Шёлковый шарф

Обессилев от зноя и отчаяния, я опустился на землю в узкой полоске тени, прислонившись спиной к прохладной кладке. В этот миг, когда я уже готов был признать поражение, взгляд мой случайно остановился на одном из камней – он выделялся среди прочих более тёмным оттенком.

Я подался вперёд. В едва заметных трещинках на его поверхности угадывались какие-то очертания. Сердце забилось быстрее. Не поднимаясь, я потянулся и провёл ладонью по камню, стирая вековую пыль.

И тогда я увидел его.

Словно призрак из прошлого, на потемневшем камне проявился знакомый символ – глаз, вписанный в треугольник.

Я замер.

Это был он. Знак, который мой прапрадед оставил здесь сто тридцать шесть лет назад. Знак, ради которого мы проделали весь этот путь.

– Дмитрий Сергеевич! – вскрикнул я, вскакивая на ноги. – Вот он! Око! Знак!

Орлов поспешил ко мне. Его глаза загорелись тем самым "орловским" огоньком, который появлялся в моменты наивысшего интереса и концентрации ума.

– Отличная работа, Василий! – оживлённо воскликнул он. – Давайте же скорее узнаем, что он в себе таит.

Дмитрий Сергеевич достал из дорожной сумки заранее приготовленные молоток и небольшое зубило. Нетерпеливо, но осторожно он приставил остриё к краю камня и легонько ударил молотком. Затем снова. И ещё.

Я затаил дыхание. Звук каждого удара эхом отдавался в моей груди. Скол за сколом он извлекал камень из стены.

Наконец камень поддался и с глухим треском раскололся пополам. Внутри оказался кожаный мешочек, перетянутый бечёвкой. Развязав её, Дмитрий Сергеевич бережно извлёк оттуда небольшой бронзовый цилиндр. По его поверхности шли шесть подвижных колец с выгравированными на них латинскими буквами, а оба конца были украшены затейливым орнаментом.

– Взгляните, – профессор протянул мне цилиндр. – Весьма любопытное устройство. Насколько я понимаю, открыть его можно, лишь выставив буквы в правильной последовательности. Каждое из шести колец содержит весь латинский алфавит.

Я повернул один из дисков. Буквы плавно сменяли друг друга.

– Может, попробовать вскрыть его силой? – спросил я.

Профессор покачал головой.

– Опасно. Такие устройства обычно имеют защиту – стеклянную капсулу с едким реагентом внутри. В итальянских и венецианских архивах XVI века встречаются упоминания подобных контейнеров для секретных донесений. Любая попытка взлома разбивает капсулу, и кислота уничтожает содержимое. Вполне возможно, что и здесь применён тот же принцип.

Я снова посмотрел на кольца.

– Впрочем, идея с методом случайного подбора тоже отпадает, – я начал считать. – Двадцать шесть букв на каждом кольце… шесть колец… – Я замолчал, перебирая числа. – Триста восемь миллионов восемьсот… нет… триста восемь миллионов девятьсот тринадцать… нет… в любом случае более трёхсот миллионов комбинаций. Даже если тратить по минуте на каждую попытку, понадобилось бы около шестисот лет. Вряд ли мы располагаем таким количеством времени.

Орлов хихикнул.

– Весьма логично, коллега. В любом случае нам не обойтись без ключа. Вспомните послание:«Сокола песнь в себе ноты хранит, что око собою способны открыть». Полагаю, разгадка кроется в этих словах.

Он окинул взглядом площадь перед собором.

– Что же, полагаю, здесь нам больше делать нечего. Мы и так привлекли слишком много любопытных взглядов, проведя у стен собора добрую половину дня. Да и обед нам не помешает. А посему я предлагаю вернуться в гостиницу и продолжить размышления в более спокойной обстановке.

К нашему удовольствию, вернулись мы весьма кстати – Анна как раз накрывала на стол. Жара и долгая прогулка изрядно вымотали меня. Мы уже ели вкуснейшую уху с горячим хлебом и запивали её душистым чаем.

Поднявшись в номер, Дмитрий Сергеевич положил шифровальный механизм на стол и, опустившись в кресло, откинулся на спинку.

– Итак, мой друг, – начал Орлов, – по нашим с вами предположениям, эта находка напрямую связана с некоей песнью сокола. Есть ли у вас какие-нибудь догадки по этому поводу?

– Пожалуй, есть. Я обратил внимание на то, что в загадке упоминается не просто песнь, а конкретно музыкальные знаки – ноты, что око собою способны открыть. Если бы автор письма хотел сказать о чём-то абстрактном, например, о тайне, заключённой в тексте, он вряд ли стал бы прибегать к столь точной формулировке. Полагаю, это прямое указание на то, что мы должны найти именно нотную запись. Возможно, это и есть тот самый шифр, который позволит открыть этот предмет.

Профессор слегка улыбнулся.

– Блестящее наблюдение, Василий. Я полностью разделяю вашу точку зрения. А значит, настало время посетить городскую библиотеку. Где, если не там мы найдём нужный нам сборник песен?

Спустя час мы уже стояли у здания городской библиотеки. Внутри царила тишина, лишь изредка нарушаемая шорохом переворачиваемых страниц. Орлов, подойдя к седому библиотекарю, тихо попросил:

– Мне нужен общий каталог всех книг, имеющихся у вас.

– Одну минуту, сейчас принесу.

Через минуту он вернулся с потёртым от времени каталогом и вручил его нам.

– Вот, пожалуйста.

Бегло пробежавшись глазами по перечню имеющейся литературы, Дмитрий Сергеевич остановился пальцем на одном из них:

– Ага, я думаю, это оно! Вот, видите? «Песни Уральских казаков», под редакцией Александра и Владимира Железновых.

– Не могли бы вы выдать нам эту книгу? – снова обратился он к библиотекарю.

Через пару минут нужный сборник был уже у нас в руках. На обложке значилось: 1899 год – издание было совсем свежим, вышедшим всего десять лет назад.

Раскрыв её, мы склонились над страницами, внимательно изучая оглавление. Почти сразу моё внимание привлекли два произведения, в названии которых фигурировал сокол: «Какъ не ясенъ-то соколъ» и «Солетались соколы».

Орлов задумчиво провёл пальцем по строкам.

– Любая из них может оказаться тем, что мы ищем, – негромко добавил он.

Чтобы не ошибиться, я достал свой блокнот и принялся тщательно переписывать обе песни. Работа заняла немало труда – я решил переписать не только ноты со всеми знаками, но и полностью всё, что было на странице, включая и слова песен. Орлов терпеливо ждал, изредка поглядывая на мою работу.

Когда я закончил, мы направились обратно в гостиницу.

У самого входа мы едва не столкнулись с Анной, которая выбежала из гостиницы.

– Ах, простите, – торопливо проговорила она. – Я ужасно спешу. Сегодня профессор истории Лавров Степан Иванович читает лекцию, он замечательный знаток истории нашего города. Может быть, и вам будет интересно?

Профессор едва заметно улыбнулся.

– Пожалуй, нам не помешает немного развеяться. К тому же у нас появилась прекрасная возможность узнать что-то новое о здешних местах. Мы с радостью составим вам компанию, Анна.

Около семи вечера мы были уже в небольшом зале Народного дома. Степан Иванович Лавров оказался энергичным мужчиной лет шестидесяти, высокого роста, худощавым, с аккуратно уложенной седой шевелюрой. Крючковатый нос и пронзительный, почти сверлящий взгляд, из-под очков в чёрной оправе, придавали ему сходство с хищной птицей.

Одет он был безупречно: светлый жилет, из кармана которого выглядывала тонкая цепочка карманных часов, белая рубашка, аккуратно заправленная в светлые брюки, и коричневые начищенные туфли. Но было в его внешности то, что особенно привлекало внимание – синий шёлковый шарф, изящно завязанный вокруг шеи. Этот яркий, почти неуместный аксессуар резко выделялся на фоне строгого костюма учёного.

Свою лекцию он начал с теории Дарвина, при этом широко размахивая руками, что придавало его внешности демонический оттенок. Речь его была живой, наполненной личными наблюдениями и деталями, о которых я прежде не слышал.

Перейдя от биологии к философии, он понизил голос, словно погружая слушателей в глубины своих размышлений, и процитировал Гегеля: «История – это путь развития Мирового Духа, и человечество движется к свободе».

– Всё это, господа, – продолжил он, – естественное эволюционное развитие, которое движется вместе со вселенной и является её неотъемлемой частью. Эволюция и революция – не могут существовать друг без друга, являясь единым целым. Ведь, лишь расширяя границы изведанного, и отказываясь от привычного, мы можем открыть что-то новое, что-то по-настоящему великое. Помните, истинное величие рождается лишь в свободе.

Когда лекция подошла к концу, Дмитрий Сергеевич повернулся к нам и тихо сказал:

– Василий, Анна, возвращайтесь в гостиницу. Я подойду немного позже.

На улице уже смеркалось, и город, окутанный тусклым светом фонарей, постепенно затихал.

Какое-то время мы шли молча. Я решил первым начать разговор:

– У вас очень уютная гостиница, Анна. Видно, что о ней заботятся с душой.

Она слегка улыбнулась.

– Спасибо. Это всё благодаря папе. Он вложил в неё столько сил… – Голос её на мгновение потеплел, но затем стал тише. – Хотя сейчас ему, конечно, тяжело.

В ответ я лишь кивнул, не решаясь расспрашивать дальше – ведь мне было известно о смерти её матери.

Анна помолчала, а затем спросила:

– А ваши родители, Василий? Чем они занимаются?

Я несколько замешкался с ответом.

– Я почти не помню их. Они умерли, когда я был ребёнком.

– Простите, мне очень жаль… – смутилась Анна.

– Всё в порядке, не переживайте. Я вырос с бабушкой, и её любовь ничем не отличалась от родительской.

Она на мгновение умолкла, будто подбирая слова.

– Я ведь тоже потеряла маму. Раньше я очень любила играть на пианино, и мы даже устраивали музыкальные вечера. – Она говорила всё тише. – Но с тех пор, как её не стало, я больше не подходила к инструменту. Да и времени на это просто не осталось. Мы с папой трудимся изо всех сил, чтобы содержать гостиницу. Мамин уход сильно подорвал папино здоровье, поэтому большую часть работы по дому я взяла на себя.