еще Баба-Яга, Кощей и налоговая инспекция по сказочным округам.

Теперь сказки кончились. Осталась недвижимость. Ликвидный актив. Или неликвидный, судя по локации.

Грустно, но это жизнь, Василиса настолько привыкла прятать эмоции за маской непробиваемого профессионала, что эта маска плотно срослась с ее настоящей тонкой и эмоциональной натурой, став барьером между ее душой и внешними раздражителями, способными ранить или даже убить. Поэтому она следовала четко составленному плану.

И план этот был прост: приехать, оформить право собственности, продать дом первому встречному (риелтор уже звонил, какой-то назойливый тип) и вернуться в Москву к завтрашнему совещанию.

Поезд дернулся, словно споткнулся о шпалу, и лязгнул буферами. Скорость начала падать. Колеса застучали реже, тяжелее, будто состав въезжал в густое масло.

– Уважаемые пассажиры! – динамик над дверью ожил, издав звук, похожий на предсмертный хрип раненого зверя. – Станция Тумановец! Стоянка поезда… две минуты! Будьте внимательны и осторожны при выходе!

Голос проводницы из колонок звучал так, будто её душили подушкой, и она из последних сил пыталась предупредить мир о чем-то ужасном.

Вася с щелчком захлопнула крышку ноутбука. Индикатор включения на крышке погас, и последнее окно в цивилизацию закрылось. Она подхватила легкую кожаную сумку (никаких чемоданов, никаких лишних вещей, она здесь не задержится ни на минуту дольше необходимого) и встала. Поправила пиджак, проверила, на месте ли смартфон во внутреннем кармане.

Она вышла в коридор. Вагон был пуст. Казалось, она была единственным пассажиром, рискнувшим ехать в этом направлении. Проводница, полная женщина с усталым лицом, стояла у открытой двери тамбура и смотрела в темноту с выражением обреченности.

Вася шагнула на перрон.

Тумановец встретил её плохой погодой.

Это был не тот бодрый, деловой московский ливень, который моет улицы и загоняет хипстеров в кофейни. Это была мелкая, липкая, вездесущая морось. Она не падала с неба, она висела в воздухе, как аэрозоль, как взвесь. Она мгновенно оседала на лице, на очках, на дорогой шерсти костюма, превращая все в мокрую, жалкую пародию на самих себя. Воздух пах мокрым углем, прелой листвой и чем-то сладковатым, гнилостным – то ли болотом, то ли застоявшейся водой в цветочном вазе.

Перрон представлял собой полосу потрескавшегося асфальта, из разломов которого пробивалась трава неестественно яркого, изумрудного цвета. Вокзал – приземистое здание сталинской постройки с колоннами – был выкрашен в грязно-бордовый цвет со светлыми полосками пародии на архитектурные вставки белого цвета, от общего вида рябило в глазах. Окна вокзала были темны, словно глаза слепца. Ни вывесок, ни рекламы такси, ни ларьков с шаурмой.

Пустота. И поздний вечер.

Вася поежилась. Холод пробирался под тонкую ткань блузки, касаясь кожи липкими пальцами. Она огляделась в поисках хоть какой-то жизни.

В дальнем конце перрона, под козырьком, стояли двое. Полицейские. Форма на них сидела мешковато, фуражки были сдвинуты на затылки. Обычные провинциальные ППСники, каких тысячи. Они курили, пряча огоньки сигарет в ладонях.

Но было в них что-то неправильное.

Вася прищурилась, протирая очки от водяной пыли.

Они стояли спиной к путям. Спиной к прибывшему поезду. Они не смотрели на пассажиров (которых, впрочем, и не было, кроме Васи). Они не смотрели на часы.

Они внимательно, напряженно, почти не мигая, смотрели в лес.

Лес начинался сразу за путями. Черная, плотная стена деревьев, смыкавшаяся над железной дорогой как свод тоннеля.

Один из полицейских положил руку на кобуру. Не небрежно, как это делают в кино, а нервно, судорожно. Его пальцы побелели, сжимая рукоять табельного пистолета. Второй что-то шепнул напарнику, не отрывая взгляда от кустов, которые едва заметно шевелились, хотя ветра не было.

«Что они там увидели?» – пронеслось в голове у Васи. Инстинкт самосохранения, дремавший под слоем корпоративной этики, вдруг взвыл сиреной. «Беги обратно в вагон. Закройся. Уезжай».

Но поезд, издав прощальный, жалобный гудок, дернулся и пополз дальше, унося с собой тепло, свет и надежду на возвращение в понятный мир. Последний вагон скрылся в тумане через несколько секунд, словно его стерли ластиком.

Василиса осталась одна. На пустом перроне, под моросящим дождем, в городе, который, казалось, был ей не рад.

Она крепче сжала ручку сумки, выпрямила спину – осанка всегда была её оружием – и зацокала каблуками по мокрому асфальту в сторону вокзала. Звук её шагов был слишком громким, слишком четким, чужеродным здесь.

Полицейские даже не обернулись на звук. Они продолжали смотреть в лес, словно ждали атаки.

– Простите! – громко сказала Вася, подходя к ним. Голос её, привыкший командовать ассистентами, здесь прозвучал тонко и неуверенно. – Где здесь выход в город? И где можно найти такси?

Старший из полицейских, грузный мужчина с усами, похожими на щетку для обуви, медленно повернул голову. Его глаза были расширены, зрачки – как черные блюдца. Он посмотрел на Васю так, словно увидел привидение.

– В город? – переспросил он хрипло. – А вы, гражданочка, уверены, что вам туда надо?

– У меня там дела, – отрезала Вася, возвращая себе самообладание. – Наследство.

Молодой напарник, рыжий и прыщавенький худой парень махнул рукой в сторону одиноко стоящей «Волги» с шашечками, обернулся к старшему коллеге, и они потеряли к девушке интерес, продолжая молча гипнотизировать лес.

Девушка пошла к автомобилю местного бомбилы, таксист тоже показался девушке странным. Хоть и выглядел он как обычный деревенский мужичок неопределенного возраста в кепке-аэродроме и кожаной куртке, которая видела еще перестройку.

– Вам куда?

– Ведьмин тупик, 13.

Улыбка таксиста сползла внезапно, как плохо приклеенные обои. Он отступил на шаг.

– К Воронихе? Не, я туда не поеду. Там колеса спускает. И вообще… место нехорошее.

– Я заплачу тройной тариф, – Вася достала из кошелька две крупные купюры.

Жадность боролась со страхом ровно три секунды. Жадность победила нокаутом.

– Садитесь, – буркнул он. – Но к воротам не подъеду. Высажу на повороте.

«Волга» пахла бензином и дешевым освежителем «Елочка», который не справлялся с запахом страха самого водителя. Ехали молча. Город за окном выглядел как декорация к фильму про тоску и безысходность. Панельные пятиэтажки с темными окнами, большие серые многоуровневые офисные и торговые сетевые магазины в центре, чередовались с частным сектором, где дома врастали в землю по самые наличники на окнах.

Вася заметила странность: на многих домах, прямо над дверями, висели пучки сухой травы или подковы. А на перекрестке она увидела, как старушка выливает ведро молока в канализационный люк.

– Странные у вас традиции, – заметила Вася.

– Жить захочешь – и не так раскорячишься, – философски заметил водитель, глядя строго вперед. – У нас, знаете ли, ЖКХ работает плохо, а вот Подполье – хорошо.

– Какое подполье? Партизаны?

– Ага. Партизаны. С хвостами и рогами, – он нервно хохотнул. – Приехали. Дальше сами.

Едва она захлопнула дверь, машина рванула с места с такой прытью, будто за ней гналась стая волков. Из-под колес брызнул гравий, и через секунду красные габаритные огни растворились в сгущающихся сумерках, оставив после себя лишь запах дешевого бензина и тревоги.

Прямо перед ней, в конце разбитой колеи, стоял знак «Тупик», ржавый и изъеденный оспой времени, он был перечеркнут размашистым, кровавым росчерком – чей-то отчаянный жест, то ли предостережение, то ли констатация факта.

Василиса осталась одна.

Тишина здесь была не просто отсутствием звука. Она была плотной, осязаемой субстанцией, которая давила на барабанные перепонки, заставляя слышать гул крови в собственных висках. Воздух, густой и влажный, пах чем-то, незнакомым и тревожным – то ли болотной водой, то ли озоном перед грозой. Девушка стояла, городская до мозга костей, в своем безупречно скроенном брючном костюме цвета слоновой кости, сжимая в руке ремешок дорогой сумки, и чувствовала себя инородным, нелепым элементом в этом первобытном пейзаже.