Закон Каина

Она добралась до Узкой Переправы почти трупом. Местный старик-угольщик пожалел ее и пустил пожить в заброшенную сторожку. Палец сросся криво, навсегда лишившись тонкой чувствительности. Она больше не могла шить, не могла вышивать, с трудом держала иглу. Но держать пестик и толочь травы – могла.

Она больше не молилась. Она не верила в справедливость. Она верила только в причину и следствие. Рана вызывает боль. Боль требует лечения. Лечение – это набор действий: очистить, перевязать, дать отвар. Никакой морали. Никакого выбора между «правильным» и «неправильным». Только биология. Только практика.

Когда пришла война и первые раненые заполонили ее порог, она не видела в них героев или злодеев. Она видела поврежденную плоть. Ту самую плоть, которая болела, кровоточила и умирала одинаково – и у баронессы на шелковых простынях, и у крестьянина в грязи. Системы менялись, знамена – сменялись, а боль оставалась прежней. И ее место было здесь, у этого котла с кипящими бинтами, в своем маленьком, тихом царстве причинно-следственных связей, последнем бастионе против абсурдного, кричащего безумия мира, который все решал силой.

Она стала камнем. Неподвижным, холодным, о который разбивались волны чужих страданий, оставляя на нем лишь временную, соленую влагу. Камню не нужно было выбирать сторону. Ему нужно было просто быть. И выдерживать напор.

Поэтому, когда в ее хижину вошел капитан в синем мундире с глазами, полными наивной ярости за «справедливость», она смотрела на него без гнева и без надежды. Она видела в нем еще одну волну. Красивую, мощную, несущуюся с грохотом высоких слов. И знала, что в конце концов он тоже разобьется о берег реальности, оставив после себя лишь пену и мокрый песок.

А камень останется.

ГЛАВА 3: БЕЗУПРЕЧНЫЙ ГЕРОЙ

Солнце над гарнизоном Белой Башни было иным. Оно не пробивалось сквозь дождевые тучи, а лилось с высокого, чистого неба, заливая светом беленые стены, ровные плацы и ухоженные садики перед офицерскими домами. Здесь пахло не гарью и страхом, а нагретым камнем, скошенной травой и свежим хлебом из солдатской пекарни.

Капитан Элиас Валтан даже в этот час, едва занявшийся рассвет, был безупречен. Темно-синий мундир с серебряными пуговицами сидел на нем так, будто вырос вместе с ним. Ни морщинки, ни пылинки. Он стоял на небольшом балконе своей резиденции, впитывая утреннюю тишину, нарушаемую лишь размеренным шагом часовых да криком петуха где-то внизу, в посаде.

Белая Башня была не просто форпостом. Это был символ. Осколок старого порядка, закона и долга, встроенный в дикие предгорья. Здесь правила не сила кулака, а Кодекс. Тот самый, что висел в позолоченной раме в зале совета: «Сила – в справедливости. Честь – в милосердии. Долг – в верности». Элиас не просто верил в эти слова. Он выстроил из них весь свой мир.

– Капитан, – раздался за его спиной твердый, но уважительный голос.

Элиас обернулся. На пороге стоял его заместитель и старый друг, лейтенант Гаррет. Лицо Гаррета, обычно спокойное и насмешливое, было сегодня вырезано из гранита.

– Гонец из Узкой Переправы. С нарочным.

Легкая тень пробежала по лицу Элиаса. Он кивнул и прошел внутрь, в свой кабинет – просторную комнату с картами на стенах, тяжелым дубовым столом и библиотекой в резном шкафу. За столом уже сидел худощавый, бледный от усталости юноша в запыленной дорожной плаще. Перед ним стояла нетронутая кружка с водой.

– Говори, – приказал Элиас, занимая место в кресле. Гаррет встал у двери, скрестив руки на груди.

Гонец выдохнул, словно готовился поднять тяжесть.

– Капитан… Мрачные Врата пали. Три дня назад.

Воздух в комнате застыл. Элиас не двинулся, только пальцы его правой руки легонько сжали край стола.

– Подробности.

И юноша выложил их. Словно выплеснул ведро ледяной воды. Ночной штурм. Измена ворот. Резня в южном крыле. Пленные, сброшенные на копья… И казнь. Кастеляна Оррика. Молот. Холодный, безэмоциональный приказ нового хозяина форта – какого-то лорда Каина. Знамя со сломанной цепью.

Элиас слушал, не перебивая. Его лицо оставалось спокойным, но Гаррет, знавший его двадцать лет, видел, как темнели его глаза – от привычного цвета морской волны до оттенка грозового неба. Как мелкие мышцы у виска начали слегка пульсировать.

Когда гонец замолчал, в кабинете повисла тишина, которую резал лишь отдаленный лязг оружия с плаца – утренняя тренировка.

– Оррик… – тихо произнес Элиас. – Он служил с моим отцом. Честный солдат. Чести больше, чем ума. – Он поднял взгляд на гонца. – А мирные? Посад?

– Бегут, капитан. Кто куда. В Узкой Переправе уже полтысячи беженцев. Говорят, у нового… у Каина… нет пощады никому. Он называет это «очищением».

Слово «очищение» прозвучало в устах юноши как богохульство. Элиас медленно поднялся и подошел к окну. Он смотрел на свой гарнизон – на выстроившихся в шеренги солдат, на женщин, несущих на рынок корзины, на детей, гоняющих по краю плаца деревянную обруч. На мир, который он поклялся защитить.

– Чудовище, – беззвучно прошептал Гаррет из своего угла. В его голосе кипела ярость. – Просто чудовище.

Элиас обернулся. На его лице не было ни ярости, ни ужаса. Была абсолютная, кристальная ясность. Такая же, как в день, когда он в семнадцать лет дал свою первую клятву.

– Нет, Гаррет. Не чудовище. Чудовищами пугают детей. Это – человек. Злой, расчетливый, могущественный человек. И он посмел поднять руку на закон, на порядок, на сам смысл того, что значит быть цивилизованным. Он думает, что сила дает право на жестокость. Он глубоко заблуждается.

Его голос звучал не громко, но с такой несущей силой, что даже уставший гонец выпрямил спину.

– Что прикажете, капитан? – спросил Гаррет, уже чувствуя знакомый холодок решимости в груди.

– Собрать Совет офицеров. Через час. И… – Элиас на мгновение задумался, его взгляд упал на старый, потертый штандарт в углу – личный штандарт его отца, серебряный сокол на синем поле. – И вели вынести на плац Большое Знамя. И мой щит.

Гаррет резко кивнул и вышел, на ходу отдавая приказы дежурному. Гонец, получив кивок Элиаса, поспешно ретировался.

Через час плац перед Белой Башней представлял собой идеальный прямоугольник выстроившегося войска. Пехота в синих плащах, лучники, немногочисленная конница – все, кто мог держать оружие. В полной тишине. Перед строем, на невысоком деревянном помосте, стоял Элиас. Рядом с ним на древке трепетало на утреннем ветру Большое Знамя гарнизона – тот же серебряный сокол. У ног капитана лежал его круглый щит, начищенный до зеркального блеска, с тем же гербом.

Элиас не кричал. Он говорил. И его голос, поставленный и чистый, достигал самого края плаца.

– Солдаты Белой Башни! К вам пришла весть, от которой стынет кровь. На западе, в Мрачных Вратах, воцарилось не варварство. Варварство можно понять. Там воцарилось сознательное, расчетливое зло под знаменем сломанной цепи!

Он сделал паузу, его взгляд скользил по знакомым лицам – молодым и старым, полным гнева и недоумения.

– Они убили не только солдат. Они убили саму идею пощады. Они растоптали закон войны и мира. Они думают, что, сеяв ужас, они сеют силу. – Элиас поднял руку, указывая на свое знамя. – Но сила не в страхе! Сила – в справедливости! Честь – в милосердии к побежденному! Долг – в защите слабого от произвола сильного! Вот на чем стоит наш мир! Вот что мы обязаны защитить!

Он наклонился и поднял щит. Солнце ударило в полированную сталь, ослепительной вспышкой промелькнув по строю.

– Этот щит мой отец нес в битве при Речной Заводи. Он защищал им женщин и детей, когда рухнули стены. Он не сломался. Не сломилась и его вера. И моя – тоже. – Элиас повернул щит к солдатам. – Я клянусь перед вами и перед лицом павших, таких как честный Оррик: я найду этого лорда Каина. Я остановлю его. Я покажу ему и всем, кто забыл, что есть в этом мире сила, которую не сломить жестокостью. Силу правого дела. И если для этого мне придется отдать жизнь, я отдам ее без сожаления. Ибо есть вещи дороже жизни. Честь. Долг. Справедливость.

Он не требовал клятвы взамен. Он ее уже получил. В замершей тишине плаца стояла такая напряженная, звенящая преданность, что ее почти можно было потрогать. Затем старый сержант в первом ряду, без команды, ударил себя кулаком в латунную кирасу. Раз. Второй. К нему присоединился другой, третий. Через мгновение весь плац гремел мерным, яростным стуком – древней солдатской клятвой молчания. Это был звук грозы, рождающейся в ясном небе.

Элиас стоял, вобрав в себя этот гул, этот гнев и эту веру. В его глазах горел чистый, незамутненный огонь. Он видел перед собой путь – прямой, как клинок. Путь героя, идущего на зло. Ни тени сомнения. Ни грамма страха. Только долг и ясная, как этот горный воздух, правда.

Он не знал, что где-то в пяти лигах к востоку от Мрачных Врат женщина с пепельными глазами в это самое время стирала с раны солдата пепел того самого форта, уже не веря ни в чистоту знамен, ни в простоту путей. Он не мог этого знать.

Для капитана Элиаса Валтана мир в тот миг все еще делился на черное и белое. И он был абсолютно уверен, на какой стороне стоит.

ГЛАВА 3.1: КОЛОДЕЦ

Десять лет назад его звали Кей. Он командовал не армией, а отрядом. Сорок наёмников, выживших там, где сломались регулярные части лорда Верника. Их называли «Щенками» за молодость и «Серыми» – за цвет выцветших плащей. Каин помнил запах того лагеря: дёготь, кислое пиво и страх, который пахнет, как мокрый пепел.

Контракт был простым. Крепостца на переправе. Удержать трое суток до подхода главных сил Верника. За это – тройной оклад и право на трофеи.

Штурм занял меньше часа. Крепостца была дырявой, гарнизон – пьяным и деморализованным. «Серые» вломились через пролом в южной стене, зачистили двор, подняли знамя Верника над зубчатым парапетом. Потери – двое раненных. Кей отдал приказ сбросить трупы защитников в колодец посреди двора. Не из жестокости. Из гигиены. Разлагающиеся тела на солнце – источник заразы. В колодце они никому не мешают. Тактика.

На вторые сутки пришло известие от разведдозора. Не регулярные силы противника, а орда. Сброд из дезертиров, голодных крестьян и мелких баронов, объединившихся под одним знаменем. Более трёхсот человек. Они окружили крепостцу плотным кольцом, перекрыв все пути.

Первый штурм «Серые» отбили. Без паники, методично, как учил их Кей. Потери – семь человек. Но проблема была не в людях. Проблема была в воде.

Колодец во дворе был единственным источником. Глубокий, с каменной кладкой. Трупы на дне уже начинали разлагаться. Вода стала мутной, с маслянистой плёнкой и сладковатым запахом гнили. Пить её было противно. Но жажда сильнее брезгливости.

К вечеру второго дня в живых осталось двадцать три человека. У семи началась лихорадка – возможно, от воды, возможно, от ран. В цистернах с дождевой водой оставалось на пару глотков на брата.

Именно тогда прибыл гонец от Верника. Мальчишка лет шестнадцати, с простреленным животом, сумевший просочиться сквозь кольцо осады. Он вручил Кею кожаную трубку и умер, не проронив ни слова.

В трубке был один пергамент. Ни печати, ни подписи. Три слова, выведенные острым, скупым почерком:

«Держать. Ценой всего.»

Кей вышел на стену. Его люди смотрели на него снизу. Они не просили о чуде. Они ждали решения. Как механики ждут указаний от инженера, когда машина даёт сбой.

Решение пришло не как озарение. Оно пришло как расчёт.

Двадцать три человека. Восемь уже с лихорадкой. Запасы воды отравлены. Моральный дух держится на честном слове и тройном окладе. Честное слово ничего не стоит, а оклад не получит мёртвый. Они не продержатся до заката. Они сломаются. Сломленные солдаты либо откроют ворота, либо бросятся в бессмысленную вылазку. И контракт будет провален.

Кей спустился во двор. Подозвал Грома и Молота – братьев-близнецов, тупых, как булыжники, и преданных, как сторожевые псы.

– Среди нас предатель, – сказал он ровным голосом, без эмоций. – Он отравил колодец. Связался с осаждающими. Его нужно вычислить. И казнить. Публично.

Братья переглянулись. В их глазах не было ни ужаса, ни возмущения. Был вопрос.

– Кто, капитан?

Кей медленно обвёл взглядом двор. Его взгляд скользнул по лицам, остановился на самом молодом. Парнишка по кличке Бычок. Сирота, подобранный у дороги два года назад. Верный до глупости. Недалёкий. Идеальный кандидат.

– Он, – сказал Кей, кивнув в сторону Бычка.

Гром и Молот даже не поморщились. Они были инструментами. Инструменты не обсуждают приказ. Они схватили Бычка, который не сопротивлялся, лишь смотрел на Каина широко раскрытыми, непонимающими глазами.

Кей поднялся на ящик из-под провианта.

– Внимание! – его голос, хриплый от недосыпа, резал тишину. – Вода отравлена. Нас пытаются сломить изнутри. Предатель найден. Правосудие свершится здесь и сейчас.

Он не смотрел на Бычка. Он смотрел на своих солдат. На их усталые, озлобленные лица. Им нужна была не правда. Им нужна была причина. Причина их жажды. Причина их страха. Причина, которую можно ненавидеть, которую можно уничтожить.

– Казнь через утопление, – объявил Кей. – В воде, которую он отравил.

Это было изящно. Цинично и изящно. Он не просто устранял слабое звено. Он превращал его смерть в ритуал. В очищение. Тело Бычка, погружённое в колодец, должно было стать последней, самой отвратительной примесью. После этого вода – психологически – снова стала бы пригодной для питья. Не потому что очистилась. Потому что была «искуплена».

Гром и Молот подтащили Бычка к краю колодца. Парень забился, закричал что-то нечленораздельное. В последний момент его взгляд встретился со взглядом Каина. В нём не было ненависти. Был ужас. И, возможно, проблеск понимания. Понимания того, что его смерть – всего лишь тактический ход.

Его сбросили. Всплеск был негромким. Пузыри на поверхности лопнули через несколько секунд.

Наступила тишина. Кей первым подошёл к колодцу, зачерпнул ковшом мутной воды. Он почувствовал запах гнили и медной крови. Сделал большой, театральный глоток. Желудок сжался спазмом, но лицо его осталось каменным.

– Вода чиста, – провозгласил он. – Предатель искупил вину. Теперь пьём все.

Один за другим, молча, солдаты подходили к колодцу, черпали и пили. Они пили не воду. Они пили новый порядок. Порядок, в котором смерть невинного становилась лекарством от страха. Порядок, в котором ложь была крепче стали, если её произносили с нужной интонацией.

Они продержались до заката. А на рассвете четвёртых суток на горизонте показались знамёна Верника. Осада была снята.

Плату Кей получил сполна. И кое-что большее.

В ту ночь, после ухода войск Верника, он один стоял у колодца. Луна освещала тёмную воду. Где-то на дне лежали два десятка трупов врагов и один – парня с доверчивыми глазами.

Каин не чувствовал триумфа. Не чувствовал вины. Он чувствовал ясность.

Он доказал себе теорему: людьми можно управлять, если дать им простой выбор между хаосом и жестокой логикой. Они выберут логику. Всегда. Неважно, насколько она чудовищна. Важно, чтобы она была единственной.

Именно тогда Кей перестал быть наёмником. Он стал архитектором. Архитектором реальности, где он один определял, что такое чистота, правда и справедливость. Где колодец с трупами можно было объявить источником жизни, и все поверят. Потому что альтернатива – смерть от жажды.

Он увёл «Серых» на север, к новым контрактам. А колодец остался с ним. Не как рана. Как первый чертёж. Как доказательство работоспособности метода.

И годы спустя, когда он будет стоять в часовне Мрачных Врат и наблюдать, как молот Торвала опускается на голову кастеляна Оррика, он вспомнит не боль детства. Он вспомнит тихий всплеск в каменной шахте и вкус гнилой воды на губах. Вкус абсолютной, ничем не ограниченной власти. Не сладкой. Трезвой. Как сталь.

Это и было рождением Каина. Не из мести. Из расчёта.

ГЛАВА 3.2: ТЯЖЕСТЬ ЩИТА

Вечер в Белой Башне накануне выступления был тихим и тягучим, как застывший мед. Шум дневной подготовки стих, остались лишь редкие шаги часовых на стенах да треск догорающих поленьев в камине капитанских покоев.

Элиас стоял перед портретом отца. Не парадным, в латах и с орденами, а тем, что висел здесь всегда, в этой самой комнате, где вырос. На нем Орен Валтан был изображен в простом полевом мундире, слегка помятом, с усталой, но доброй улыбкой в складках у глаз. Он сидел на камне у костра, а за его спиной угадывались горы и вечернее небо. Художник поймал не героя, а человека. Именно этого человека Элиас помнил настоящим.

Он не был героем в обычном смысле. Орен Валтан был капитаном пограничной заставы, честным служакой, верным присяге и Кодексу. Он верил в Империю, в закон, в то, что долг, исполненный добросовестно, рано или поздно будет вознагражден справедливостью системы. Он научил этому сына. И умер от этой веры.

Элиас закрыл глаза, позволив памяти нахлынуть. Не славной смерти в бою, о которой он говорил солдатам. А долгого, унизительного угасания.

Вернувшись с той самой засады в ущелье, где погибла большая часть его отряда, Орен был сломан. Не только телом – стрела повредила легкое, оставив его с вечным хриплым кашлем. Он был сломан духом. Система, которой он служил, обернулась к нему безразличным, каменным лицом. Ранение признали «не связанным с прямым выполнением боевой задачи» – формально, он попал в засаду по своей неосторожности. Пенсию сократили до жалких грошей. На просьбы о помощи в лечении приходили отписки с гербовой печатью. Старые сослуживцы, сделавшие карьеру в тылу, отворачивались. Милостыню? Подачка? Отец, сжав челюсти, отказывался.

Элиас, тогда пятнадцатилетний паж при гарнизоне, видел, как гордый, прямой человек медленно сгибается под грузом нищеты и забвения. Видел, как тот самый Кодекс, красиво выгравированный на стене в зале, в жизни служил лишь ширмой для цинизма и равнодушия. Отец угасал два года. В последние дни он уже не вставал, только смотрел в окно на тренировочный плац, где маршировали новые солдаты. Однажды он позвал Элиаса.

– Сын… – его голос был шепотом, прорывающимся сквозь хрипы. – Они… они украли у меня все. Честь… здоровье… будущее. Не дай украть у тебя. – Он схватил руку Элиаса ледяными пальцами. – Но не мсти. Месть… она съедает душу. Будь… лучше. Будь тем, чем должна быть система. Честной. Справедливой. Не на словах. В деле. Пусть твоя безупречность будет… упреком им всем. Молчаливым. Живым упреком.

Он умер той же ночью. Элиас стоял у его кровати, сжав кулаки, и клялся не плакать. Он клялся не стать мстителем. Он клялся стать исправленной ошибкой. Живым памятником не тому, чем система была, а тому, чем она должна была быть. Его безупречность, его фанатичная преданность Кодексу – это был не наивный идеализм. Это был сознательный, выстраданный вызов. Брошенный не Каину – тот был лишь следствием, гнойником на теле той же прогнившей системы. Его вызов был брошен миру, который убил его отца не мечом, а равнодушием.

Он открыл глаза. На столе рядом с портретом лежал тот самый щит отца. Не парадный, а боевой, со следами ударов, с вмятиной от алебарды, которую Орен принял на себя, прикрывая отступающих раненых. Элиас взял его. Он был тяжелым. Не физически – морально. В этой тяжести был груз обещания, данного умирающему. Груз ответственности за идеал, который никто, кроме него, уже, кажется, не разделял.

Завтра он поведет этих людей на войну. Не за империю, которая забыла своих героев. Не за лордов, которые предадут его при первой возможности. Он поведет их за призрак. За тень справедливости, которая когда-то, возможно, существовала, а может, и нет. Он будет играть роль безупречного рыцаря в спектакле, где все остальные актеры давно забыли свои роли. И, возможно, погибнет, как и отец, непонятый и преданный.

Но в этом и был смысл. Не в победе. В самом факте существования такой фигуры, как он. В попытке быть щитом – не для системы, а от системы, для тех, кого она должна была защищать, но бросала на произвол судьбы.

Он повесил щит на специальный крюк у кровати, где тот висел всегда. Не как реликвию. Как соучастника. Как молчаливого свидетеля его клятвы.

– Я постараюсь, отец, – тихо сказал он пустой комнате. – Я буду лучше. Даже если это никому не нужно. Даже если это погубит меня. Потому что если и я сломаюсь… тогда твоя смерть, и смерть твоих людей, и вся эта ложь под названием «честь» – все это действительно не будет значить ровным счетом ничего.

Он погасил свечу. В темноте силуэт щита на стене был похож на надгробный камень. Камень, под который он сам лег заживо, приняв на себя тяжесть идеала. Он был не героем, отправляющимся на подвиг. Он был живым памятником, идущим на войну, чтобы доказать, что понятия, высеченные на его стене, еще могут быть чем-то большим, чем просто красивыми словами для трусов и циников.

Это был его крест. И он решил нести его до конца, зная, что этот конец, скорее всего, будет тихим, одиноким и бессмысленным для всех, кроме него самого.

ГЛАВА 4: СОВЕТ ТРУСОВ

Зал совета в Белой Башне был устроен по образцу старых королевских аудиенций – длинный стол из темного дуба, высокие стрельчатые окна с витражами, изображавшими добродетели, и тяжелый, резной стул во главе для хозяина. Сегодня за столом сидели не офицеры гарнизона, а трое гостей. И воздух здесь пах не воском и стариной, а дорогими духами, перегаром и страхом.

Элиас сидел во главе, отодвинув стул, чтобы не оказаться в ловушке между спинкой и столом. Он был в парадном мундире, и серебро на нем сверкало холодно, в пиру контрасту с его собеседниками.

Справа от него развалился в кресле лорд Бренвик, владелец обширных, но малолюдных земель к северу. Полный, с заплывшими от хорошего жития глазками, он методично разламывал в толстых пальцах витую булочку, даже не пытаясь скрыть скуку. Его богатый, расшитый золотом дублет обтягивал брюхо как переспевший плод.

Напротив Бренвика, сидевшая с выпрямленной, как палка, спиной, была леди Элоиза де Монфор. Худая, с лицом птицы и острым, оценивающим взглядом. Ее черное платье было лишено украшений, кроме одного – фамильного перстня с огромным темным сапфиром, который она постоянно поворачивала на пальце. Она представляла интересы торговых гильдий, чьи караваны могли оказаться под ударом.

Третий, сидевший слева от Элиаса, почти жался к нему, – юный барон Фредерик, унаследовавший титул и долги полгода назад. Его лицо, покрытое легким пушком, то бледнело, то заливалось краской. Он не смотрел ни на кого, кроме своих рук, теребивших край плаща.

– Итак, капитан, – протянула леди Элоиза, ее голос был сухим, как шелест пергамента. – Вы собрали нас, чтобы сообщить, что на западе завелся опасный зверь. Это известно. Вопрос в том, что вы предлагаете делать? И, что более важно, чего вы ждете от нас?

Элиас сложил руки на столе. Он провел совещание с офицерами – там был гнев, ярость, готовность маршировать хоть сейчас. Здесь была иная атмосфера. Тухлая.

– Я жду выполнения ваших вассальных клятв, – сказал он четко. – Мрачные Врата – ключ к долине. Пока они в руках у этого Каина, под угрозой все ваши владения, леди Элоиза – ваши торговые пути, лорд Бренвик – ваши пастбища. Он не остановится. Такие, как он, не останавливаются.

Бренвик фыркнул, отправляя в рот очередной кусок булки.

– Вассальные клятвы, капитан, давались законному дому Валерьев. Который, как мы знаем, был вырезан этим самым… Каином. Клятвы умерли вместе с ними. Теперь мы имеем дело с суровой реальностью. У меня – тридцать копейщиков и полсотни крестьян с вилами. Вы предлагаете мне погнать их на штурм форта? – Он усмехнулся, и крошки полетели на дубовую столешницу.

– Я предлагаю объединить силы, – не повышая голоса, парировал Элиас. – У меня – триста обученных солдат. У вас у всех есть люди, ресурсы. Вместе мы можем выставить отряд, способный осадить Мрачные Врата или, как минимум, заблокировать Каина в долине, пока не подойдут регулярные войска с востока.

– Регулярные войска? – вскрикнул юный барон Фредерик, и все взгляды устремились на него. Он сглотнул, понизив голос до писка. – А что, если они… не придут? Слухи говорят, что на востоке свои проблемы. Империя…

– Слухи – удел трусов, барон, – резко оборвал его Элиас, и юноша съежился. – Даже если с востоком задержка, наша задача – удержать фронт здесь. Показать, что закон не сломлен.

Леди Элоиза повернула перстень.

– «Закон», капитан, – произнесла она с легкой, ядовитой усмешкой. – Очень возвышенно. Но закон имеет обыкновение меняться в зависимости от того, чьи знамена реют над крепостью. Валерьи были законными правителями, пока не перестали ими быть. Что, если этот Каин… окажется эффективным правителем? Он навел порядок. Жестокий, но порядок. Может, торговые пути под его защитой окажутся даже безопаснее? В конце концов, он не трогает тех, кто не сопротивляется, верно?