Чебурашка Хранитель Шепчущего Леса

Тёмные, угловатые силуэты на мгновение проплыли над ним, окрашенные в багровый свет какого-то далёкого, чужого солнца. Потом его накрыл град мелких, лёгких, но неприятно пахнущих предметов. Что-то влажное и холодное просочилось сквозь шерсть на спине.

Но самое главное – птенцы. Он, превозмогая боль, разжал сведённые судорогой лапы. Тёплый комочек по-прежнему лежал у его груди, и из него доносилось тихое, испуганное попискивание. Они были живы.

Это осознание стало последней мыслью. Чужой мир, с его рёвом, запахами и резким светом, обрушился на него всей своей тяжестью. Грусть, боль, шок и невероятное напряжение последних минут сложились в неподъёмную гирю.

Тёмная, густая волна накатила изнутри и накрыла с головой. Сознание Чебурашки погасло, оставив его лежать в непонятной, вонючей, мягкой темноте нового мира.

Глава 8: Земля обетованная, пахнущая отходами

Сознание вернулось не мягко, а с резким, болезненным толчком. Первым пришло обоняние. И это было нападением.

Запах ударил в ноздри – густой, сложный, отвратительный коктейль. Сладковатая вонь гниющей органики, едкая химическая острота, напоминающая о чистящих снадобьях паучихи Ариадны, но в тысячу раз противнее, и под всем этим – стойкий, маслянистый запах ржавого металла и чего-то горючего. Чебурашка зашевелился и почувствовал под собой поверхность. Мягкую, но не как мох или трава. Она была упругой, кое-где хрустела, кое-где проваливалась, и от неё исходило тошнотворное тепло, как от больного тела.

Он открыл глаза и увидел серое. Серое, низкое, грязное небо, похожее на потолок гигантской, заброшенной пещеры. Потом его взгляд упал ниже, и он замер.

Он лежал на склоне горы. Но горы были не из камня и земли. Они были из вещей. Странных, нелепых, пугающих вещей. Искривлённые, цветные осколки (пластик), ржавые, острые ребра (железные бочки, каркасы), бесформенные тюки чего-то тряпичного. Всё это было свалено в хаотичные, неестественные груды, между которыми зияли тёмные провалы. Ничего не росло. Только кое-где из трещин выползала жалкая, чахлая травка серо-зелёного цвета, больше похожая на болезненный пушок.

Потом пришёл слух. И это был не звук, а постоянный, давящий гул. Как вечный шторм, рождающийся где-то за горизонтом. В этом гуле прорезались отдельные, резкие ноты: воющая, тоскливая сирена (он не знал, что это, но звук заставил его инстинктивно прижаться к земле), отдалённый, злой лай, человеческие крики – не радостные, а грубые, отрывистые. Ни шепота листьев. Ни пересвиста птиц. Только этот нескончаемый, мёртвый рёв.

Чебурашка в ужасе поднялся на дрожащие лапы. Боль в боку напомнила о себе, но он проигнорировал её. Птенцы! Где птенцы?

Он огляделся и увидел их тут же, в небольшом углублении, куда они, видимо, скатились после падения. Три крошечных, взъерошенных комочка лежали, прижавшись друг к другу. Они были живы – их бока слабо вздымались. Но они не пищали. Они лежали в оцепенении, в полной тишине, и это было страшнее любого крика.

«Я погубил их, – пронеслось в голове, ясно и холодно. – Я спас их от тени, чтобы привести сюда. В это… мёртвое место».

Он осторожно, лапой, которая тряслась, погладил их по спинкам. Они были тёплыми. Живыми. Но магия… он попытался нащупать внутри себя ту самую связь, что всегда вибрировала тихой струной, соединяя его с лесом, с землёй под ногами, с воздухом. Её не было. Вернее, она была – но как тонкая, оборванная нить, болтающаяся в пустоте. Он пытался «позвать» лес, как всегда делал в страхе или печали. Ответом была лишь гулкая тишина и едкий запах.

Отчаяние, тяжёлое и липкое, начало подниматься по горлу. Он был один. Совершенно один в чужом, враждебном, бездушном мире.

Внезапно раздалось низкое рычание. Глухое, предупреждающее.

Чебурашка резко обернулся. Из-за груды старых, потрескавшихся шин появился пёс. Он был крупным, но не упитанным – рёбра проступали под грязной, свалявшейся шерстью пёстрого окраса. Одно ухо было надорвано. Но глаза… глаза были умными, усталыми и полными глубокого, нажитого недоверия. Пёс медленно, осторожно обнюхивал воздух, его взгляд буравчиком сверлил Чебурашку.

– Ты… – пёс хрипло тявкнул, и его голос был похож на скрип несмазанной двери. – Кто? Крыса-мутант? Инопланетный хомяк? Уши… нереальные.

Чебурашка отпрянул, но деваться было некуда. Он попытался собраться. Пёс говорил! Не на языке леса, конечно, но… звуки складывались в смысл. Видимо, магия, пусть и оборванная, всё ещё позволяла улавливать суть.

– Я… – его собственный голос прозвучал тихо и сипло от пережитого ужаса. Он говорил на языке образов и чувств, как в лесу. – Я Чебурашка. Я потерялся. Это место… оно больное?

Пёс, Шарик (это имя как-то само пришло в голову Чебурашки вместе с образом пса), фыркнул, выпуская струйку пара в холодный воздух.

– Это не место, это Свалка. – Он сделал шаг ближе, всё так же настороженно обнюхивая. – И да, всё вокруг немного больное. А ты откуда, с Большой Боли? – Он кивнул мордой в сторону города, откуда лился гул.

– Я… из леса, – честно сказал Чебурашка. – Из Леса Шёпота. Там была Тень… она всё пожирала…

Шарик на мгновение задумался, его умные глаза сузились.

– Леса… не знаю. Тень… звучит знакомо. Но здесь, на Свалке, своя тень есть. Голод. Холод. Железные змеи, что давят. – Он вдруг перевёл взгляд на неподвижных птенцов. – А это что? Твоя… еда?

– Нет! – вскрикнул Чебурашка, заслоняя их собой. – Это… мои друзья. Их нужно спасти. Они слабые.

Шарик долго смотрел то на него, то на птенцов. В его усталом взгляде что-то дрогнуло. Ворчливость куда-то ушла, сменившись на странную, грубую жалость.

– Ладно, – буркнул он наконец. – Вижу, ты сам еле на ногах стоишь. И твои… друзья… не протянут тут на открытом месте. Холодно. И крысы сюда наведываются. Пойдём.

Не дожидаясь ответа, Шарик развернулся и, помахивая хвостом, повёл их вдоль груды мусора. Чебурашка, бережно подобрав птенцов, поплёлся следом, спотыкаясь о невидимый в сумерках хлам.

Логово Шарика оказалось под опрокинутым, ржавым фургоном. Внутри было темно, сухо и пахло пылью, старой тканью и самим псом. Но это было укрытие. Пол был устлан обрывками одеял, ковриков, чем-то мягким. Шарик ткнул мордой в угол.

– Там. Будешь там. Не шуми.

Чебурашка молча устроил птенцов в самом тёплом углу, на клочке ватина. Шарик, покопавшись в другой нише, вытащил что-то и бросил к его ногам. Это была большая, обглоданная кость, с остатками сухожилий и смутно знакомым, но отталкивающим запахом.

– Ешь, – сказал пёс.

Чебурашка с ужасом отодвинул кость.

– Я… я так не могу. Это же…

– Мясо, – просто сказал Шарик. – Пища. Здесь не до изысков. – Он посмотрел на его реакцию, фыркнул и снова полез в свою кладовку. На этот раз он выкатил оттуда наполовину съеденное, уже подвяленное яблоко. – Ладно, привереда. На, это, наверное, твоё.

Яблоко было не лесным – оно было слишком правильной формы и пахло иначе. Но это была еда. Настоящая, растительная еда. Чебурашка с благодарностью кивнул и отломил кусочек, стараясь размять его для птенцов.

Ночь на Свалке была ещё страшнее дня. Гул города немного стих, но его сменили другие звуки: писк и возня крыс, далёкие, пьяные крики, вой одинокой собаки где-то вдалеке. Сквозь щель в кузове фургона пробивался тусклый, оранжевый свет – не луны, а каких-то уличных фонарей. Он окрашивал внутренность логова в болезненные, неестественные тона.

Птенцы, согревшись и покормившись размятым яблоком, наконец заснули беспокойным сном. Шарик свернулся калачиком у входа, выполняя роль живой двери и обогревателя.

Чебурашка же сидел, обхватив колени, и смотрел в щель на тусклые огни города. Он чувствовал себя самым одиноким существом во всей вселенной. Между ним и домом лежала не просто дистанция, а пропасть между мирами. Он был отрезан. Навсегда.

Он потянулся лапкой и погладил спящих птенцов по взъерошенным головкам.

– Всё будет хорошо, – прошептал он им, как пел когда-то в лесу. – Всё будет хорошо.

Но слова повисли в спёртом воздухе логова пустыми, ничего не значащими звуками. Он сам не верил в них ни на йоту.

И тогда он увидел в узкой полоске неба между краем фургона и горой мусора движущиеся огни. Не мигающие, как светлячки, а ровные, белые и красные точки, которые медленно, неуклонно ползли по чёрному небу, беззвучно и неотвратимо.

Странные, молчаливые птицы этого мира, – подумал он с леденящим душу пониманием. – Даже они не издают звуков. Всё здесь чужое. Всё мёртвое.

Он отвернулся от щели, прижался спиной к холодному металлу фургона и закрыл глаза, пытаясь вызвать в памяти запах малиновой поляны. Но воспоминание было вырвано Пожирателем. Осталась лишь пустота, которая теперь казалась точным отражением мира вокруг.

Книга 2: Чужой в странном мире

Глава 9: Уроки выживания на Свалке

Утро началось не с пения птиц, а с воя. Пронзительного, многотонового, леденящего душу воя, который разрезал воздух и впивался прямо в мозг. Чебурашка вскочил, сердце колотясь где-то в горле, инстинктивно накрыв собой пищащих от испуга птенцов. Это был звук чистой тревоги, боли, беды – звук, не оставляющий места надежде.

– Успокойся, – хрипло пробурчал Шарик, не открывая глаз. Он лежал, свернувшись у входа. – Это просто Сирена. Она воет каждый день. То на север, то на юг. Как часы. Значит, у людей где-то опять беда. К нам не идёт.

– Но… она же кричит, – прошептал Чебурашка, всё ещё не в силах отдышаться. Звук стих, оставив после себя звенящую тишину, которая была почти так же неприятна.

– Здесь много кто кричит, – философски заметил Шарик, наконец поднимаясь и потягиваясь. – И не всегда от боли. Иногда просто так. Пойдём, покопаемся. Твоим птенцам нужно что-то кроме вчерашнего яблока.

Выйти из-под фургона было как снова упасть в кошмар. Дневной свет не улучшил картину, а лишь проявил все ужасающие детали. Серое небо, горы мусора, уходящие за горизонт, и вездесущий, низкий гул города, теперь смешанный с другими звуками: рёвом моторов, лязгом металла, отдалёнными голосами.

Шарик, увидев потерянный взгляд Чебурашки, фыркнул.

– Ладно, новичок. Экскурсия. Только не отставай и не лезь, куда не надо.

Он повёл его по лабиринту между грудами хлама, время от времени останавливаясь и указывая мордой.

– Вот, смотри. Река с серебряной водой. Не пей, – он кивнул на огромную лужу, переливающуюся всеми цветами радуги на маслянистой поверхности. От неё исходил тот самый едкий химический запах.

Чебурашка осторожно принюхался и поморщился.

– Она… больная. В лесу ручьи пахнут свежестью и камнями. Её нужно… полить чистой водой? Или подождать, пока дождь её исцелит?

Шарик посмотрел на него так, будто он предложил пойти поговорить с грузовиком.

– Её не нужно исцелять. Её нужно обходить. Шагнёшь – шерсть вылезет, лапа заболит. Это не вода, это яд. Запомни.

Они двинулись дальше. Шарик остановился у странной, будто бы жужжащей железной штуковины на ржавых ножках.

– А это – Поющие камни. Иногда гудят, иногда трещат. Не подходи близко, особенно когда мокро. Бьёт током. Больно.

Чебурашка насторожил уши. Действительно, из трансформатора доносился низкий, недовольный гул.

– О чём они поют? – спросил он, пытаясь уловить мелодию. – Может, они грустят? Или злятся? Если понять их песню, можно их успокоить…

– Они не поют! – нетерпеливо рявкнул Шарик. – Они гудят! И успокаивать их не надо, надо держаться подальше! Ты что, с луны упал?

– С леса, – тихо поправил Чебурашка, и в его голосе прозвучала такая тоска, что Шарик смягчился.

– Ладно, ладно. Вижу, тебе тут всё в диковинку. Смотри дальше. Дерево, рождающее металлические плоды.

Он показал на старый, кривой фонарный столб. На его ржавом основании действительно болталось несколько гаек.

– Иногда они отваливаются. Можно грызть, точить зубы. Не съедобно, зато бесплатно.

Чебурашка смотрел на столб с печалью. Дерево, которое не дышит, не шелестит, не даёт тени, а лишь рождает мёртвый, холодный металл. Это было самое грустное «дерево», которое он когда-либо видел.

Диалоги шли непрерывно, и это был разговор двух вселенных.

– Ветер здесь колючий, – говорил Чебурашка, пряча уши от очередного порыва, нёсшего пыль и запах гари. – И пахнет тоской.

– Это не ветер, это выхлоп, – поправлял Шарик. – Оттуда, с дороги. Пахнет опасностью. Чуешь? Ревёт большая железная змея (грузовик). Значит, скоро будет трястись земля. Надо быть готовым спрятаться.

Чебурашка пытался делиться своим миром.

– В лесу есть слово «сола» – это тихий свет, как у светлячка или утренней зари. И «кира» – безопасное укрытие, где тепло и ничего не угрожает. Как твой фургон.

Шарик запоминал, кивая.

– Кира… да, звучит неплохо. А у нас тут главное правило другое: «Не пахни едой. А то станешь едой». Запомнил? Не валяйся на солнцепёке, если пахнешь сладко. Не оставляй крошки у входа в киру. И никогда не выгляди беспомощным.

Они как раз обсуждали это правило, возвращаясь к фургону с парой найденных, чуть помятых, но целых груш, когда Шарик внезапно замер. Его уши навострились, шерсть на загривке встала дыбом. Из-за груды старых матрасов, прямо на тропинку, высыпало полдюжины крупных, блестящих крыс. Они были наглыми, голодными и сразу учуяли добычу – а именно груши в лапах Чебурашки.

– Отдай им! – рявкнул Шарик, становясь между Чебурашкой и крысами. – Быстро!

Но Чебурашка, увидев острые, жёлтые зубы и цепкие лапки, замешкался. Он думал о птенцах, которым нужна эта еда. Эта секунда стоила дорого.

Крысы, не боясь Шарика, кинулись вперёд. Одна из них вцепилась в грушу, другая попыталась обойти сбоку. Шарик бросился вперёд с глухим рыком, отшвырнув одну крысу, но вторая, проворная, успела вцепиться ему в переднюю лапу, прокусывая кожу.

Шарик взвыл от боли и ярости, сбросил тварь и прижал её к земле, но остальные, почуяв кровь, стали смелее. Чебурашка, отбросив груши (крысы тут же набросились на них), в ужасе отпрыгнул к стене мусора. Он видел, как по лапе Шарика течёт тёмная кровь.

И тогда в нём что-то переключилось. Страх за себя сменился страхом за того, кто его защитил. И из глубины, из той самой оборванной нити связи с лесом, пришло знание. Не мысль, а интуиция, чистая и ясная.

Он отскочил в сторону, к краю тропы, где из трещины в асфальте пробивался жалкий пучок широких, зелёных листьев. Подорожник. Самая простая, самая живучая трава. В лесу её использовали для мелких ран.

Чебурашка сорвал несколько листьев, не обращая внимания на шипение крыс и тяжёлое дыхание Шарика. Он вернулся, и, пока пёс, хромая, отгонял последних грызунов, Чебурашка опустился перед ним.

– Дай лапу, – сказал он тихо, но твёрдо.

Шарик, удивлённый, послушно протянул окровавленную лапу. Чебурашка размял листья в ладонях, чтобы выступил сок, и начал аккуратно прикладывать их к рваной царапине. И в этот момент он запел. Тихо, почти беззвучно, старый лесной напев о заживлении, о силе земли, о том, как боль уходит, а кожа срастается. Это была не магия заклинаний, а магия веры, заботы и памяти.

Он пел, а Шарик смотрел на него широко раскрытыми глазами, забыв о боли.

И случилось чудо. Не ослепительное, не мгновенное. Но кровь перестала сочиться так обильно. Края царапины, казалось, слегка подтянулись друг к другу. Воспаление вокруг укуса не стало расползаться, а как бы замерло. Рана не исчезла, но она перестала быть свежей и опасной, превратившись в обычную, заживающую ссадину.

Чебурашка замолчал. Он и Шарик молча смотрели то на лапу, то друг на друга.

– Что… что это было? – хрипло спросил пёс.

– Это… было «помочь», – сказал Чебурашка, и в его голосе впервые за долгое время прозвучала не неуверенность, а тихое изумление. Он посмотрел на свои лапы, на простой подорожник. Магия не умерла. Она была здесь, в этом мёртвом месте. Она просто спала, затаилась, и ждала, когда её позовут не для великих дел, а для маленького, простого акта доброты. Она искала новые пути. И, возможно, только что нашла один.

Глава 10: Железная птица и Большой Гул

Птенцы, окрепнув за несколько дней, уже не просто лежали, а неуклюже переваливались по логову, требуя всё больше еды. Яблоки и подгнившие груши с Свалки были скудным пайком. Шарик, наблюдая за беспокойством Чебурашки, тяжело вздохнул.

– Ладно, – сказал он однажды утром. – Здесь, на Свалке, им не выжить. Нужно настоящее зерно, червяки, мошки. Всё это есть там. – Он кивнул мордой в сторону, откуда лился вечный гул. – За забором. В мире людей.

Чебурашка насторожился. Мир людей. Это звучало так же пугающе, как и «Пожиратель».

– Это опасно? Люди… они как?

– Разные, – уклончиво ответил Шарик. – Одни кидают камни. Другие – еду. Некоторые пытаются поймать. Но если быть осторожным, не показываться днём и держаться в тени… можно жить. Пойдём, покажу границу. Разведка.

Путь к окраине Свалки был долгим и извилистым. Шарик вёл его по самым глухим, заваленным тропам, минуя открытые пространства. Постепенно груды мусора стали редеть, сменившись ржавыми заборами из профнастила с дырами и проломами. Гул становился не просто фоном – он превращался в физическое давление, в вибрацию, отдававшуюся в земле.

И вот они вышли к краю. Перед ними, за последним забором, зияла широкая, серая лента, укатанная гладким, чёрным покрытием. По ней, с оглушительным рёвом, неслись «железные змеи».

Чебурашка замер, вжавшись в землю у дыры в заборе. Он думал, что видел страшное, но это… это было за гранью понимания.

Существа были огромными, блестящими, с круглыми, бездушными глаза-фарами. Они не ползли – они мчались, с рёвом, который разрывал воздух на части, и со скоростью, от которой кружилась голова. Они не сворачивали, не обнюхивали путь, не издавали предупреждающих звуков, кроме этого непрерывного, яростного рыка. Они просто неслись по чёрной полосе, подчиняясь какому-то невидимому, безумному закону.