Закон Каина

Элиас почувствовал, как по его спине пробежала волна леденящего гнева. Он вгляделся в ее сухое, умное лицо. Она не боялась. Она просчитывала. Каин для нее был не чудовищем, а новой переменной в уравнении прибылей и убытков.

– Он убивал пленных, леди, – сказал Элиас, и его голос наконец зазвенел сталью. – Сбрасывал их на копья своих же солдат. Приказал казнить сдавшегося командира, того, кто открыл ему ворота. Вы называете это «порядком»? Это – варварство. И оно заразно. Сегодня он убивает солдат, завтра начнет резать купцов, которые «недостаточно» платят за «безопасность».

– А сегодня вы предлагаете нам отдать наших людей и наши деньги на войну, исход которой неясен, – парировала Элоиза. – Это тоже риск. Может, более высокий.

Бренвик отодвинул тарелку, с удовлетворением потер руки.

– Вот именно! Я, например, не собираюсь разорять свои и без того скудные запасы на какую-то рыцарскую авантюру. Пусть этот Каин сидит в своем форте. Горная долина – небогатое место. Может, нажрется и уснет. А мы тем временем… укрепим свои замки. Для самообороны. Самое разумное.

«Самое разумное». Элиас смотрел на них – на жадного труса, на циничную расчетливую стерву, на перепуганного ребенка. Это были те, кого он должен был защищать. Те, чьи интересы олицетворял закон. И они готовы были предать этот закон при первом же намеке на опасность, при первой возможности сговориться с силой.

– Значит, вы отказываетесь? – спросил он, и его голос стал тихим, опасным.

– Мы предлагаем благоразумие, капитан, – сказала Элоиза, вставая. Ее тень упала на витраж с изображением «Справедливости». – Соберите ваших триста героев. Идите и сразитесь со злом. Если победите – мы будем первыми, кто вознесет вам хвалу и подтвердит ваши законные права на… на руководство обороной региона. Если проиграете… – Она слегка пожала узкими плечами. – Что ж, значит, новый порядок был сильнее. И нам придется иметь дело с ним.

Бренвик, кряхтя, поднялся вслед за ней.

– Да-да. Геройствуйте на здоровье. А нам надо… нам надо подумать. Обсудить. Фредерик, иди.

Юный барон метнул на Элиаса взгляд, полный немой жалости и стыда, и почти побежал за ними, спотыкаясь о порог.

Элиас остался один в большом, внезапно опустевшем зале. Солнечные лучи, проходя через витраж, бросали на его неподвижную фигуру разноцветные пятна. Красное – на сердце. Синее – на лицо. Зеленое – на сжатые в кулаки руки.

Он смотрел на дверь, через которую только что вышли воплощения того мира, который он поклялся защищать. И впервые за много лет его уверенность дала трещину. Не из-за страха перед Каином. Из-за омерзения перед ними.

Гаррет вошел без стука, его лицо было мрачным.

– И? – коротко бросил он.

– Они уходят, – сказал Элиас, не оборачиваясь. – Бренвик – трус. Де Монфор – готова продаться любому, кто даст гарантии ее караванам. Мальчишка просто боится.

– Значит, идем в одиночку? Триста против всего, что есть у Каина?

Элиас наконец повернулся. В его глазах, всего час назад горевших чистым пламенем, теперь плескалась холодная, горькая решимость.

– Нет. Не в одиночку. Мы идем вопреки. Вопреки их трусости, вопреки их цинизму. – Он подошел к окну, глядя на свой плац, где солдаты чистили оружие, готовясь к походу, о котором еще не знали. – Они думают, что сила – в умении приспосабливаться. В умении выживать любой ценой. Они ошибаются. Сила – в умении сказать «нет». Даже когда это неразумно. Даже когда это смертельно. Особенно тогда.

Он говорил это для Гаррета, но в первую очередь – для себя. Чтобы заглушить в себе шепот сомнения: А что, если они правы? Что, если ты ведешь своих людей на смерть ради принципов, которые никому, кроме тебя, не нужны?

Нет. Он отшвырнул эту мысль. Его долг был ясен. Каин – зло. Зло нужно уничтожить. Все остальное – дымовые завесы, которые устраивают слабые духом, чтобы оправдать свое бездействие.

– Отдай приказ, – сказал он Гаррету, и его голос снова стал командным, твердым. – Выступаем на закате. На легке. Цель – Узкая Переправа. Там мы получим свежие разведданные и решим, как подступиться к Мрачным Вратам.

Гаррет кивнул, видимо, ожидая такого исхода.

– А они? – он кивнул в сторону, где скрылись лорды.

– Оставьте их, – ответил Элиас, и в его тоне прозвучало ледяное презрение. – Пусть сидят в своих замках и ждут, пока мир решит их судьбу за них. Мы пойдем и попробуем мир изменить.

Когда Гаррет ушел, Элиас остался один со своей праведной яростью и первым, едва уловимым осадком горечи на губах. Он все еще был героем. Но мир вокруг него перестал быть безупречным. Он увидел, что «добро» – это не только светлое знамя на плацу. Это еще и грязь компромиссов, трусость союзников и тихий, рациональный цинизм тех, кого он считал своей паствой.

Путь вперед лежал через эту грязь. И его безупречный синий мундир уже был обречен ее запачкать.

ГЛАВА 4.1: ВЕЧЕР ЦИНИКОВ

Тишина в кабинете после ухода лордов была густой, липкой, как смола. Она впитывала в себя запах недопитых дорогих вин, крошек от булки Бренвика и пыли, поднятой с порога спешно ретирующимися гостями. Элиас стоял у стола, смотря на пустые кресла. Его пальцы все еще сжимали край дубовой столешницы так, что костяшки побелели.

Гаррет первым нарушил молчание. Он негромко хлопнул дверью, повернул ключ в замке (жест ненужный, но красноречивый) и подошел к буфету. Он налил в два простых глиняных кубка вина – не то дорогое, что подавали гостям, а обычное, кисловатое, солдатское. Поставил один кубок перед Элиасом.

– Пей. Пока не закипел.

Элиас не отреагировал. Он смотрел на вино, и ему казалось, что он видит в темно-рубиновой жидкости отражение их лиц – жадного, трусливого, циничного.

– Они… – начал он и замолчал, потому что слова были бессильны.

– Они крысы, – спокойно, без эмоций, договорил Гаррет, отхлебнув из своего кубка. – Крысы всегда первыми бегут с тонущего корабля. Или ищут, как устроиться на новом. Ничего удивительного.

– Это не крысы! – взорвался Элиас, наконец отрывая взгляд от стола. – Это лорды! Люди, давшие клятву! На которых держится закон! Если они… если они такие, то за что мы сражаемся, Гаррет? За их право торговаться с тираном?

Гаррет поставил кубок, его глаза, привыкшие к лишениям и смерти, смотрели на друга с усталым, беспощадным пониманием.

– Мы сражаемся за то, чтобы выжить. Они – за то, чтобы сохранить свое барахло. Разные цели. Ты просто ошибся, думая, что они с тобой в одной лодке. Они – на своей барже. И готовы продать тебя вместе с твоей лодкой, если цена будет right.

– Это цинизм, – прошипел Элиас.

– Это реальность, – поправил Гаррет. – Ты сегодня впервые увидел ее без прикрас. Приветствую в клубе.

Он прошелся по кабинету, его сапоги глухо стучали по каменным плитам.

– Они предложили тебе быть их щитом. Бесплатным. Пока ты держишь удар, они сидят в замках и считают деньги. Если ты проиграешь – они первыми принесут дань Каину. Я удивлен, что де Монфор не предложила тебе уже сейчас стать его сборщиком налогов. За процент, конечно.

Каждое слово било точно в цель, снимая слой за слоем с благородного идеализма Элиаса, обнажая гнилую, неприглядную подложку. Ему стало физически плохо.

– Значит… значит, мы одни. Триста человек против всего, что есть у Каина. И это… это правильно? Ты считаешь, нам надо просто сложить оружие? Или бежать?

– Нет, – резко сказал Гаррет. – Надо перестать быть рыцарем в сияющих доспехах. Надо стать… хирургом. Холодным. Расчетливым. Как он.

– Как Каин? – Элиас смотрел на него с отвращением и ужасом. – Ты предлагаешь мне перенять его методы?

– Я предлагаю тебе использовать его логику против него! – в голосе Гаррета впервые прорвалась долго сдерживаемая ярость. – У него все просто: сила дает право. У этих подонков, – он мотнул головой в сторону, где уехали лорды, – тоже: выгода дает право. А у тебя что? «Кодекс»? Который они предали? «Долг»? Который они проигнорировали? Элиас, они только что выкопали могилу твоим принципам и плюнули в нее! Проснись!

Он подошел вплотную, его лицо было совсем близко.

– Ты хочешь победить? Найди их слабое место. Бренвик труслив. Угрожай ему разрывом договоров на поставку зерна его соседям. Де Монфор жадна. Пообещай ей монополию на торговлю в долине после победы. Или намекни, что Каин таких, как она, вешает на воротах как спекулянтов. Заставь их бояться тебя больше, чем его. Или полезными тебе. Это язык, который они понимают.

Элиас отшатнулся, будто от удара. В голове его стучала фраза: «Заставь их бояться тебя больше, чем его». Это был путь Каина. Путь страха. И Гаррет, его самый преданный друг, предлагал ступить на него. Из лучших побуждений.

– И чем тогда я буду отличаться от него? – тихо спросил он. – Тем, что у меня благородная цель? Каин уверен, что у него цель благородная. Все злодеи в этом уверены, Гаррет.

– Тогда ничем, – холодно ответил Гаррет. – Но ты будешь жив. И, возможно, победишь. А твои благородные принципы, оставшись чистыми, лягут в могилу вместе с тобой и всеми нашими солдатами. Выбирай: чистая совесть и поражение. Или грязные руки и шанс. Третьего, как говорится, не дано.

Он допил вино и поставил кубок на стол с глухим стуком.

– Подумай. Но недолго. Каин не ждет. А эти твари, – он снова кивнул в сторону двери, – уже, наверное, пишут ему учтивые письма с предложением услуг.

Гаррет вышел, оставив Элиса одного в опустевшем, наполненном тенью предательства кабинете.

Элиас подошел к окну. На плацу горели факелы, мерно шагали часовые. Его люди. Те, кто верил ему. Кто готов был умереть за его «кодекс». А он здесь, в кабинете, только что обсуждал, как шантажировать и запугивать таких же, как он, правителей. Ради их же блага. Ради «шанса».

Он взял свой кубок с вином. В темной жидкости дрожала тень факела. Он поднес его к губам и выпил залпом. Вино было кислым и горьким. Как этот вечер. Как первый глоток истины о мире, в котором он жил – мире, где принципы были удобной сказкой для дураков, а реальностью правили страх и выгода.

«Вечер циников». Он был не прав. Циник здесь был всего один – Гаррет, уставший и беспощадно трезвый. А он, Элиас, был просто наивным ребенком, которому только что разбили его игрушечный замок из принципов. И теперь ему предстояло решить: строить новый из грязного камня реальности. Или умереть, сжимая в руках осколки старого, красивого и бесполезного.

Он поставил пустой кубок рядом с полным, который предназначался гостю. Два кубка. Два пути. Он еще не знал, какой выберет. Но он уже знал, что отныне каждый его выбор будет отдаваться во рту этой самой горечью. Горечью прагматизма. Горечью вечера, когда он перестал быть просто героем и стал командующим, обреченным на компромиссы.

За окном завыл ветер, предвещая бурю. Или войну. Для него это уже стало одним и тем же.

ГЛАВА 5: ПЕРВАЯ КРОВЬ ЭЛИАСА

Лесная тропа к западу от Узкой Переправы не была дорогой. Это был лишь звериный след, расширенный контрабандистами и теперь используемый разведчиками Элиаса. Воздух здесь был густым, влажным и полным запахов хвои, прелой листвы и далекой, но неумолимо приближающейся осени.

Отряд капитана двигался почти бесшумно. Двести человек вместо трехсот – остальные остались держать Башню и обеспечивать тыл. Они шли в легких кольчугах, с затемненными доспехами, без знамен. Элиас, вопреки обычаю, шел не в центре, а в голове колонны рядом со своим лучшим следопытом, Талем. Его синий мундир был прикрыт темно-зеленым плащом.

Остановились они на рассвете второго дня, когда Таль, припав к земле у края небольшой поляны, замер и поднял сжатый кулак. Элиас подполз к нему.

– Дым, – беззвучно прошептал следопыт, указывая чуть левее, где сквозь деревья виднелся просвет неба. – И запах. Костер, каша… и лошади. Много.

Элиас кивнул. Разведка из Узкой Переправы говорила о небольшом отряде Каина, грабящем хутора в лесистой холмистой местности. «Молодые волки», как назвал их старый Мирон, «которым не терпится попробовать мяса». Идеальная цель для первого удара – чтобы поднять дух своих и показать Каину, что сопротивление живо.

Он отдал приказы тихими, четкими жестами. Половина лучников залезла на деревья по флангам поляны. Пехота с копьями и щитами растянулась в линию в кустарнике. Конница – два десятка всадников – осталась скрытой в лощине, готовая ударить с тыла, когда враг дрогнет. План был прост, изящен и отработан. Классическая засада.

Они ждали чуть больше часа. Солнце уже начало пригревать, разгоняя утренний туман, когда на поляну вышли люди.

Их было около пятидесяти. Не регулярные солдаты в мундирах со сломанной цепью, а именно что «молодые волки» – разношерстная банда в смеси трофейных доспехов и походной робы. Они вели с собой троих пленных – двух мужчин и женщину, с связанными за спину руками, и тащили навьюченную поклажей клячу. Шли громко, смеялись, перебрасывались похабными шутками. Один, похожий на предводителя, с окладистой рыжей бородой, нес на плече не секиру, а окровавленную ножку барана, от которой он периодически откусывал.

Элиас, наблюдая из укрытия, почувствовал холодную волну удовлетворения. Все было как на учениях. Противник – недисциплинированный, неосторожный. Его люди были на местах. Он поднял руку, давая сигнал лучникам.

Первый залп был подобен внезапному граду. Десять человек в центре группы рухнули, не успев понять, что произошло. С деревьев посыпались стрелы, нашпиговывая поляну смертью. Рев, крики, замешательство. Рыжебородый предводитель бросил баранину и, ревя, начал орать приказы, пытаясь собрать людей в кучу.

Тогда из кустов с глухим лязгом и боевым кличем вышла стена щитов и копий Элиаса. Идеально ровная, смертоносная. Они шли медленно, неспешно, как каток. Остатки отряда Каина, успевшие опомниться, встретили их яростно, но беспорядочно. Зазвенело железо, захлюпали первые удары.

Элиас стоял чуть позади строя, наблюдая. Его сердце билось ровно, с профессиональным холодком. Все шло по плану. Вражеский отряд будет смят, остатки обратятся в бегство и попадут под сабли его конницы. Быстро. Чисто. Урок для Каина.

Именно в этот момент он увидел лицо женщины-пленницы. Она была молода, в разорванном платье, с грязными следами на щеках. Когда началась резня, она упала на колени, пытаясь закрыть голову связанными руками. Рядом с ней, метнувшись в панике, оказался один из «волков» – совсем юный, почти мальчик, с перекошенным от ужаса лицом. Он, увидев надвигающуюся стену щитов, в отчаянии схватил девушку за волосы и приставил к ее горлу кривой нож, закричав что-то нечленораздельное – то ли угрозу, то ли мольбу.

Солдат Элиаса, огромный детина по имени Борк, бывший лесоруб, находившийся на правом фланге строя, увидел это. Увидел нож у горла женщины и, не раздумывая, в ярости нарушил строй. Он с ревом ринулся вперед, намахнувшись тяжелым боевым топором.

«Нет!» – хотелось крикнуть Элиасу. По уставу, строй не ломать. Угрозу пленному должна нейтрализовать легкая пехота или лучник. Но было поздно.

Топор Борка рассек воздух и вонзился в плечо юнца, почти отрубив руку. Нож беспомощно упал. Но инерция удара была чудовищна. Острие топора, пройдя через тело врага, с размаху ударило flat-стороной по виску девушки. Раздался короткий, влажный щелчок. Она рухнула как подкошенная, даже не вскрикнув.

На миг все замерло. Борк, тяжело дыша, смотрел на то, что натворил. На его лице было сначала недоумение, затем медленно нарастающее осознание. Юнец, которому он отрубил руку, катался по земле, захлебываясь криком.

А потом что-то сорвалось. Оставшиеся в живых «волки», увидев это, не побежали. Они завыли от бешеной, отчаянной ярости. «Убийцы! Мясники!» – закричал кто-то. И они, забыв о дисциплине, о тактике, бросились в последнюю, самоубийственную атаку. Не на строй, а на Борка и на ближайших солдат. Это была не битва, а кровавая свалка.

Пришлось вводить конницу раньше времени, чтобы остановить бойню. Когда последний враг был зарублен или сдавлен в кольце, на поляне воцарилась тяжелая, пьяная от адреналина и ужаса тишина. Пахло кровью, кишками и мочой.

Элиас прошел через это пекло, его сапоги вязли в красной грязи. Он подошел к Борку. Тот сидел на корточках рядом с телом девушки, уставившись в землю. Его топор валялся рядом.

– Встать, – сказал Элиас. Его голос прозвучал глухо.

Борк поднял на него глаза. В них плескался животный, непонимающий ужас.

– Капитан… я… я не хотел… Она же…

– Я видел, что ты хотел, – перебил Элиас. Он не мог сейчас позволить себе сострадание. – Ты нарушил строй. Ты погубил пленную и спровоцировал ненужные потери. – Он посмотрел вокруг. Пять его солдат лежали мертвыми, еще несколько раненых стонали. Все из-за этого провала дисциплины.

Гаррет подошел, вытирая окровавленный клинок.

– Остальных пленных спасли. Мужчин. Они говорят, девушка была сестрой одного из них. С хутора, что сожгли.

Элиас кивнул, не в силах вымолвить слово. Его первая победа. Тактически безупречная. И морально – грязная, уродливая, пахнущая ошибкой и смертью невинной.

Он приказал похоронить своих и собрать трофеи. Врагов, по обычаю, следовало оставить на растерзание воронам. Но, глядя на юное, искаженное болью лицо того, кому Борк отрубил руку (мальчик истек кровью, так и не замолчав), Элиас не смог.

– Закопайте и их, – сквозь зубы бросил он Гаррету. – И найдите того… предводителя. Рыжего. Если жив, приведем для допроса.

Но рыжебородого не нашли. Видимо, он сбежал в самый начальный хаос. Унеся с собой весть о нападении.

На обратном пути в Узкую Переправу отряд шел не в победном, а в похоронном строю. Никто не пел. Борк шел в самом хвосте, под конвоем, как преступник. Его товарищи смотрели на него не с осуждением, а с тяжелым, мрачным пониманием. Это мог быть я.

Элиас шел впереди, и в ушах у него стоял тот самый звук – не звон стали, а тот короткий, влажный щелчок. Звук, который разделил его жизнь на «до» и «после». До этой поляны он вел солдат на подвиг. Теперь он вел их через первую лужу крови, в которой утонула часть его безупречной правды.

Он спас двух пленных. Уничтожил отряд врага. Показал, что может бить. Но ценой этой победы стала невинная жизнь и пятно на совести его человека. И самое страшное – он понимал логику Борка. В ярости, желая спасти, тот убил. Разве это не было отражением его собственного порыва? Рваться вперед, спасать, уничтожать зло… не обращая внимания на то, кто может оказаться под лезвием твоего топора?

В Узкой Переправе их встречали не как героев. Лира, стоя на пороге своей хижины и глядя на колонну с ранеными и опущенными головами, лишь молча покачала головой. В ее пепельных глазах не было осуждения. Была лишь усталая, древняя как мир констатация: Вот и они принесли свое эхо. Свое кровавое эхо.

Элиас, снимая плащ, почувствовал, как что-то тяжелое и неочищаемое намертво прилипло к его безупречному синему мундиру. Это была не грязь. Это был оттенок серого.

ГЛАВА 5.1: ПЕРВАЯ НОЧЬ

Возвращение в Узкую Переправу было похоже на внос в деревню чумного поветрия. Не с торжеством победителей, а с тяжелым, заразным молчанием поражения – не военного, а какого-то иного, душевного.

Лагерь разбили на краю деревни, подальше от хижин. Не из высокомерия. Из чувства стыда. Отряд Элиаса не чувствовал себя победителем. Они чувствовали себя окровавленными, воняющими потом и страхом людьми, которым неловко смотреть в глаза местным. Они принесли сюда не защиту, а эхо бойни.

Костра развели несколько – не для тепла, а чтобы что-то делать руками. Очищали оружие, которого почти не использовали. Чинили сбрую, которая не рвалась. Занятие для рук, чтобы не думать. Но глаза выдавали. Они были пустыми, или слишком ярко горели, или бегали, не находя точки опоры.

Борк, огромный детина, сидел в стороне от всех, у большого валуна. Он смотрел на свои руки. На правой, между большим и указательным пальцем, засохла бурая корочка – не его крови. Он пытался соскрести ее ногтем, но она не поддавалась. Его лицо, обычно простое и добродушное, было искажено какой-то детской, непонимающей гримасой. Он все время повторял одно и то же движение – легкое вздрагивание плечом, как будто стряхивая невидимую тяжесть.

К нему подошел молодой лучник, товарищ.

– Борк, иди к костру. Согреться надо.

Тот даже не повернул головы.

– Она… она же хотела встать, – прошептал он так тихо, что товарищ едва расслышал. – Я видел… она дернулась, когда я…

Он не договорил. Лучник, помертвев, похлопал его по плечу и отошел, не зная, что сказать. Что можно сказать?

Где-то у другого костра кто-то попытался затянуть похабную солдатскую песню. Голос дрогнул на второй строчке и сорвался. Воцарилась тишина, еще более тягостная, чем пение.

Именно в эту тишину вошла Лира.

Она шла одна, с пустой плетеной корзиной в руках. Ее серое платье и фартук были чистыми, резко контрастируя с грязью и копотью на солдатах. Она шла прямо, не сворачивая, ее пепельные глаза скользили по лицам, по окровавленным бинтам, по пустым взглядам. В ее движении не было страха. Была усталая, холодная деловитость.

Она подошла к группе у центрального костра, где сидел сержант, деливший скудную добычу – несколько трофейных ножей, пряжку.

– Где тело девушки? – спросила она ровным, низким голосом, который перекрыл легкий шепот и скрип углей.

Сержант, мужчина лет сорока с лицом, покрытым шрамами, поднял на нее глаза.

– Какая девушка?

– Та, что погибла сегодня. На поляне. Ее привезли с вами. Где она?

Солдаты переглянулись. Никто не думал о телах врагов. Их сбросили в овраг по дороге. Но эта… ее положили на одну из повозок с ранеными, потому что она была… она была не в форме. Это казалось неправильным – бросить ее, как прочих.

– Вон там, у повозки с зеленым бортом, – буркнул наконец один из солдат, не глядя на нее.

Лира кивнула и пошла туда. За ней потянулись взгляды – недоуменные, стыдливые, злые. Кто эта женщина? Что ей нужно от мертвой девчонки?

Она откинула кусок брезента на повозке. Под ним лежало тело, завернутое в чей-то грубый плащ. Лира аккуратно отогнула ткань у лица. Девушка была очень молодой. Грязь и кровь на щеке не могли скрыть черт, которые еще недавно были, наверное, милы. Лира на секунду закрыла глаза, ее губы плотно сжались. Затем снова накрыла лицо и начала осторожно вытаскивать тело из повозки.

– Эй! – окликнул ее сержант, поднимаясь. – Ты куда это?

– Хоронить, – коротко ответила Лира, не останавливаясь.

– Это же… это одна из них! – не найдя другого слова, сказал сержант.

– Это человек, – поправила его Лира, обернувшись. Ее взгляд упал не только на сержанта, но и на всех, кто смотрел на эту сцену. – И она умерла на вашей земле. По вашему обычаю, мертвых предают земле. Или у вас иной обычай?

В ее тоне не было вызова. Была простая констатация, от которой становилось не по себе. Сержант замялся, что-то пробормотал и сел обратно, уставившись в огонь.

Лира, хрупкая на вид, с неожиданной силой взвалила тело себе на плечо и понесла к краю лагеря, в сторону небольшого березового перелеска, где хоронили своих.

Элиас, наблюдавший за этой сценой из тени своей походной палатки, почувствовал, как в горле у него встал ком. Этот простой, безмолвный акт – унести тело, чтобы похоронить, – был страшнее любой речи. Он был живым укором. Он показывал, что даже в смерти есть порядок, которого не было в их жизни сегодня.

Он вышел из тени и пошел за ней, не отдавая себе отчета, зачем.

Он нашел ее на опушке. Она уже выкопала неглубокую яму простой саперной лопаткой, которую, видимо, взяла у кого-то из солдат. Она опускала тело в могилу, поправила складки плаща на лице.

– Вы не должны были этого делать, – тихо сказал Элиас, остановившись в нескольких шагах.

– Кто-то должен, – ответила она, не оборачиваясь, и начала закидывать яму землей. – Вам, видимо, некогда. У вас война.

– Она была врагом.

Лира наконец подняла на него глаза. В сумерках они казались почти белесыми.

– Была. Теперь она – труп. И трупу все равно, под каким знаменем он служил. Ему нужна могила, чтобы не распространять заразу и не пугать живых. Это практический вопрос, капитан. – Она снова взялась за лопату. – Вы принесли сюда свою войну. Она здесь останется. В земле. В памяти. В кошмарах ваших солдат. Вы не сможете ее просто увести, когда вам надоест. Она въелась. Как эта грязь. – Она указала лопатой на его сапоги, вымазанные в той же бурой земле, что была на поляне.