Шёлковый шарф

Олег Файхнер

Шёлковый шарф

«ШЁЛКОВЫЙ ШАРФ»

Дорогой читатель, прежде чем начать свой рассказ, я хочу убедиться в том, что эта книга находится в надёжных руках и недоступна для посторонних глаз. Хотя описанные здесь события произошли много лет назад, информация о них до сих пор не подлежит огласке. Даже сейчас, вспоминая обо всём, я будто заново оказываюсь в тех местах, о которых пойдёт речь.

Мне же остаётся предупредить: выбор за вами. Если вы воспримете её лишь как рассказ, то я желаю вам насладиться чтением. Но если осмелитесь пройти весь этот путь вместе со мной, шаг за шагом, от начала до конца – обещаю, вы не пожалеете.

События, о которых пойдёт речь, произошли в 1909 году.

08 ИЮНЯ. АРХИВ.

Той ночью Москва дремала под покровом серых туч, а июньский дождь мерно стучал по черепице, отливая серебром в свете фонарей. Я же, Василий Петрович Громов, недавний выпускник, оставленный при кафедре криминалистики Московского университета для подготовки магистерской диссертации, в очередной раз провёл всю ночь в архиве Министерства юстиции, изучая материалы о Пугачёвском восстании. Выбор этой темы для диссертации был отнюдь не случаен – корни его уходили в моё детство.

Рос и воспитывался я у своей бабушки – Антонины Громовой, женщины редкого ума и благородства. Помимо прочего, она была настоящей хранительницей семейных преданий и потому часто рассказывала о наших предках. Но особенно мне запомнилась история о Петре Громове. Он был в числе ближайших соратников Пугачёва, – говорила бабушка. – Одним из тех немногих, кому атаман доверял безоговорочно. Поговаривали, что сам Емельян советовался с ним в самых важных делах, ведь Пётр стоял у самого истока крестьянского восстания.

Эта история произвела на меня глубочайшее впечатление. Неужели в моих жилах течёт кровь человека, стоявшего рядом с самим Пугачёвым? Я жаждал узнать о нём всё, чтобы понимать, к какому роду я принадлежу: мятежников или борцов за справедливость и как обстояли дела в действительности: преследовал ли тот бунт благую идею, или же целью были лишь грабёж и нажива.

Узнать всю правду я мог, лишь получив полный доступ к закрытым архивам со всеми материалами, какой и предоставляла мне диссертация на тему «Крестьянское восстание под предводительством Емельяна Пугачёва».

Однажды, разбирая рукописи, я наткнулся на очередной документ.

Это была летопись, в которой подробно описывалось вступление пугачёвского войска в Яицкий городок, составленная в 1773 году. Автор изложил хронологию того дня, численность войска, пройденное расстояние, захваченные трофеи и провизия. Я уже собирался отложить документ, как вдруг, в самом низу заметил подпись: «Летописец Пётр Громов».

Мой прапрадед! Я почувствовал бешеную пульсацию в висках, а сердце колотилось так, что казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. Протерев глаза, словно пытаясь опомниться от миража или видения, я снова вгляделся в текст. Да, это действительно был он. Но ещё больше поразило другое – в правом нижнем углу листа был изображён знак: глаз в треугольнике. Масонский символ! Он явно не мог появиться без причины. Это было послание, указание на то, что текст крайне важен и содержит нечто большее, чем просто описание событий.

Интеллектуальный азарт, почти лихорадка, овладел мной. Я огляделся по сторонам. Через один стол, слева от меня, свесив голову на грудь, спал студент. Впереди, за стойкой регистрации и выдачи документов, попивая чай, сидел седой старичок, увлечённый чтением газеты.

Я бережно вложил документ во внутренний карман пиджака, а остальные сложил в папку и направился к стойке, мысленно молясь, чтобы пропажа рукописи не была замечена. К моему величайшему облегчению, старик даже не обратил на меня внимания и лишь указал пальцем в сторону полки, дав понять, чтобы я положил всё на место.

Меня мучило чувство стыда за мой поступок, ведь вынос документов из архива был под строжайшим запретом, и подобные действия шли вразрез с моей привычкой к порядку и соблюдению процедур. Но я знал, что сейчас это единственное верное решение, которое способно приоткрыть завесу тайны и дать ответ на вопросы, терзающие меня много лет. Я также знал, что помочь в этом мне мог лишь тот, кто как никто другой разбирался в подобных вещах – мой наставник, Дмитрий Сергеевич Орлов.

Выйдя на улицу, где всё ещё моросил дождь, я тотчас поспешил к его дому кратчайшим путём, стараясь не позволить влаге испортить драгоценный документ.

Дорога заняла около десяти минут. Пока я шёл, сквозь рассеивающиеся тучи, уже начали проступать первые лучи солнца. А значит, сейчас было около шести часов утра. Подойдя к знакомой двери, я нетерпеливо постучал. И хоть мне было жутко неудобно за столь ранний визит, но я успокаивал себя двумя мыслями в своё оправдание. Во-первых, я был уверен, что моя находка непременно заинтересует самого Дмитрия Сергеевича. А во-вторых, мне было известно, что он привык обходиться всего четырьмя часами сна, а потому, вероятнее всего, уже бодрствует.

Наконец, послышались шаги, и дверь отворилась. Дмитрий Сергеевич стоял на пороге в домашнем халате, но выглядел собранным и бодрым.

– А вы ранняя пташка, Василий, – сказал Орлов с улыбкой. – Входите, входите же, не стойте под дождём!

Когда я зашёл, он внимательно осмотрел меня с головы до ног – должно было, на моём лице явственно отражались нетерпеливость и волнение.

– Надеюсь, то, с чем вы так поспешно пожаловали ко мне, стоит того, чтобы пренебречь свойственной вам аккуратностью? – спросил он, не переставая улыбаться.

Я замер. Он кивнул на мои ботинки:

– Грязь не с мостовой – рыхлая. К тому же, если человек идёт через типографский двор, чтобы срезать путь, а не по мощёной Никольской улице, это говорит о том, что он очень торопится. Иначе зачем жертвовать полировкой обуви? Видите ли, листья, прилипшие вместе с грязью, имеют тонкие зубчатые края. Несомненно, это клён ясенелистный. А по пути от архива, где вы, как я понимаю, провели ночь, до меня он растёт лишь в одном месте – во дворе типографии, что находится неподалёку.

– Что же, выкладывайте уже, что там у вас?

– Профессор! – воскликнул я. – У меня для вас кое-что, что, я уверен, вас весьма заинтересует!

В подтверждение своих слов я выложил на стол ветхую, потемневшую от времени рукопись.

Он с любопытством взял её в руки. Его глаза скользили по строкам, и я увидел, как выражение его лица стало сосредоточенным. Он принялся читать её вслух, не торопясь, будто взвешивая каждое слово:

– «Встали мы войском вдоль русла Яика, что мудрость в себе веками хранит. В двадцать девять колонн по двенадцать шеренг, предвкушая победы сладостный миг. И купол собора был словно знак, который дорогу решил нам открыть. Прошли мы семь вёрст, но нам предстояло ещё двадцать шесть до града пройти. Тогда, шестьдесят казаков мы послали, велев им с крестьянами поговорить. Шли мы наш путь, ни много ни мало шесть часов и тридцать минут, пока не достигли места привала – чтоб силу в себе к рассвету скопить. Лишь око небесное взор свой открыло, под тенью Яицкой стояли стены. Семьдесят девять урядников – с тыла, и к ним на подмогу ещё приказных. Через врата – двести девятнадцать смелых казака…» – Он вдруг оторвался от текста и поднял взгляд на меня.

– Василий, присаживайтесь, не стойте. – Орлов похлопал рукой по стулу рядом, затем с лукавой улыбкой добавил: – Вы же не думаете, что я один должен с этим разбираться? Раз уж вы сделали меня соучастником, будьте добры разделить эту ношу со мной.

Я кивнул и придвинул стул ближе. Орлов продолжил чтение:

«под лязги металла, под пушечный грохот. Налёт был стремителен, как полёт сокола. Под бравые речи, ворвались мы в город. Крестьянами полнилось войско лихое, за дело благое, за веру и правду. Бой затяжной был, печально-кровавый. Бой, чтоб свободу постичь, бой за славу! И словно не день миновал, а полгода – сто двадцать три дня, или несколько лет. Но, за манящее слово – «свобода», стоит сражаться хоть сто пятьдесят лет. Вот пепел осел, сквозь копоти дыма собирались на площади наши войска. Живыми вернулись из отряда Гаврилы, семьдесят семь удалых казака. Тридцать четыре – из отряда Архипа, что шёл с рваной раной на правой руке. Вот семьдесят восемь – Платон во главе, верхом на своём верном коне. Восемьдесят четыре, нет, восемьдесят три – те, что с тыла были, уцелеть смогли. Триста тринадцать крестьян к нам примкнули, да казаки, пополняя войска. Вдоволь провизии – свиньи и куры, и рыбы, что так щедро нам дарит река. Сто двадцать четыре налима, вдобавок – триста четыре чехни, И ещё мешки: триста тридцать три – крупы, триста двадцать шесть – муки. Двести девяносто один литр – молока. Триста двадцать девять – кваса, триста двадцать два – вина. На камне огромном, точно на троне – воссел Емельян, и как свою паству Ведя за собою, он слово глаголил, как к равным себе, своему братству. И каждый поверил, выслушав речи, на что мы способны, лишь когда вместе. У собора Архангела песнь мы воспели, и ноты запечатлели той песни. Летописец Пётр Громов».

Он вопрошающе посмотрел на меня:

– Пётр Громов? Это, случаем, не тот самый ваш родственник, про которого вы мне говорили?

– Так и есть, Дмитрий Сергеевич. Я нашёл его! Это мой прапрадед.

– Поздравляю вас, мой друг. – Взгляд его вернулся к документу, и он коснулся пальцем правого нижнего угла:

– Ааа… Всевидящее око. Полагаю, оно и стало причиной столь раннего визита? – с улыбкой произнёс он, изучая документ.

– Да, как только я понял, что это за знак, я тут же решил показать рукопись вам.

– Правильно сделали. – Орлов склонился над документом. – Это действительно заслуживает внимания. А вот это особенно интересно… – Он указал на две строки цифр над треугольником. – Двадцать четыре числа. Семь, девятнадцать, двадцать, два, шесть, три… Может быть, даты? Или что-то иное? – Дмитрий Сергеевич постучал пальцем по столу. – Нужно разобраться.

Он задумался, всматриваясь в последовательность:

– Небольшие значения… Возможно, это буквы алфавита? Седьмая – «Ё», девятнадцатая – «С»…

Вдруг, остановившись на мгновение, он добавил:

– Впрочем, нет. Алфавит в то время был совсем другим. – Он повернулся ко мне. – Василий, не могли бы вы подать мне с той полки книгу «Свод азбук и образцов кириллицы»? В разделе древнерусской литературы, если не ошибаюсь.

Я поднялся и нашёл нужный том среди плотно заставленных корешков. Орлов быстро пролистал страницы, отыскивая нужный раздел, затем провёл пальцем по строкам:

– Седьмая буква… «Ж». Девятнадцатая… «Т». Двадцатая… «У». Вторая… «Б». Шестая… «Е»…

Придвинув к себе блокнот, Дмитрий Сергеевич продолжил выписывать. Вскоре перед нами появился результат:

«Ж-Т-У-Б-Е-В-З-Р-Г-Н-М-Л-Ч-П-Ф-И-І-К-Х-С-А-Д-О-Ц»

Орлов откинулся на спинку кресла:

– Полная бессмыслица.

Я посмотрел на рукопись:

– А если это буквы не алфавита, а из текста? Седьмая буква летописи, девятнадцатая…

– Вполне может быть, – оживился Орлов, отложил книгу в сторону и взялся выписывать буквы.

Через минуту перед нами лежал новый набор:

«М-Л-Ь-С-И-Т-Ы-Д-А-О-К-С-Л-В-Р-В-О-Й-У-О-В-Л-М-С»

Он покачал головой:

– И это ничего не даёт.

Несколько мгновений он размышлял, затем глаза его заблестели:

– А если это не буквы, а порядок слов?

Дмитрий Сергеевич начал считать и записывать. Я наблюдал за его работой, но уже после нескольких слов стало ясно – снова бессмыслица.

– «Что», «шеренг», «предвкушая», «мы», «Яика»… – Он остановился, изучая результат.

– И снова тупик. – Он провёл карандашом по бумаге. – Из этих слов, конечно же, можно составить что-нибудь путное, читаемое… Но в любом случае это не имеет никакого смысла, ведь мы ровным счётом ничего не получим. Обратите внимание, что здесь нет ни одного слова, которое указывало бы на что-то конкретное. Ни места, ни знака, ни ориентира. – Орлов покачал головой. – Разгадка явно кроется в другом.

Несколько минут мы молчали. Я перечитывал летопись, пытаясь найти подсказку, и вдруг заметил:

– Дмитрий Сергеевич! А ведь в самом тексте тоже встречается множество чисел! Двадцать девять колонн, двенадцать шеренг, семь вёрст… Быть может, они связаны с последовательностью над символом?

Орлов поднял голову, и глаза его загорелись:

– Браво, коллега! Как я мог это упустить? – Он раскрыл чистую страницу блокнота. – Давайте их выпишем и подсчитаем. Если их окажется двадцать четыре…

– …значит, они связаны с числами над знаком! – закончил я.

Дмитрий Сергеевич одобрительно посмотрел на меня и принялся за работу. Он водил пальцем по строкам летописи, отмечая числа:

– Двадцать девять… двенадцать… семь… двадцать шесть…

Я не сводил глаз с его руки, мысленно ведя счёт. Десятое… пятнадцатое… двадцатое… Он продолжал работать, и с каждой новой цифрой моё напряжение росло. Двадцать второе… двадцать третье…

Дмитрий Сергеевич выписал последнее число и замер, глядя на страницу.

Мы переглянулись.

– Двадцать четыре! – выпалили в один голос.

– Ага… – произнёс он, энергично потирая руками. – Теперь попробуем применить их к тексту.

Орлов склонился над рукописью:

– Нам нужно найти двадцать девятое слово… Вот… «знак». Интересно. Далее двенадцатое… «хранит». Седьмое… «что». Двадцать шестое… «собора»…

Дмитрий Сергеевич быстро записывал, и я заметил, как лицо его стало непроницаемым, а брови заострились.

Когда он закончил, перед нами лежал список из двадцати четырёх слов. Он прочитал их вслух:

– «Знак, хранит, что, собора, наш, Яика, который, себе, на, сокола, постичь, силу, открыть, в, око, лишь, братству, под, собою, ноты, у, камне, песнь, способны».

Орлов откинулся на спинку кресла:

– Видите? Теперь у нас есть слова, указывающие на определённое место – «знак», «собор», «камень», «око». Однако проблема снова в том, что они стоят не на своих местах. Безусловно, можно предпринять попытку расставить их самим, но нет никакой гарантии того, что мы сделаем это правильно. Однозначно, нужна именно точная последовательность, ключ, иначе мы попросту потратим время. – Он задумался. – Впрочем, вполне возможно, что числа над знаком указывают, какие позиции взять из него.

– Седьмое слово… «который». Девятнадцатое… «под». Двадцатое… «собою». Второе… «хранит». Шестое… «Яика»…

Дмитрий Сергеевич выписал первые пять и остановился, изучая результат. Затем потёр переносицу:

– Нет, снова не то.

Какое-то время мы молчали. Перечитывая рукопись, я перебирал варианты, и вдруг меня осенило.

– Дмитрий Сергеевич, а что, если… – Я замолчал, обдумывая догадку. – Что, если числа над символом показывают не то, какие слова брать, а то, куда их ставить?

Он поднял голову:

– То есть?

– Смотрите: первое число над символом – семь. Значит, первое слово из нашего списка, «знак», нужно поставить на седьмую позицию в итоговой фразе. Второе число – девятнадцать. «Хранит» должно стоять на девятнадцатом месте. И так далее!

Его глаза загорелись:

– Это блестящая мысль, коллега! Давайте скорее проверим.

Дмитрий Сергеевич схватил карандаш. Я придвинулся ближе, наблюдая, как он лихорадочно расставляет их согласно последовательности. На странице начала появляться фраза. И когда он вписал последнее, мы оба застыли, вглядываясь в строки:

«У собора Яика на камне наш знак, который лишь братству под силу постичь. Сокола песнь в себе ноты хранит, что око собою способны открыть»

Тайна, хранившаяся более ста тридцати лет, наконец раскрылась.

Орлов резко поднялся из-за стола, будто не в силах усидеть на месте, и схватил меня за плечи. В глазах его горел огонёк не то азарта, не то одержимости:

– Теперь нам остаётся только выяснить, какую именно тайну хранит око.

– Отлично, Дмитрий Сергеевич! Тогда я займусь билетами.

Вечером следующего дня мы уже стояли на вокзальном перроне.

09 – 12 ИЮНЯ. ДОРОГА.

Ночь поглотила московские огни, и мерный стук колёс курьерского поезда уносил нас всё дальше на восток. Мой наставник, едва коснувшись ужина в вагоне-ресторане, принялся за чтение очередной газеты. Я же вглядывался в окно, где тянулись поля и перелески, а в воздухе вагона витал слабый запах угольного дыма.

Ранним утром поезд прибыл в Самару. На относительно небольшой станции стоял гул – торговки, предлагавшие прохладный квас и семечки, пытались перекричать здешних извозчиков. После завтрака в привокзальном трактире мы пересели на поезд Самаро-Оренбургской дороги и продолжили путь.

Теперь перед нами открылась совсем другая картина. Бескрайние волны трав колыхались на ветру, в вышине голубого неба неумолчно звенели жаворонки, а уже привычный запах дыма смешивался с горьковатым ароматом полыни. От летнего зноя воздух над землёй дрожал маревом, а ночью степь погружалась в прохладную и почти звенящую тишину.

12 июня, ближе к полудню, мы прибыли в Оренбург. На залитом солнцем перроне толпились степенные купцы в длинных сюртуках и офицеры в белых кителях. Совершив короткую остановку для перецепки вагонов, состав вновь тронулся на восток.

К вечеру того же дня мы наконец прибыли в Уральск. Золотисто-багровый закат озарял улицы, на которых уже зажигались редкие огоньки. Выйдя на перрон и наняв извозчика, мы вскоре подъехали к гостинице «Россия». Здание было скромным, но добротным, с резными наличниками и прохладным каменным крыльцом. У гостиничной стойки нас встретил коренастый, широкоплечий мужчина лет пятидесяти, с широкой улыбкой и густыми усами.

– Гаврилов Яков Савельевич, хозяин этого заведения, – пробасил он. – Чем могу быть полезен, господа?

– Нам нужен номер на двоих, – ответил Дмитрий Сергеевич. – На несколько дней, если вы не возражаете.

Хозяин коротко кивнул и, взяв из-за стойки массивную связку ключей, вручил нам один из них. Затем он обратился к молодой девушке в тёмном переднике, с туго зачёсанными светлыми волосами:

– Аннушка, проводи господ в номер.

Мы последовали за ней, поднимаясь по скрипучим ступеням.

Комната оказалась очень простой: в противоположных углах стояли две кровати, по центру располагался небольшой стол, а у стены – массивный дубовый шкаф. Однако этого было более чем достаточно.

– Довольно уютная гостиница, не находите? – заметил профессор. – Несмотря на то, что её содержат всего два человека.

– И эти два человека – родственники, – произнёс я, не удержавшись от улыбки. – Хозяина гостиницы зовут Гаврилов Яков Савельевич. А на переднике девушки я увидел инициалы, вышитые золотой нитью – Г.А.Я. Значит, её зовут Гаврилова Анна Яковлевна, следовательно, она его дочь.

Мой наставник одобрительно похлопал меня по плечу.

– Молодец, Василий. Абсолютно верно подмечено. – Он помолчал мгновение. – А теперь, если вы не возражаете, позвольте и мне поделиться своими наблюдениями.

Орлов прошёлся по комнате.

– Вы наверняка обратили внимание, что сейчас эта замечательная семья испытывает финансовые трудности, хотя два года назад их дела шли в гору. Я смею предположить, что это связано с болезнью супруги Якова Савельевича – с туберкулёзом, на лечение которого ушли все средства. К сожалению, она так и не смогла победить болезнь, и теперь отец с дочерью вынуждены содержать эту гостиницу, едва сводя концы с концами.

Я уставился на профессора.

– Блестяще, Дмитрий Сергеевич! Но как вы могли узнать всё это? – воскликнул я. – Ведь мы провели с ними не более нескольких минут!

Орлов сделал шаг к окну и перешёл к объяснению.

– Вы, возможно, обратили внимание на пиджак хозяина, висевший на вешалке за стойкой? На внутренней стороне, чуть ниже нагрудного кармана, я увидел изящную вытянутую горизонтальную ленту из тёмно-синего шёлка с вышитой на ней буквой R – знак ателье Redfern. Приобрести одежду там могли себе позволить лишь состоятельные клиенты.

– Однако тот пиджак заметно потёрт, а на локте стоит аккуратная заплатка. Следовательно, хозяин не может себе позволить приобрести новый костюм – финансовые трудности. То, что его дочь вынуждена выполнять тяжёлую работу, о чём говорят мозоли на её руках, – лишь подкрепляет моё предположение.

Он повернулся ко мне.

– Теперь о фотографии у стойки регистрации…

– Вы про ту, на которой изображены хозяин гостиницы с женщиной, а на заднем плане – набережная с пальмами и надписью на французском?

– Всё верно. Только вот женщина одета в лёгкий курортный костюм и широкополую шляпу, но её плечи укрыты шерстяной шалью – так часто одевали больных туберкулёзом на лечебных курортах, чтобы не мёрзнуть даже в солнечную погоду. Более того, она держит в руках тросточку с маленьким сиденьем – популярную вещь для слабых пациентов при прогулках.

Профессор остановился у окна.

– А надпись на французском, как вы и сказали: Côte d'Azur, 1907. Фотография была сделана на Французской Ривьере – известном курорте для лечения туберкулёза. Это было два года назад. – Он обернулся ко мне. – Очевидно, что Яков Савельевич не жалел средств на лечение супруги, и именно это подорвало их бизнес.

– И ещё одно. На шее у Якова Савельевича висит тонкая цепочка с обручальным кольцом. Оно заметно потускнело. Это говорит о том, что жена умерла, и он снял кольцо с пальца в знак траура.

С этими словами Дмитрий Сергеевич резко хлопнул в ладоши.

– Что ж, мы проделали долгий путь, а время за полночь. Пора отдохнуть. Завтра нас ждёт собор – и, полагаю, куда более значительные открытия.

13 ИЮНЯ. СОБОР.

После скромного завтрака в гостиничной столовой, что располагалась на первом этаже, мы поднялись в номер обсудить дальнейшие действия.

– Итак, – начал профессор, разворачивая карту Уральска на столе. – Пришло время проверить, верно ли мы расшифровали послание. Помнится, в летописи речь идёт о соборе Архангела. Михайловский собор посвящён Архангелу Михаилу и стоит на берегу Яика.

Я кивнул:

– Согласен. К тому же этот храм имел для Пугачёва особое значение. Во время осады он служил крепостью, где укрывался гарнизон. И именно в нём Пугачёв венчался с Устиньей Кузнецовой.

– Прекрасно. В таком случае я думаю, именно к нему нам и следует направиться, – подытожил Орлов, обведя храм карандашом.

Михайловский собор находился на окраине, у реки Урал. Мы решили пройтись пешком, чтобы как следует осмотреть город. Неспешно шагая по Большой Михайловской, мы разглядывали городские постройки. Признаюсь, я ожидал увидеть скромный провинциальный городок, утопающий в степной пыли, но Уральск предстал передо мною совсем иным.

В его облике чувствовалось слияние культур: строгая европейская архитектура переплеталась с азиатской пестротой.

Улицы были наполнены гомоном разных языков: помимо русского, слышались немецкая и тюркская речь. Рядом с привычными извозчичьими лошадьми степенно и величественно проходили верблюды, нагруженные товаром. С базарной площади доносились ароматы табака, чая, диковинных фруктов и восточных пряностей.

Повсюду сновали казаки, патрулируя улицы, при виде которых небольшие группы людей, подозрительно оглядывавшиеся по сторонам и о чём-то перешёптывавшиеся между собой, спешно расходились.

Дело в том, что казаки, заслужившие исключительное доверие Его Величества за участие в подавлении революционного движения 1905 года, по-прежнему выявляли смутьянов.

Купеческие особняки, украшенные затейливой резьбой и ажурными наличниками, чередовались с обветшалыми домишками, чьи серые стены и покосившиеся крыши едва держались на своих местах. Но именно богатство истории этого края, его бурное прошлое привлекало сюда Александра Пушкина, собиравшего материалы о Пугачёве, и Фёдора Шаляпина. Здесь же родился и вырос великий татарский поэт Габдулла Тукай.

Казалось, сам воздух здесь пропитан прошлым, а каждый камень, каждое дерево хранят в себе память о событиях тех лет.

Наконец мы вышли к величественному храму. Собор был построен из красного кирпича с белокаменной отделкой. Над его входом возвышалась звонница, увенчанная золочёным куполом.

Остановившись напротив, Орлов медленно обвёл взглядом храм, словно оценивая масштаб предстоящей задачи.

– Итак, – Орлов достал блокнот и пробежался взглядом по записи. – «У собора Яика на камне наш знак, который лишь братству под силу постичь». – Орлов обвёл взглядом стены. – Полагаю, речь идёт о каменной кладке у основания. Начнём с неё.

Чтобы не терять времени, мы разделились, каждый двигаясь вдоль своей стороны стены. Я внимательно осматривал каждый кирпич в кладке, каждый камень у основания. Я всматривался в каждую трещину, ища хоть какой-то намёк на знак.

Колокола уже пробили полдень, а мы всё продолжали поиски, не обнаружив ни малейшего следа. Солнце поднималось всё выше, пока наконец не достигло зенита. Жар стал нестерпимым, и с каждой минутой надежда таяла на глазах.