Мой личный икирё

Лика Русал

Мой личный икирё

Эпилог

Я не дышу.

Я знаю это так же ясно, как раньше знал вкус воздуха после дождя.

Холод проходит сквозь меня, не задерживаясь. Он не кусает кожу – у меня больше нет кожи. Иногда я думаю, что, если закрою глаза, то исчезну окончательно. Растворюсь в темноте, из которой вышел. Но каждый раз остаюсь.

Потому что она здесь. И её свет пытается меня согреть.

Юми сидит за столом, склонившись над тетрадями. Лампа над её головой даёт тёплый, слишком живой свет. Он скользит по её волосам, по линии плеч, по пальцам, сжимающим ручку. Она хмурится, перечёркивает строчку и замирает, будто прислушивается к чему-то внутри себя.

Я знаю этот момент.

Мгновение, когда человек чувствует, что мир чуть-чуть сдвинулся, но ещё не может понять как именно.

Я не помню, как оказался здесь.

В моей памяти нет удара, нет боли, нет крика. Только ощущение падения – слишком долгого, слишком тихого. А потом – пустота. Густая, вязкая, как вода без света. И вспышка в миллиарды звёзд, скрывающая новый, странный и пугающий мир, будто сотканный из снов и иллюзий. Меня то втягивает в его недра, то выпускает обратно в мир людей – тех, кто теперь не способен даже услышать мой голос…

Я думал, что это и есть конец.

Но затем появилась она.

Юми встаёт, подходит к окну. За стеклом – дождь. Он льёт так, будто небеса пытаются смыть город с лица земли. Юми смотрит на отражение в тёмном стекле – и на мгновение мне кажется, что она видит меня. Мой силуэт. Мою тень, слишком неправильную, чтобы быть просто игрой света.

Я замираю.

Если она обернётся сейчас – я не знаю, что случится.

Не знаю, выдержит ли она это.

Не знаю, выдержу ли я.

Юми не оборачивается. Вместо этого она обнимает себя руками – жест, который ранит сильнее любого воспоминания. В этот момент я понимаю: она одинока. Гораздо больше, чем думает. И гораздо больше, чем должна быть.

Я чувствую это слишком ясно.

Я не должен быть здесь. Я – икирё, душа, застрявшая между телом и смертью. Я должен искать путь назад. Или вперёд. Но не стоять в чужом доме, не наблюдать за чужой жизнью, не привязываться к девушке, которая даже не знает моего имени.

Но если я уйду – что-то сломается. Я вижу это в тенях, что собираются у стен. В шорохе за её спиной. В том, как воздух рядом с Юми становится плотнее, будто мир духов уже заметил её.

Она нужна им.

А я – единственное, что стоит между ними.

Когда Юми ложится спать, я остаюсь у окна. Ночь сгущается, и город за стеклом кажется ненастоящим. В отражении я едва различаю себя – расплывчатую фигуру, след человека, которым я когда-то был.

Я не знаю, сколько времени мне отпущено. Не знаю, вернусь ли в своё тело. Не знаю, чем закончится эта история.

Но я знаю одно: Юми, пусть и непреднамеренно, но уже держит мою душу в своих руках.

Глава 1

Развязавшийся шнурок на кроссовке чуть не стал причиной моего падения на асфальтированную дорожку, ведущую от кампуса университета до поворота на мою улицу.

Присев на корточки и убедившись, что позади никого нет, и я никому не мешаю, я завязала широкий, неаккуратный бантик и поспешно запихала его между кроссовком и серым носком, чтобы подобных опасных трюков больше не повторилось.

Опасность – не мой конёк. Возможно, она и сопровождает меня из-за некоторой неуклюжести, низкого роста и худощавого телосложения, но никогда не была тем, к чему я стремилась. Наоборот. Даже выбирая два года назад переезд в штат Вашингтон из родного Киото, я, не задумываясь, поменяла страну и даже материк, лишь бы оказаться в этой самой пресловутой безопасности. Правда, не физической, а моральной.

Итак, обо всём по порядку.

Меня зовут Юми Накамура, мне двадцать лет, и вот уже два года я живу вдали от родной Японии, в скромном городке на Северо-Западе штата Вашингтон, именуемом Донридж, или, как любят расшифровывать его название местные, – «Хребет рассвета».

Угрюмое место: хвойные леса, мшистые долины, вечные дожди и туман, иногда столь низкий, что кажется, будто он боится подняться выше моих колен.

Единственная его достопримечательность – Донриджский университет. Не огромный кампус, как в тех фильмах, что я успела посмотреть до своего переезда в Соединённые Штаты Америки, но уважаемый в области психологии, биомедицины и цифровых технологий. Собственно, по последней специализации я и учусь – «графический дизайн и медиа».

«В Японии нет подобных университетов?» – спросите вы.

Есть… Но также в Киото я оставила и вечный надзор родителей, из числа «нового поколения», вроде как и отринувшего предрассудки предков и большинство устаревших традиций, но продолжающих следить за каждым моим шагом, а также Ха-сан… Мою бабушку – шаманку, как она сама о себе говорит.

В детстве я любила слушать её истории про ёкаев и древние потоки энергий, пронизывающие весь мир, но после… После это стало даже пугать. Особенно, когда обаачан1 начинала говорить одно и тоже, будто заевшая пластинка, повторяя что-то вроде: «Ты должна быть готова» или «Духи не прощают, они рыщут и рано или поздно находят» …

Можно было списать всё на возраст, сопутствующие диагнозы и просто больную фантазию Ха-сан, однако отец неизменно бледнел, заслышав новое «пророчество», а мама запрещала мне рассказывать о них школьным друзьям или соседям.

Они боялись, что нас начнут считать ненормальными.

В Японии статус семьи значит многое… А репутация – ещё больше.

Наверное, поэтому ни окаасан2, ни отоосан3 не стали препятствовать моему переезду, напротив, обрадовались, узнав, что я получила грант на обучение в другой стране… А я… Я обещала вернуться, но позже, с дипломом и, желательно, успев заработать не только денег, но и имя.

Перейдя через главную площадь, которая, в отличие от всех других уголков Донриджа, могла быть названа более-менее современной (на ней даже был один трехэтажный магазин!), я свернула в тихий спальный район, застроенный одинаковыми двухэтажными домиками из серого кирпича и одноэтажными из светлого дерева, выбеленного солёными ветрами близко расположенного океана.

Ашпинет-стрит встретила меня карканьем ворон, вольготно чувствующих себя в вечной влажности туманного городка, и тихо льющейся музыкой из большого радио, установленного во дворе дома по соседству, проходя мимо которого я всегда удивлялась, насколько сильно он отличался от всех остальных. Дом Харуо Такеути – местного бизнесмена, которому принадлежала сеть кофеен (в самой маленькой из которых, в центре Донриджа, я подрабатывала официанткой), несколько автозаправок и какой-то малый бизнес в Сиэтле, где Харуо и предпочитал жить всё основное время. Дом не пустовал, но всё же казался одиноким… как бы странно это ни звучало. Возможно, так казалось из-за высокого забора или всего одного жильца на столь огромную площадь – молодого парня, судя по внешности, чуть старше меня, которого я изредка видела в университете и, насколько могла судить по пересудам местных, учившегося на последнем курсе и готовившегося получить диплом.

Да, из-за сплетен маленького городка даже я, будучи закоренелым интровертом, который так и не смог завести друзей, знала многое практически обо всех жителях. А о таких, как я – тем более.

Американцы привыкли к японцам, давно разделяющим их территорию, ведь даже в Сиэтле находилась крупнейшая японская диаспора, а от него до Донриджа было рукой подать, но всё же мы оставались слишком заметными… слишком «чужими». Будто диковинки, которые все хотели изучить.

На меня это не распространялось… Поняв, что я мало смыслю в традициях и сказаниях родной страны, а также не стремлюсь завести дружеское общение, одногруппники перестали донимать расспросами ещё в первом семестре первого курса.

И я была тому рада.

Перейдя по небольшому деревянному мостику, под которым тёк один из многочисленных ручейков, уходя дальше с асфальтированных улиц в хвойную зелень леса, виднеющуюся за дальним последним рядом однотипных домиков, один из которых я и снимала на стипендию отличницы, я вздрогнула. Прохладный ветерок взлохматил длинные, закрученные на концах из-за липкой влажности, пряди, а взгляд упал на синюю водную гладь.

Тень.

Я моргнула, прогоняя наваждение.

Вода вновь понеслась мимо, перепрыгивая камушки и неровности дна, отражая лишь моё собственное испуганное лицо с расширившимися тёмно-серыми, необычными для японки, глазами и свинцовое небо, не желавшее радовать своей чистотой даже перед самыми летними каникулами.

А ведь совсем скоро последний экзамен…

Мимо проехал жёлтый автобус с теми студентами, что предпочитали пользоваться стареньким, но регулярным транспортом. Оторвавшись от ручья, боясь вновь увидеть в нём странный перекошенный силуэт, я встряхнула головой, уставившись на привычный элемент жизни – оконное стекло, за которым сидели такие же, как я…

Девушка с ярко-рыжими волосами обернулась, словно почувствовав мой взгляд. Белёная маска с вытянутой лисьей мордочкой на её лице смотрелась вырванной из другого мира…

Споткнувшись, я схватилась за низкие перила мостика, а когда вновь посмотрела на девушку, то не заметила ничего, кроме, наверное, слишком яркого макияжа, который так любила европейская молодежь.

Автобус скрылся за поворотом, а я поспешила покинуть улочку, направившись широким шагом к своему домику.

Щёлкнул выключатель, и, сбросив тёплый кардиган на тумбочку, я направилась прямиком в ванную комнату, собираясь смыть мыльной водой весь сегодняшний день вместе с пройденным экзаменом по маркетингу, лёгким тоном на коже и странностями…

Почувствовав себя немного лучше, я вернулась в комнату – единственную, хоть и довольно просторную. Наверное, она казалась таковой не из-за своей площади, весьма скромной, а от отсутствия обилия мебели. Я улетела из Киото в свои восемнадцать, и привычки не собирались отпускать так быстро. Даже сейчас я ограничилась лишь рабочим столом, шкафом и кроватью, которую я бы с удовольствием заменила на футон4, но хозяйка запретила делать даже перестановку, а свободного пространства на полу оставалось слишком мало…

Выдохнув, я провела по лицу ладонью, будто собирая паутину.

– Нужно просто отдохнуть… – выдохнула я, вспоминая тень, показавшуюся в ручье, и традиционную маску лисы. – Экзамен, стресс…

Подобное случалось и раньше. И я часто пыталась убедить саму себя и родителей в «нормальности» происходящего (в то время, когда ещё не поняла, что они слишком беспокоятся от подобного, и не перестала рассказывать о своих «видениях»). Мама неизменно причитала, что во всём виновата бабушка Ха, заморочившая мне голову своими легендами и «глупыми страшными сказками», а отец отмалчивался, но это молчание, а ещё его взгляд говорили о большем переживании, нежели все мамины упрёки в сторону свекрови.

Я опустилась на стул у единственного окна, глядя, как сумерки медленно поглощают очертания леса. В стекле отражалась моя фигура – тонкая, почти прозрачная в полумраке. Я невольно коснулась шеи, где под кожей пульсировала жилка. Сердце всё ещё колотилось после встречи с призрачной маской.

«Это просто усталость», – повторила я про себя, словно заклинание. Но в глубине души понимала: дело не только в экзаменах.

Из кармана джинсов я достала сложенный вчетверо лист – результат сегодняшнего теста по маркетингу. 98 баллов. Почти идеально. Но вместо гордости я ощущала лишь пустоту. В Киото такие оценки вызывали бы восторг, здесь же они казались… незначительными. Будто я пыталась доказать что‑то невидимому судье, чьи критерии оставались для меня загадкой.

За окном шевельнулась тень. Я резко повернула голову, но увидела лишь качающиеся ветви старой сосны. «Хватит», – приказала я себе, доставая ноутбук. Пора заняться курсовой. Но пальцы замерли над клавиатурой.

В голове снова всплыло лицо той девушки – рыжие волосы, маска лисы. Почему она обернулась? Неужели почувствовала мой взгляд так же отчётливо, как я – её присутствие?

Я открыла браузер и вбила в поиск: «лисиные маски в японской культуре». Экран тут же заполнился изображениями но и кёгэн – традиционных театральных масок. Но ни одна не совпадала с тем, что я видела. Та маска была… другой. Более живой. Более настоящей.

От размышлений отвлёк стук в дверь. Я вздрогнула, оглядевшись в поисках часов – 21:17. Кто мог прийти в такое время?

На пороге стояла миссис Кобаяши – хозяйка дома. В руках она держала плетёную корзину, от которой поднимался аромат свежеиспечённого моти.

– Прости, что так поздно, – её голос звучал непривычно мягко. – Я заметила, что ты вернулась, и мне захотелось порадовать тебя после экзамена. В такую погоду… всё уныло… – она покосилась на окно, за которым уже вовсю хлестал дождь. – Решила принести тебе угощение.

Я приняла корзину, чувствуя, как тепло просачивается сквозь пальцы.

– Спасибо. Это очень… неожиданно.

Миссис Кобаяши улыбнулась, но в её глазах мелькнуло что‑то неуловимое – то ли сочувствие, то ли предостережение.

– Знаешь, когда я была молодой, мне тоже казалось, что весь мир против нас. Что мы – чужие везде. – Она поправила седые пряди, выбившиеся из аккуратного пучка. – Но потом поняла: дом – это не место. Это то, что ты создаёшь сама.

– Благодарю, Кобаяши-сан.

– Не за что, – хозяйка улыбнулась, – прости, что так неожиданно пришла. Завтра мы с внуками уезжаем в Сиэтл. Неделю или около того нас не будет. Решила тебя предупредить, чтобы не волновалась и не спешила с арендной платой, отдашь, как вернусь.

– Спасибо, я буду ждать вашего возвращения, – вновь поблагодарила я, помня, что для оплаты дома мне как раз не хватало одной-двух смен в кафе, и радуясь неожиданной отсрочке.

Не став больше задерживаться, Кобаяши, мельком расспросив про мою успеваемость и оценки, ушла, оставив после себя аромат моти и лёгкий шлейф духов с нотами сакуры, который она не меняла никогда, скучая по родному Сето5. Коротко поклонившись в знак уважения, я закрыла дверь, чувствуя, как внутри разгорается странное тепло.

Вернувшись к столу, я снова взглянула на экран ноутбука. Поисковая выдача по-прежнему пестрела изображениями театральных масок. Но теперь я заметила деталь, которую пропустила раньше: в углу одной из фотографий мелькнул знакомый узор – вытянутая мордочка, узкие глаза, едва заметная ухмылка.

Подпись гласила: «Кицунэ – дух-лиса в японском фольклоре. Способна принимать человеческий облик, часто носит маски для сокрытия истинной сущности».

Я резко захлопнула крышку ноутбука. В комнате стало слишком тихо. Слишком правильно.

Дождь стучал по крыше, словно отсчитывая секунды. Где-то вдали прогрохотал поезд, идущий в Сиэтл. Я представила, как Харуо Такеути или его племянник сидят в своём огромном доме, глядя на ту же грозу, и подумала: а не видят ли они тоже что-то… необычное?

Нет. Бред… Подобные люди слишком рациональны, чтобы смотреть на небо и выискивать знаки. Таким не приходят в голову глупые бабушкины сказки, их мир основывается на цифрах прибыли и полезных связях…

Почему я вообще подумала о них? Ведь не из-за карих глаз молодого племянника Харуо-сана?..

Переодевшись в тёплую пижаму и не переставая мёрзнуть в этом чуждом климате, я закуталась в одеяло. «И пусть завтрашний день развеет все видения, – подумала, прикрывая глаза. – Я не как Ха-обаачан, я нормальная…»

А за окном продолжал лить дождь, приглушая звуки накатывающих на берег океанских волн и тихий шелест леса.

Штат Вашингтон жил своей жизнью, не думая о переживаниях маленькой девушки из Киото.

Глава 2

Воскресенье любили все студенты, ведь оно являлось единственным выходным днём, свободным и от лекций, и от дополнительных занятий в кампусе. Особенно сейчас, когда занятий практически не осталось.

Многие предпочитали выезжать на пикники на пляж или коротать время за барбекю на собственных задних двориках, с книгой, далёкой от учебного содержания, кутаясь в плед и радуясь пусть сырому, но всё-таки лету.

Я же собиралась на очередную смену в «Акари-Холл».

Кофеен было много в Донридже, но именно в эту я постучалась первым делом, когда зашёл вопрос о поиске подработки – в отличие от типично западных забегаловок, в «Акари-Холл» сохранялось подобие японского стиля и кухни, выстроенное по типу всей сети, более распространённой в Сиэтле и ближайших к нему крупных городах.

Выходя из дома, я подхватила ключи и оставленный на тумбочке ещё с вечера телефон, поставленный на режим «без звука», уставившись на два рекламных сообщения (тут же смахнув их) и СМС от мамы…

«Юми, доченька, Ха-сама умерла этой ночью. Кремация назначена, а поминальные сутры уже воспеты».

Я замерла, глядя на экран телефона. Слова расплывались перед глазами, будто я смотрела на них сквозь пелену дождя.

«Ха-сама умерла этой ночью…»

Бабушка Ха. Та самая, что наполняла моё детство легендами о кицунэ, духах и древних предзнаменованиях. Та самая, чьи «глупые страшные сказки» так раздражали маму. Та самая, чьё имя я почти перестала произносить вслух, стараясь вписаться в новую, обыденную и такую «американскую» жизнь.

Руки дрожали. Я опустилась на край банкетки, сжимая телефон так, что костяшки побелели.

– Нет… – прошептала я, будто это могло что-то изменить. – Только не она…

В голове вспыхнули обрывки воспоминаний: запах зелёного чая, который бабушка заваривала по особым рецептам; её морщинистые руки, ловко складывающие бумажные амулеты; тихий голос, рассказывающий о лисах-оборотнях, тэнгу, о́ни и других существах, что приходят в мир людей, чтобы испытать их душу на прочность.

«Юми, – говорила она, гладя меня по голове, – не бойся». И я пыталась быть храброй, чувствуя и страх от рассказов и защищённость от прикосновений бабушки одновременно.

Я зажмурилась, пытаясь отогнать наваждение. Но слова бабушки эхом отдавались в сознании: «Бойся тех, кто лукавит…» Что она имела в виду? Обычное предупреждение внучке? Или нечто большее?..

Телефон снова завибрировал. Ещё одно сообщение от мамы:

«Прилетишь на похороны? Всё будет в Киото. Завтра утром кремация».

Я уставилась на часы. До ближайшего рейса оставалось меньше пяти часов.

«Нужно собрать вещи. Позвонить в кафе, предупредить о невыходе. Купить билет, найти на это деньги…» – мысли метались, как яркие кои6 в пересохшем пруду. Но сквозь панику пробивалось странное ощущение – будто всё происходящее было неизбежно. Будто смерть бабушки стала последней каплей, запустившей механизм, о котором я не знала, но который давно ждал своего часа.

За окном дождь усиливался. Капли стучали по стеклу, словно отсчитывая секунды до чего-то важного.

Я поднялась, подошла к шкафу и достала дорожную сумку. Руки действовали механически, будто тело знало, что делать, даже когда разум отказывался принимать реальность.

В кармане джинсов что-то хрустнуло. Я вытащила сложенный листок – результат теста по маркетингу. 98 баллов. Теперь это казалось смешным. «Какая разница, сколько баллов, если мир вокруг рушится?»

Закрыв дом, я побежала в сторону «Акари-Холл». Раз миссис Кобаяши уехала, то единственный человек, способный занять мне деньги для покупки билетов до Японии, это мой главный менеджер, а по совместительству ассистентка хозяина сети – Мэй.

Пробежав несколько улиц, не обращая внимания на лужи, успевшие обрызгать низ джинсов, и гудки редких машин, завернув на площади около входа в парк и преодолев бульвар с несколькими магазинчиками, я практически влетела в двери кафе. Радуясь тому, что кроме двух других официанток никого в помещении не наблюдалось, я, не останавливаясь, распахнула дверь кабинета менеджера, замирая на его пороге и пытаясь перевести дыхание, лишь запнувшись о удивлённый взгляд Мэй.

Наполовину японка, наполовину американка, Мэйко была из тех, кто нёс свою уверенность и красоту в этот мир с высоко поднятой головой, несмотря на шпильки в десять сантиметров и любые неровности дорожного покрытия и трудности в рабочем плане.

Растерянный вид менеджера заставил на секунду забыть о собственном горе. Заплаканные глаза, неаккуратно выбившийся локон из строгой причёски, в которую были уложены выкрашенные в белый цвет короткие кудри, – слишком неожиданно для всегда собранной с иголочки Мэй. Казалось, что менеджер провела бессонную ночь, возможно, и не одну…

– Юми? – Она привстала из-за стола, оглядывая меня и стараясь незаметно оттереть растёкшуюся под левым глазом тушь. – Что-то случилось?

Я поёжилась, внезапно осознав, что выгляжу не лучше: растрёпанная, с каплями дождя в волосах, в промокших джинсах. Но времени на смущение не было.

– Мэй, – помня о том, что менеджер не любила японскую форму имени, произнесла я, – мне нужна помощь. – Моя бабушка умерла. Мне очень неудобно просить, но… Нужно срочно лететь в Киото, а денег на билет…

Она мгновенно изменилась в лице – вся растерянность исчезла, осталась только деловая собранность.

– Сядь, – коротко приказала Мэй, указывая на стул. – Сначала успокойся. Потом расскажешь всё по порядку.

Я опустилась на кресло, сжимая в руках край промокшей куртки. Мэй налила в стакан воды из графина и протянула мне. Её пальцы слегка дрожали.

– Спасибо… – Я сделала глоток, пытаясь унять внутреннюю дрожь. – Кремация завтра утром. Я только что получила сообщение. Нужно успеть на рейс, но… И я понимаю, что прошу не только денег, но и подменить мои смены в кафе…

– Сколько нужно? – перебила она, доставая новенький смартфон.

– Не знаю… Думаю, тысяч восемь-девять за билет туда-обратно. Плюс кое-что на расходы…

Мэй кивнула, быстро что-то высчитывая в телефоне.

– Возьми у меня пять. Остальное попробую занять у Харуо-сана и перевести на твою карту в течение часа. Уверена, начальник поймёт.

– Мэй… – Я растерянно посмотрела на неё. – Я должна извиниться, что подвожу кафе…

– Юми, – она наклонилась вперёд, и в её глазах мелькнуло что-то тёплое, почти материнское, хоть менеджер и была старше меня всего на неполных пять лет. – Считай, что мне необходимо… отбелить карму. – Уголок её губ дрогнул, так будто она хотела скривиться, но Мэй тут же взяла себя в руки и улыбнулась. – Ведь мы все хотим помогать тем, кто в этом нуждается?

Я почувствовала, как к горлу подступает комок. За всё время в Донридже я так и не научилась принимать помощь. Всегда старалась справляться сама, доказывая, что могу.

– Спасибо, – прошептала я, сжимая в руке корпоративную банковскую карту, которую Мэй успела мне передать. – Я верну всё до копейки…

– Поговорим об этом позже, – она мягко остановила меня. – Сейчас тебе нужно собраться в дорогу. Я предупрежу остальных, что тебя не будет несколько дней.

В дверь постучали. Одна из официанток заглянула в кабинет:

– Мисс Мэй, к вам посетитель. Говорит, что по важному делу…

– Пусть подождёт пять минут, – отрезала менеджер. – У меня важный разговор с Юми.

Девушка кивнула и исчезла. Мэй повернулась ко мне:

– Это все вещи? – она указала на мою потрёпанную сумку.

– Да.

– Отлично. Я закажу такси до аэропорта. И… – она помедлила, – если будет нужно что-то ещё, пиши. Скорее всего, я скоро уеду в Сиэтл вслед за Харуо-сама, но буду на связи.

Я хотела вновь поблагодарить и заверить, что и так понимаю, что обязана ей слишком многим, но что‑то в её взгляде остановило меня. В нём была не просто вежливость, а искреннее участие.

Странно… Раньше менеджер казалась мне чуть ли не ледяной леди. Что изменилось за пару дней? Откуда это желание… измениться в лучшую сторону?

Идя к ней за помощью, признаться, я не была до конца уверена, что не наткнусь на выговор о непозволительности бросать работу вот так, в последний момент, не согласовав смены, не предупредив заранее… Но кто знал, что подобная необходимость возникнет?..

– Спасибо, – повторила я уже твёрже, решив не заострять внимание на странном, но неожиданно благосклонном поведении менеджера. – Я постараюсь вернуться к работе как можно скорее. Сразу же по прилёте назад.

Мэй улыбнулась и встала из‑за стола.

– Тогда беги до такси, кажется, – она сверилась с приложением на своём смартфоне, – оно уже подъехало.

Низко поклонившись, но нарвавшись на огонёк недовольства в глазах той, что считала себя исключительно американкой, я поспешно выбежала из её кабинета, а после и из кафе.

Звонила в аэропорт и уточняла расписание рейса я уже находясь в салоне такси, по дороге в Сиэтл-Такому. До крупного хаба, обслуживающего множество внутренних и международных рейсов, было около часа езды по практически пустынной трассе, и мои веки начали слипаться, стоило сердцу чуть замедлить нервный галоп, а разуму понять, что я сделала всё, что могла, на данный момент. Теперь стоило лишь добраться до назначенного места, а после и до Киото… Вынужденное бездействие раздражало, но другого варианта успеть проститься с бабушкой просто не было.