Литература как способ управления смыслами. Книга критических статей о литературе

В принципе это все, что необходимо знать об их «Картине мира».

А теперь присмотримся, как работают некоторые идеологические механизмы. Если предложить миру одно ключевое кодовое слово, выражающее суть идеологии, то мы получаем «Родина» vs «Свобода». И в такой «рамке» мы проигрываем на ринге бой, в котором оценивает массовое (матричное) сознание. Они так и делают, и мы проигрываем.

Но если предложить миру три ключевых слова, выражающих суть идеологии, то мы получаем «Родина. Правда. Победа» vs «Свобода. Сила. Удовольствие». И если мы сумеем навязать им свои правила игры (три вместо одного), то, несомненно, на глазах всего мира победим мы. И самое интересное: если мы сумеем это сделать, то мы их переиграем, используя их же технологии. Ведь эта троичность (тезис-антитезис-синтез), зерно научного диалектического дискурса, – дело рук их технологичной цивилизации.

Уже в рамках триады они нам проигрывают. Вот мы и предлагаем: индивидоцентризм (тезис) – социоцентризм (антитезис) – персоноцентризм (синтез). Мы предлагаем выигрышный для себя вариант.

А если предложить миру противостояние концептов, выражающих суть идеологии, то мы получаем «Не в силе Бог, а в Правде» vs «Не в правде Бог, а в Силе». Мы предлагаем честный бой, за которым будет следить весь мир. Чем больше информации, тем меньше у них шансов.

А если пойти еще дальше и предложить битву «Картин мира» («персоноцентрическая Картина мира» vs «индивидоцентрическая Картина мира»), то шансов у них нет никаких.

Делаем вывод (СЕДЬМОЙ ТЕЗИС): западные идеологи переигрывают нас не потому, что они умнее и дальше нас продвинуты в научном плане, а потому, что хитрее, то есть потому, что тяготеют к манипуляции, технологичному мошенничеству. Следовательно, секрет нашей победы заключается в том, чтобы навязать идеологическое соперничество в максимально открытом и содержательном формате. Понятно, что они никогда на это не пойдут, ограничившись противоборством в рамках «Матрицы». Им выгоднее отменить русскую культуру и идеологию, что они и делают.

Какая идеология нужна России?

России нужна эффективная и победоносная идеология: «Родина. Правда. Победа».

Нам нужна такая идеология, которая рано или поздно заставит Запад уйти в глухую оборону. Нам нужен персоноцентризм. Такой вариант идеологии можно рассматривать как универсальный; вместе с тем в нем присутствует аспект (идеологический угол зрения), который можно назвать военномобилизационным. Он помогал нам побеждать во всех Отечественных войнах. Однако на смену времени военному неизбежно приходит мирное время: собственно, за это и воюем. Мирная жизнь, казалось бы, должна доказать справедливость и преимущества нашей идеологии. В реальности же наша мирная «матрица» оказалась не очень жизнеспособной. Лозунг «Родина. Правда. Победа» работает в военное время, во время героев, поэтому «горячую» Великую Отечественную войну мы выиграли; но вот последовавшую затем войну «холодную» проиграли. Почему?

Корень проблемы в том, что мы попали в гносеологическую и психологическую ловушку. Мы победили, и после этого поколение победителей (героев) получило право «расслабиться», превратиться в мирных обывателей – поесть, поспать, повеселиться, получить удовольствие от мирной жизни. Таков был неписаный общественный договор. За что мы воевали, смотрели смерти в глаза? За то, чтобы не воевать, а наслаждаться мирной жизнью. Если понимать наслаждение мирной жизнью как потребление и потребительство, то мы в мгновение ока проигрываем Западу, ибо он является мировым чемпионом и законодателем мод в выстраивании общества потребления, «матрицы потребления». Мы победили – чтобы тут же проиграть. Запад выигрывает у нас гонку в проекте «мир как потребление», потому что потребление (удовольствие, кайф) – это проекция индивидоцентризма.

Потребление как главный итог и главная цель нашей Победы: вот наша коренная идеологическая ошибка. Определение качества жизни уровнем потребления, то есть определение ценностей культуры мерками индивида, – это «игра по правилам индивида» и по праву сильного.

Таким образом, их «Матрица» показала свою эффективность и успешность именно в мирное время, которое на деле является всего лишь фазой военного времени. Лозунг «Родина. Правда. Победа» в мирное время работает уже не так эффективно, потому что это военно-мобилизационный лозунг. Как адаптировать лозунг «Родина. Правда. Победа» под задачи мирного строительства? Если не потребление, то что следует рассматривать в качестве главного итога и главной цели нашей Победы?

Это идеологический вызов, и его необходимо принимать.

Если в качестве главного итога и главной цели нашей Победы рассматривать не потребление, а раскрытие человеческого потенциала, то приоритетной становится проблема личностного роста. Главный социальный ресурс – личностный рост человека. Это информационный ресурс, который определяет экономику, политику и ценностные приоритеты общества. При такой постановке вопроса понятия «победа», «мобилизация», «потребление» меняют свой смысл. Военная мобилизация должна гибко трансформироваться, чтобы уступить место культурной мобилизации. Не расслаблению и потреблению – а мобилизации, только другой. Полагаем, что лозунг мирного времени может быть таким: «Родина. Личность. Счастье». Борьбу за Победу как условие Счастья должна сменить борьба за Счастье как условие Победы.

И это лозунг не героя и не индивида, а личности. Одна мобилизация должна сменять другую, образуя некий непрерывный мобилизационный цикл. Именно так: жизнь как мобилизация, как максимальная самоотдача: это не благое пожелание, это условие выживания. Смысл жизни в борьбе. Кто перестал бороться, тот проиграл.

Победа – это заслуженное право не на отдых и кайф от ничегонеделания, право на уклонение от мобилизации; прежде всего это право на счастье, и это право необходимо реализовать с помощью культурной мобилизации. Это закон, информационный закон, который становится идеологическим законом. А отдыхать когда же?

Отдых в структуре потребностей личности нельзя рассматривать как образ жизни; скорее, отдых представляет собой некий переходный этап-эпизод, где ценится искусство накапливания сил перед последующим мобилизационным рывком, военным или культурным (военно-культурным). Как только отдых становится образом жизни, отдыхом ради отдыха, как только голова ничем не занята, а воля пребывает в расслабленном состоянии, как только эпизод превращается в этап жизни, наступает время «матрицы индивида». Приходит время поражения. Не наше время. Время наших врагов.

Наша «Матрица» всегда должна пребывать в активном, деятельном состоянии. В этом и есть суть персоноцентризма. Личность – это и про Победу, и про Счастье, и про Родину. Где Родина, там и Счастье, где Счастье, там и Победа. Если победители не ориентируются на общество, в котором права личности выше прав потребителя-индивида, они проиграют борьбу за мир, доставшийся в результате Великой Победы. Пример СССР доказывает это со всей очевидностью. Иногда кажется, что СССР и нужен был затем, чтобы доказать необходимость персоноцентризма. Что развалило Советский Союз?

Отсутствие идеологии персоноцентризма. Отсутствие культурной мобилизации. Отсутствие нашей «Матрицы», и это «свято место» мгновенно заняла индивидоцентрическая «Матрица» врага. Мы получили культ потребления вместо культа личности (в хорошем смысле этого понятия). Индивидоцентризм побеждает, если ему не противостоит персоноцентризм. Пусть этот трагический эпизод нашей истории будет нам уроком.

ВОСЬМОЙ ТЕЗИС: нам нужна эффективная и победоносная идеология, ориентированная на диктатуру культуры, которая существует в двух вариантах: военном и мирном. Одна мобилизация (культурная) должна сменять другую (военную), образуя непрерывный мобилизационный цикл, который можно назвать социальной мобилизацией.

Что такое литература и литературная критика

В заключение предложим свое – персоноцентрическое – определение литературы (предлагаем считать это ДЕВЯТЫМ ТЕЗИСОМ). Художественная литература – это форма идеологии, которая представляет собой информационную технологию превращения идей в образы (смысла – в чувство) с помощью стиля; литература не производит идеи, она заставляет в них верить; в таком своем качестве литература является наиболее эффективным способом духовного производства человека (инструментом превращения индивида в личность) посредством утверждения нравственного императива «человек есть цель» через конфликт с моральным императивом «человек есть средство».

Литературная критика – это звено, которое связывает Картину мира и Матрицу (литературу). Познавательная (научно ориентированная) критика – это оперативное литературоведение, цель которого с помощью определенной методологии выявить в литературе культурно значимое (ценностное) и эстетическое (стилевое) начала. Такая критика наиболее объективна, но вместе с тем идеологична.

Эссеистическая (эмоциональная) критика, которая существует как литература по поводу литературы, как впечатления по поводу впечатлений, как произвольное дублирование Матрицы, не является в полной мере деятельностью, совместимой с культурной ответственностью. Цель такой критики – привлечь внимание к произведению (явлению), а не исследовать его сущность. Такая критика в значительной мере субъективна, поэтому откровенно идеологична.

Наконец, критика, выполняющая функцию рецензирования, ставит себе целью привлечь внимание к произведению по сугубо прагматическим причинам: за деньги, во имя корпоративных интересов и т. д. Рецензирование зачастую является способом откровенной манипуляции читательским вниманием. Такая критика представляет собой «низший» вид критики, если можно так выразиться.

2. Прапорщик Гринев vs комбат, или В литературе всегда побеждает жертва

Честь имею

Начать читать предлагаемую статью настоятельно рекомендуется с предыдущей нашей работы «Кант vs комбат, или Литература – феномен идеологии. Самое главное о литературе в девяти тезисах».

Собственно, данная работа – вторая часть единого замысла. Первая часть посвящена теории: что такое содержание в литературе, какова его структура, на каком языке культуры существует содержание (что такое мыслеобраз?).

Наш опорный тезис (в статье «Кант vs комбат» третий из девяти по счету) таков. Чтобы стать подлинным субъектом культуры, герой произведения вынужден стать личностью – ориентироваться на нравственный императив Канта как высшую культурную ценность; следовательно, моральную позицию любого «комбата» (неправомерно считающего себя субъектом культуры, поскольку его позиция не обладает культурной субъектностью) следует изображать и оценивать с нравственных позиций Канта. В противном случае поэтическая победа обернется культурным поражением – моральная победа обернется нравственным поражением.

Таков закон великой литературы.

Нравственный императив Канта (в нашей трактовке): «Человек всегда должен быть целью и никогда – средством». Человек сам по себе, со всем своим ментальным и витальным ресурсом, является целью. Любая иная цель антигуманна и античеловечна.

Моральный императив условного оппонента Канта, комбата (лирического героя стихотворения Ю. Друниной «Комбат»): «Если для достижения цели – Победы над смертельным врагом – необходимо отнестись к человеку как к средству, это надо делать без колебаний».

«Кант vs комбат». Кредо «человек-цель» vs кредо «человек-средство». Личность vs индивид. Что такое личность?

Это человек (индивид), ориентирующийся в своей жизнедеятельности на высшие культурные ценности, а именно: истину, добро, красоту, справедливость, свободу, любовь, счастье, семью, патриотизм. Ценностный ряд можно продолжить, но ядро мы обозначили.

Личность относится к человеку (прежде всего к себе) как к цели своего существования, но не как к средству.

Сейчас мы покажем, как это все «работает» в конкретном произведении литературы экстра-класса. Мы обратимся к повести А. С. Пушкина «Капитанская дочка», которая, вроде бы, всем известна со школьной скамьи. Повесть кажется простой и понятной, поэтому изучается даже не в старших классах, а раньше. Но повесть сложна, как и все у зрелого Пушкина, и постижение глубины ее содержания требует значительных усилий ума.

Позицию абстрактного Канта в формуле «Кант vs комбат» занимает Петр Андреевич Гринев, гвардии прапорщик, полноценная личность по своей нравственной структуре; отсюда название нашей работы «Прапорщик Гринев vs комбат».

Чтобы показать противоречивую сложность отношений Гринева к ценности гуманистических идеалов (человек цель или средство?) и чтобы показать, как эти ценности делают из Гринева личность, Пушкин буквально выстраивает, прописывает отношения Гринева с неслучайно подобранным кругом действующих лиц:

– с почитающим целью жизни исполнение долга отцом,

– со своим дядькой «холопом» Савельичем,

– с морально непогрешимой капитанской дочкой Машей Мироновой,

– с подонком и предателем Швабриным,

– с мятежным бунтовщиком Пугачевым,

– с носительницей высшей государственной мудрости государыней императрицей (заочно),

– с абсолютной точкой отсчета в делах человеческих – с Богом и восходящим к Нему кодексом Чести.

Получается модель нравственного универсума, где все связано со всем.

При этом повествование ведется от первого лица – от лица рассказчика, самого Петруши, а потом и Петра Андреевича Гринева, что позволяет детально вникать в мотивы его поступков. Но это не все. За фигурой рассказчика сквозит позиция повествователя (не автора, не Пушкина). У автора появляется возможность сопрягать позиции, сопоставлять точки зрения на ситуации. Этот прием (от «двойного» первого лица – рассказчика/повествователя) позволяет сделать Гринева нравственным центром повествования: он единственный, кто относится к человеку как к цели; все остальные персонажи повести относятся к человеку как к средству (цели у всех при этом разные).

Возникает многомерная палитра отношений, и Картина мира Гринева предстает глубокой и цельной в своей противоречивости; при этом, если убрать противоречивость (сгладить реальную сложность), – вместе с ней придется пожертвовать убедительностью, живостью и объективностью.

Итак, Гринев постепенно набирается опыта и начинает смотреть на мир и людей с точки зрения личности. Вот почему его становление описано с самого детства и до старости. Но в центре – события, которые способствовали превращению Петруши в личность.

Обратим внимание: повесть начинается с кантианского эпиграфа «Береги честь смолоду». Только человек, осознающий себя в этом мире как цель, может сказать: честь превыше всего, ибо честь заключается в том, чтобы мерять свои поступки и намерения нравственным императивом Канта. Это высшее доступное человеку нравственное переживание. Честь = человек-цель. Вот только цель трактуется по-разному. Для Петра Андреевича цель – сохранить совесть, откликающуюся на вибрации истины; а для его отца, например, цель – это совесть, которая слышит только голос долга (и в таком своем качестве становится средством).

Попробуем распутать клубок нравственных проблем.

Почему, кстати, нравственных, а не моральных?

Мораль – это представление общества о нравственности, отраженное в правилах и нормах поведения. Для морали человек всегда является чем-то второстепенным – средством, а не целью. Сначала думай о чем-то высшем по отношению к тебе (о Родине, Боге, чести, отце, долге, добре, красоте и т. д.), а потом о себе как о личности.

Нравственность – это мораль личности, это высшие, по меркам разума и культуры, представления о цели существования человека. Сначала думай о личности в себе и других – это и будет формой заботы о Родине, Боге, чести, отце, долге, добре, красоте и т. д.

Петр Андреевич и Андрей Петрович

Повествование начинается с отца (после эпиграфа). Не с матери, заметим. Почему? Потому что отец – это начало мужское, ум, Картина мира, честь; а мать – это любовь.

«Отец мой Андрей Петрович Гринев в молодости своей служил при графе Минихе и вышел в отставку премьер-майором в 17… году. С тех пор жил он в своей Симбирской деревне, где и женился на девице Авдотье Васильевне Ю., дочери бедного тамошнего дворянина. Нас было девять человек детей. Все мои братья и сестры умерли во младенчестве»[5].

Служил (не прислуживался), женился, жил по совести. Нам сразу же сообщено, что отец, во-первых, служил при Минихе, человеке чести, и вышел в отставку, очевидно, из солидарности с графом, человеком сложной судьбы; во-вторых, женился на «дочери бедного дворянина» – очевидно, женился по любви, а не из-за денег; если соотнести это с генеральным эпиграфом, камертоном повести, то корысть, очевидно, вместе с прислуживанием, не вписывается в понятие «честь». (Вспомним в этой связи благословение дочери капитана Миронова в критических обстоятельствах: «Ну, Маша, будь счастлива. Молись Богу: Он тебя не оставит. Коли найдется добрый человек, дай Бог вам любовь да совет. Живите, как жили мы с Василисой Егоровной».) И это не часть биографии Андрея Петровича; это «родовое» послание сыну, Петру Андреевичу. Иметь такого отца – большая честь. Но общаться с человеком, превыше всего в жизни ставящим долг, относящимся к человеку (пусть и собственному сыну, к себе самому и своему роду) как к средству – весьма непросто. Вместо Петербурга (где ему была гарантирована протекция «начальника Петруши», родственника князя Б.) отец отправил Петрушу служить в Оренбург. «Чему научится он, служа в Петербурге? мотать да повесничать? Нет, пускай послужит он в армии, да потянет лямку, да понюхает пороху, да будет солдат, а не шаматон».

Сказано – сделано. «Родители мои благословили меня. Батюшка сказал мне: „Прощай, Петр. Служи верно, кому присягнешь; слушайся начальников; за их лаской не гоняйся; на службу не напрашивайся; от службы не отговаривайся; и помни пословицу: береги платье снову, а честь смолоду“. Матушка в слезах наказывала мне беречь мое здоровье, а Савельичу смотреть за дитятей».

Перипетии повести хорошо известны; известно также, в какой ловушке оказался Петр Андреевич – именно вследствие того, что никогда не изменял высокому пониманию чести. Однако отец его видел только внешнюю сторону событий, полагаясь на информацию, полученную от «родственника князя Б.». Вот как отреагировал Андрей Петрович: «Как! – повторял он, выходя из себя. – Сын мой участвовал в замыслах Пугачева! Боже праведный, до чего я дожил! Государыня избавляет его от казни! От этого разве мне легче? Не казнь страшна: пращур мой умер на лобном месте, отстаивая то, что почитал святынею своей совести; отец мой пострадал вместе с Волынским и Хрущевым. Но дворянину изменить своей присяге, соединиться с разбойниками, с убийцами, с беглыми холопьями!.. Стыд и срам нашему роду!..» Вполне ожидаемо: лучше смерть, нежели бесчестье, то есть любой контакт, любое «соединение» с врагами престола и разбойниками.

К ловушке мы еще вернемся. Пока же отметим следующее. Петр Андреевич был ни в чем не виноват, совесть его, личности, была чиста; но ему и в голову не пришло осуждать отца, Андрея Петровича, который был по-своему, как дворянин и офицер, прав.

Беда Петра Андреевича была в том, что он роковым образом не мог донести до отца свою правду (человек есть цель, но не средство). Это делало Гринева младшего без вины виноватым. Однако пойти против совести было решительно невозможно. Фатальное расхождение со взглядами отца было предопределено.

Петр Андреевич и Архип Савельич

Формально Савельич был дядькой, то есть слугой дворянина Петра Гринева. «В то время воспитывались мы не по-нонешнему. С пятилетнего возраста отдан я был на руки стремянному Савельичу, за трезвое поведение пожалованному мне в дядьки. Под его надзором на двенадцатом году выучился я русской грамоте и мог очень здраво судить о свойствах борзого кобеля».

Но Пушкин, конечно, максимально усложнит отношения «слуга – господин», чтобы прояснить отношения ценностей «человек-цель vs человек-средство».

Отношения Петра Гринева проходят несколько фаз кризиса. Началось все со встречи в трактире с опытным игроком Зуриным, позволявшим себе порой легкомысленное отношение к делам чести. (Впоследствии окажется, что он был вполне добрым и честным малым. Как-то совмещается это в человеке.) Петр Андреевич по его вине (но по собственной глупости: в своих проблемах личность всегда находит толику своей ответственности) напился и проиграл сто рублей. Так был открыт «список грехов» Гринева, без которых, однако, он не стал бы тем, кем стал в итоге.

«Молчи, хрыч!» «Я твой господин, а ты мой слуга. Деньги мои. Я их проиграл, потому что так мне вздумалось. А тебе советую не умничать и делать то, что тебе приказывают». «Полно врать, – прервал я строго, – подавай сюда деньги или я тебя взашей прогоню». Такие слова и стоящее за ними поведение не слишком согласуется с императивом «береги честь смолоду».

В результате – «с неспокойной совестию и с безмолвным раскаянием выехал я из Симбирска». Что стало причиной угрызений совести и раскаяния?

Савельич был прав, потому что он был предан Петруше; он беззаветно служил благу и интересам молодого барина как целям своей жизни (почитая себя средством, конечно), а барин изволил нахамить за это своему дядьке. Хороша благодарность. Стало стыдно. Петруша «чувствовал себя виноватым перед Савельичем». Но раскаяние было «безмолвным»: молодость и барская спесь давали о себе знать. Универсальная моральная шкала, по которой судят всех людей, в отношении «какого-то дядьки» дала сбой. Тем не менее Петр Андреевич нашел в себе силы извиниться перед дядькой, который преподал ему нравственный урок: «Эх, батюшка Петр Андреич! – отвечал он с глубоким вздохом. – Сержусь-то я на самого себя; сам я кругом виноват. Как мне было оставлять тебя одного в трактире!»

Кстати, проигрыш в биллиард, долг чести, был отдан «честному офицеру» Зурину без колебаний. Виноват – расплачивайся. Честь имеет и такое, вполне житейское измерение.

Савельич не раз еще докажет свою верность и преданность. В конечном счете отношение к Савельичу станет для Гринева тестом на право считать себя личностью – делом чести. Дядька для личности оказывается в одном ряду с отцом, императрицей и всеми остальными.

Петр Андреевич не раздумывая бросается спасать Савельича, подвергая себя смертельной опасности. (Заметим, кстати: Гринев никогда не ставил собственную жизнь выше чести.) «Темнота приближающейся ночи могла избавить меня от всякой опасности, как вдруг, оглянувшись, увидел я, что Савельича со мною не было. Бедный старик на своей хромой лошади не мог ускакать от разбойников. Что было делать? Подождав его несколько минут и удостоверясь в том, что он задержан, я поворотил лошадь и отправился его выручать». «Савельич находился между ими („караульными мужиками“. – А. А.). Они стащили старика с его клячи и готовились вязать. Прибытие мое их обрадовало. Они с криком бросились на меня и мигом стащили с лошади».

Так из-за своего дядьки офицер, прапорщик Гринев оказался в плену у бунтовщиков. Дворянин-комбат на месте Гринева поступил бы иначе, несомненно.

Фактически Гринев стал относиться к своему дядьке («старому псу», по гневным словам отца) как к отцу и дворянину, как равный к равному: он отправился его выручать ценой собственной жизни. Он не бросил его даже ради Маши. «Друг ты мой, Архип Савельич!» – обратится к нему в конце повести Петр Андреевич.

Согласно морали того времени, Гринев мог бросить «хрыча» и холопа на произвол судьбы. И никто бы его не осудил. Гринев поступил по кодексу личности.

«Прапорщик vs комбат».

Петр Андреевич Гринев и Марья Ивановна Миронова

Это история любви. Русский человек на rendez-vous. Если человек не прошел испытание любовью, о нем трудно судить как о личности. Но ключ к этой истории не пресловутое cherchez la femme; ключ к этой истории – честь.

Нам из первых рук представлены чистые, честные, высокоморальные и высоконравственные отношения двух любящих сердец. Здесь благословение родителей так же важно, как и сама любовь. Про них сразу хочется сказать (будто им на роду написано): и стали они жить-поживать да добра наживать. Как в «Барышне-крестьянке». Но с какого-то момента именно эти идиллические отношения стали самой коварной ловушкой.

Маша, дочь капитана Миронова, коменданта Белогорской крепости, героически принявшего смерть («Ты мне не государь, ты вор и самозванец, слышь ты!»: таков был ответ «государю» Пугачеву), оказалась в плену у вора и самозванца.

Сложные сюжетные перипетии по воле повествователя «выгораживают» наших героев, Машу и Петра Андреевича: не они выбирали «сцепление обстоятельств», причудливое сочетание обстоятельств выбрало их. Не по слабости, а по воле судьбы оказалась она, сирота, в плену. И бедная девушка на голубом глазу пишет честное и наивное письмо офицеру Гриневу. «Богу угодно было лишить меня вдруг отца и матери: не имею на земле ни родни, ни покровителей. Прибегаю к вам, зная, что вы всегда желали мне добра и что вы всякому человеку готовы помочь. Молю Бога, чтоб это письмо как-нибудь до вас дошло! (…) А мне легче было бы умереть, нежели сделаться женою такого человека, каков Алексей Иванович. Он обходится со мною очень жестоко и грозится, коли не одумаюсь и не соглашусь, то привезет меня в лагерь к злодею, и с вами-де то же будет, что с Лизаветой Харловой. Я просила Алексея Ивановича дать мне подумать. Он согласился ждать еще три дня; а коли через три дня за него не выду, так уж никакой пощады не будет. Батюшка Петр Андреич! вы один у меня покровитель; заступитесь за меня, бедную. Упросите генерала и всех командиров прислать к нам поскорее сикурсу да приезжайте сами, если можете. Остаюсь вам покорная бедная сирота Марья Миронова».