Чебурашка Хранитель Шепчущего Леса

Паника, тихая и липкая, поползла от дупла к дуплу, от норы к норе. Звери выходили из своих жилищ, озирались, нюхали воздух и, не находя привычных успокаивающих запахов, жались друг к другу. Шёпоток тревоги рос, превращаясь в гул.

Барсук, видя, как рушится самый главный порядок – порядок привычного течения жизни, не выдержал. Он созвал экстренный совет прямо у подножия Сердца Леса. Собрались не все – многие боялись отходить далеко от дома, – но ключевые обитатели пришли: Филин, Тори, семейство ёжиков, пара старых, уважаемых кротов. Чебурашка стоял чуть поодаль, прижавшись спиной к берёзе, стараясь быть незаметным.

– Тишина! – рявкнул Барсук, хотя все и так говорили вполголоса. – Вижу, что все заметили. Нарушение. Грубейшее нарушение природного и традиционного хода вещей! Ручей мутный, цветы спят, свет… свет какой-то не такой.

– Это не нарушение, Барсук, – тихо, но чётко произнёс Филин, не сводя глаз с потускневшего камня. – Это симптом. Признак болезни.

– Болезни? Какая ещё болезнь? Лес не простужается! – отмахнулся Барсук, но в его голосе уже не было прежней уверенности.

– Не этой, – сказал Филин. Он закрыл глаза, будто вглядываясь вглубь своей древней памяти. – В преданиях, которые помню только я… есть упоминания. О Тени, что приходит не извне, а прорастает изнутри. Из самой усталости мира, из забытых страхов. Она не ест плоть. Она питается светом. Памятью. Смыслом. Сначала она крадёт краски и звуки… потом имена… а потом и самую суть вещей.

На поляне воцарилась гробовая тишина. Даже Барсук не нашёлся что сказать. Слова Филина были слишком страшными, слишком непостижимыми.

– Что… что же делать? – пискнула мама-ёжиха, прижимая к себе колючих детёнышей.

– По традиции! – сразу оживился Барсук, ухватившись за знакомую соломинку. – Усилить обряды! Чаще собираться у Сердца! Поддерживать порядок и бодрость духа! Не поддаваться панике!

– А если традиции бессильны против того, кто пожирает саму память о них? – спросил Филин, открыв глаза. В них отражалась бездна.

Начался спор. Барсук настаивал на дисциплине и ритуалах. Кроты предлагали рыть глубже, искать «корень болезни». Тори, нервно теребя хвост, говорила, что нужно просто уходить подальше, в ещё не тронутые чащи. Голоса звучали всё громче, но в них не было решения, только нарастающий страх.

Чебурашка слушал этот спор, и ему становилось всё тяжелее. От этих слов, от этой беспомощности, витавшей в воздухе. Он чувствовал себя лишним и здесь, его мнение никто не спросит. Но в груди, поверх страха и неуверенности, поднималось другое, более сильное чувство – острая, щемящая жалость. Жалость к тем, кто слабее всех и кому сейчас страшнее всего.

Пока старшие спорили о судьбах леса, он тихо отступил в тень и пошёл своей дорогой. Он знал, куда идти. В дупле старого вяза, недалеко от поляны, на прошлой неделе вылупились птенцы у пары зябликов. Родители с утра метались в поисках пищи, но их щебет звучал тревожно. А с таким холодом, что повис в лесу, новорождённым было особенно тяжело.

Дупло оказалось невысоко. Чебурашка, преодолевая привычную неуклюжесть, подтащил к дереву старый пень, встал на него и заглянул внутрь. Там, на скудной подстилке, лежали три крошечных, почти голых комочка с огромными закрытыми глазами. Они пищали тонко и жалобно, сбившись в кучку от холода.

– Тс-с-с, – ласково прошептал Чебурашка. – Всё хорошо. Сейчас будет теплее.

Он сполз и отправился на поиски самого мягкого, сухого мха. Работа шла медленно. Он то ронял собранные пучки, то запутывался в корнях, но не останавливался. Возвращаясь к дуплу, он аккуратно, лапкой, которая вдруг обрела неожиданную нежность, подкладывал мох вокруг птенцов, утепляя их гнездо. Потом сорвал несколько больших, ещё не увядших листьев папоротника и прикрыл ими вход от сквозняка.

Птенцы, почувствовав тепло, немного утихли. Тогда Чебурашка, присев у основания дерева, чтобы его было слышно, начал тихо напевать. Это была не настоящая песня, а скорее набор успокаивающих звуков, колыбельная леса: подражание шуму ветра в кронах, журчанию ручья (каким оно было раньше), тихому поскрипыванию деревьев. Он пел без слов, только звуками, и его голос, обычно такой неуверенный, сейчас звучал ровно и мягко.

Пока он пел, прислушиваясь, не затихли ли птенцы, он невольно настроил свои большие уши на окружающий мир. Не на голоса спорящих у Сердца – они доносились приглушённо, – а на то, что лежало глубже. На тишину под ногами.

И тогда он услышал.

Сначала это был едва уловимый звук, похожий на скрежет песка по камню. Потом – на то, как что-то большое и тяжёлое медленно перекатывается в глиняной толще. Звук шёл снизу, из самой глубины, прямо оттуда, где, как он знал, уходили в землю могучие корни Сердца Леса. Это не было естественным движением почвы или роющей крота. Это было мерзкое, неспешное, целенаправленное шевеление. Словно что-то пробуждалось в каменных недрах, скреблось когтями по корням, пробуя их на прочность, впитывая в себя соки, что текли по ним.

Скреблось и росло.

Песня на устах Чебурашки замерла. Он застыл, вжавшись в кору вяза, его уши стали неподвижными локаторами, направленными в землю. Холод, не утренний, а тот, внутренний, от шёпота в ночи, пополз по его спине.

Там, в темноте, под защитным камнем и спящими цветами, под корнями, которые держали весь лес, что-то шевелилось. Что-то голодное.

И оно было гораздо ближе, чем думали те, кто спорил наверху.

Глава 5: Пробуждение Пожирателя

Ночь опустилась на Лес Шёпота не как одеяло, а как саван. Она была не просто тёмной – она была густой, беззвучной, давящей. Никакие светлячки не зажигались. Луна, если и была на небе, скрывалась за непроглядной пеленой. Знакомые ночные шорохи – перебежки мышей, уханье совы, шелест крыльев летучей мыши – смолкли. Осталась лишь гнетущая, абсолютная тишина, в которой пульсировал только собственный, учащённый стук сердца.

Чебурашка не мог спать. Он лежал в своём гамаке из паутины, но он казался теперь холодной и липкой ловушкой. В ушах стоял тот подземный скрежет, который он слышал днём. В груди давило необъяснимое, сильное чувство – не страх, а зов. Тянущий, тревожный зов, исходивший откуда-то в направлении Сердца Леса. Камень звал. Или предупреждал.

Он сполз вниз, и его лапы сами понесли его по тёмным, неузнаваемым тропинкам. Лес вокруг был чужим. Деревья стояли как чёрные, безмолвные стражи, их кроны не шелестели, не перешёптывались. Воздух был мёртвым и спёртым.

Когда он вышел на круглую поляну, его кровь застыла в жилах.

Сердце Леса ещё светилось, но свет его был агонизирующим. Он не пульсировал ровно, а дёргался, вспыхивал и угасал, как последние угольки в костре. А у самого подножия менгира, из трещин в почве, которые раньше не было видно, сочилось нечто.

Это были тени. Но не от деревьев. Они были гуще ночи, маслянистые, вязкие, словно вытекшая смола. Они выползали, переливаясь, сливаясь друг с другом, образуя одну пульсирующую, бесформенную массу. У неё не было ни головы, ни туловища в привычном смысле. Были лишь щупальца тьмы, которые медленно обвивали основание камня, ползли по рунам, пытаясь задушить их свет. И две точки. Две точки холодного, бездушного света, мерцавшие в самой гуще тени. Они не освещали – они выхватывали из мрака детали, чтобы тут же поглотить их. Это были глаза. Голодные, всепоглощающие глаза.

Теневой Пожиратель.

Он приник к камню всем своим телом, и было видно, как свет из рун не просто гаснет, а втягивается в эту чёрную массу, как вода в песок. С каждым вдохом Пожирателя камень тускнел, а тень наливалась силой, становилась плотнее, больше.

И лес отвечал. Тихим, протяжным стоном, который шёл не от одного существа, а от самой земли, от каждого дерева, от каждой травинки. Древние дубы скрипели, будто от невыносимой боли. С их веток, не желтея, осыпались листья. Но они не падали – они рассыпались в воздухе серым пеплом, который медленно оседал на почву, делая её мёртвой.

Чебурашка стоял, парализованный ужасом, на краю поляны. Его разум отказывался верить в увиденное. Это было хуже любого кошмара. Это было концом всего.

И тогда он издал звук. Короткий, непроизвольный писк страха, вырвавшийся из пересохшего горла.

Две точки холодного света мгновенно оторвались от камня и повернулись к нему. Весь Пожиратель, казалось, на миг замер, оценивая новую добычу. Чебурашка почувствовал, как на него упал взгляд. Не взгляд, а провал в абсолютный холод. Ледяная волна прокатилась по его телу, проникла под шерсть, в самые кости.

И с холодом пришла потеря.

Яркий, сочный образ вспыхнул в памяти: солнечная поляна, усыпанная спелой малиной, её терпко-сладкий запах, смешанный с запахом нагретой земли. Вкус первой ягоды, лопнувшей на языке. Радость от находки. Это было одно из его самых тёплых воспоминаний о лете.

И это воспоминание было вырвано. Не стёрлось, не потускнело – его резко, болезненно выдернули из сознания, как зуб. На его месте осталась лишь пустота, чёрная дыра, и лёгкая головная боль. Запах малины исчез из памяти навсегда.

Пожиратель питался не листьями и не ягодами. Он питался самой сутью. Воспоминаниями. Чувствами. Магией, что скрепляла этот мир.

Ужас, чистый и животный, сбросил паралич. Чебурашка развернулся и бросился бежать. Он не думал о направлении, он бежал от – от этих глаз, от этого холода, от ужасающей пустоты внутри собственной головы.

Он бежал, и его неуклюжесть, обычно комичная, теперь стала смертельно опасной. Он спотыкался о невидимые в темноте корни, падал, царапая лапы о камни, вскакивал и мчался дальше. За спиной он чувствовал, как воздух сгущается, как холод настигает. Он не оборачивался, но знал – одно из щупалец тьмы, длинное и гибкое, тянулось за ним, скользя по земле, сметая папоротники, которые чернели и рассыпались от его прикосновения.

И в этом безумном беге в голове пронеслась не мысль о спасении себя. Вспыхнул образ: три крошечных, беззащитных комочка в дупле вяза. Птенцы. Он обещал. Он подкладывал мох, он пел им песню. Они не выживут в этом холоде, в этой тьме, которая высасывает жизнь.

Он бежал не просто спасаясь. Он бежал к ним.

Позади, на поляне у Сердца, Пожиратель, привлечённый яркой, живой вспышкой страха и памяти (даже страх был для него пищей), оторвался от камня. Масса тьмы, получив новый импульс, начала расширяться, расползаться по поляне. Она не шла – она поглощала. Трава под ней чернела и превращалась в пыль. Молодые побеги кустов скрючивались и рассыпались. Тень ползла к опушке, и оттуда, из чащи, наконец раздались первые крики – пронзительные, полные чистого ужаса. Лес Шёпота проснулся в кошмаре.

Начался хаос. В темноте мелькали силуэты, слышались топот, визг, отчаянные призывы. Всюду носились огоньки – но это были не светлячки, а последние вспышки магии, вырывавшиеся из гибнущих растений. Воздух наполнился смрадом тления и страха.

Чебурашка, задыхаясь, влетел на знакомую полянку с вязом. Дупло было цело, но от леса на него уже надвигалась волна холода, предвестница тени. Он вскочил на пень, сунул лапу внутрь и на ощупь, бережно, схватил пищащий, тёплый комочек птенцов в охапку. Не было времени аккуратно вынимать их по одному. Он прижал их к груди, чувствуя, как их крошечные сердца бешено стучат.

Спрыгнув вниз, он оглянулся.

Тень уже была здесь.

Она выползала из-за деревьев, медленная и неумолимая. Она не просто затемняла – она стирала. Куст орешника, которого она коснулась, стал прозрачным, как призрак, а затем исчез без следа. Холод ударил в лицо, вырывая из памяти Чебурашки образ вкуса утренней росы. Ещё одна пустота.

Птенцы в его лапах запищали жалобнее, чувствуя приближение небытия.

Отчаяние, острое и горькое, подкатило к горлу. Куда бежать? Лес гибнет. Чаща полна паники и тени. У него на руках три жизни, которые он не в силах защитить.

И тогда его взгляд, метнувшись по поляне в поисках хоть какой-то надежды, упал на дальний край, почти скрытый зарослями ежевики. Там, под нависшей скалой, стоял камень. Не величественный менгир, как Сердце Леса, а старый, наклонный, почти упавший валун, покрытый толстым слоем мха и лишайника. О нём ходили легенды, которые рассказывали у костра, пугая зайчат. «Дверь в Никуда», «Камень Забвения». Говорили, что он был древним порталом, но путь через него был утерян, а магия – искажена или мертва. Туда не ходили. Это было место, которого сторонились.

В глазах Чебурашки, полных слез отчаяния и ужаса, мелькнула искра. Не надежды – её не было. Безумия. Последнего, отчаянного шанса.

Если здесь, в Лесу Шёпота, всё будет поглощено, то «Никуда» – это уже лучше, чем «ничто». Если этот камень когда-то был дверью, может быть… может быть, она всё ещё может открыться? От страха? От отчаяния? От яростного желания спасти?

Щупальце тени, чёрное и холодное, уже протягивалось к нему через поляну, жадно шевелясь.

Решение созрело мгновенно, без раздумий. Оно было единственным.

Чебурашка, прижимая к груди пищащий свёрток, развернулся и из последних сил бросился к наклонному камню на краю поляны, навстречу легенде о Никуда.

Глава 6: Дверь в Никуда

Адреналин, горький и жгучий, ударил в виски. Всё, что было в Чебурашке – страх, неуверенность, привычная неуклюжесть – сгорело в одно мгновение, оставив лишь чистый, животный инстинкт: бежать.

Он не просто схватил птенцов – он вцепился в них, чувствуя под лапами трепет их крошечных жизней. Корзинки не было, и он прижал тёплый, пищащий комочек к самой груди, под подбородок, стараясь укрыть своим телом. И бросился вперёд, к тёмному силуэту наклонного камня на краю поляны.

Бег был кошмаром. Земля под ногами, казалось, ожила и восстала против него. Корни, обычно мирно лежащие в земле, теперь выскакивали из темноты, цеплялись за его ступни, норовили заставить его споткнуться. Ветки кустов хлестали по лицу, царапая кожу, словно пытаясь удержать. Чебурашка не думал, он падал, вскакивал, снова бежал, не выпуская своей ноши. Он не смотрел под ноги – он смотрел только на цель: тёмный, нависший камень, который был теперь единственным маяком в этом рушащемся мире.

За спиной нарастало нечто большее, чем просто погоня. Нарастал холод. Пронизывающий, до костей, высасывающий тепло из воздуха, из крови, из памяти. И звук. Ужасный, противоестественный звук – не грохот, а тихое, мощное всасывание. Звук жизни, утекающей в бездонную воронку. Шелест последних листьев стихал, обрывался на полуслове. Краски мира – смутные силуэты деревьев в темноте, бледный свет угасающих магических огоньков – тускнели, выцветали, превращаясь в грязно-серые пятна. Лес Шёпота умирал, и его предсмертный хрип был этим леденящим, всепоглощающим безмолвием.

Он добежал.

Камень был огромным, тёмным, как сама ночь, и покрытым вековыми наслоениями мха и лишайника. Он стоял под неестественным углом, будто вот-вот рухнет, но не падал уже тысячелетия. Вблизи на его поверхности можно было разглядеть руны. Но не светящиеся, как на Сердце Леса, а потускневшие, почти стёртые временем и забвением. Они выглядели как шрамы, а не как символы силы. От камня веяло не магией, а пустотой. Холодной, старой пустотой Никуда.

Чебурашка прислонился к шершавой поверхности спиной, прижимая птенцов, и в ужасе огляделся. Что делать? Как это открыть? Легенды не рассказывали инструкций. Они лишь пугали.

И тогда он почувствовал прикосновение. Не физическое, а леденящее прикосновение пустоты к самой душе. Щупальце тени, тонкое и неосязаемое, как морозный узор на стекле, коснулось его пятки.

Боль была не физической. Она была внутренней, душевной. Яркая, свежая картинка всплыла в сознании: раннее утро, он на поляне, на траве сверкают алмазы росы. Он наклоняется, проводит языком по травинке, и на губах взрывается холодная, чистая, невероятно живая капля. Вкус утренней росы. Вкус пробуждения, чистоты, нового дня.

И этот вкус был вырван. Высосан. Украден. На его месте осталось лишь смутное воспоминание о том, что что-то было, но что именно – уже не вспомнить. Пустота. Ещё одна чёрная дыра в памяти.

Паника, леденящая и всепоглощающая, сдавила горло. Холод поднимался по ноге, пожирая воспоминание за воспоминанием. Он видел, как из-за деревьев на поляну выползает сама Тень. Огромная, пульсирующая масса с двумя холодными точками-глазами, которые теперь были прикованы к нему. К нему и к тёплым, живым искоркам, что он прижимал к груди.

Мысли метались, как пойманные в ловушку птицы. Нет времени. Нет знаний. Нет надежды.

И тогда, в этом абсолютном отчаянии, когда разум уже сдался, заговорило сердце. Оно было переполнено. Страхом – да, чистым, беззащитным страхом маленького, неуклюжего существа перед непостижимым ужасом. Но не только им. В нём бушевало яростное, неистовое желание. Не спастись. Спасти. Спасти этих троих, кто доверился теплу его лап, кто пищал ему в ответ на песню. Спасти хоть что-то от этого прекрасного, гибнущего леса.

Чебурашка оттолкнулся от камня спиной, развернулся и в отчаянии, в ярости, в мольбе, прижал обе лапки с прижатыми к груди птенцами к холодной поверхности портала. Он не знал заклинаний. Не знал ритуалов. У него были только его чувства, его любовь и его ужас.

И он закричал. Не от страха. А о помощи. Он крикнул в камень, в ночь, в умирающий лес, ко всему, что он когда-либо любил:

– ПОМОГИТЕ!

Это был не просто звук. Это был выплеск. Выплеск всего, что в нём было: воспоминаний о солнечных полянах, о смехе Тори (даже колком), о мудрых словах Филина, о запахе паутины Ариадны, о звоне воздуха у Сердца Леса, о вкусе ягод, о шёпоте листьев, о свете светлячков. И поверх всего – яростная, всепоглощающая воля защитить тех, кто слабее.

Его крик, его чистая, нефильтрованная эмоция ударила в камень, как молот.

На секунду ничего не произошло.

А потом потускневшие, мёртвые руны на наклонном камне вспыхнули. Не тёплым светом Сердца, а яростным, ослепительным, электрически-синим светом. Он прожигал мох, выжигал лишайник, заставляя древние символы пылать, как раскалённая проволока.

Камень затрещал. Не от разрушения, а от пробуждения. Синий свет закрутился, смешался с клубящейся вокруг тьмой Пожирателя, и в центре камня образовалась воронка. Не дыра в камне, а разрыв в самой реальности – вихрь из искрящегося синего света и вкраплений абсолютной черноты. Он загудел низким, нарастающим гулом, который вытеснил собой звук всасывающей жизни. Вихрь закрутился, набирая силу, и начал затягивать в себя всё вокруг: опавшие листья, пыль, свет… и Чебурашку.

Его оторвало от земли. Он инстинктивно вжал птенцов в себя, чувствуя, как неведомая сила тянет его в этот бушующий провал. Он повис в воздухе на грани между миром и вихрем, и в последний момент успел оглянуться.

То, что он увидел, навсегда врезалось в память. Вся поляна, весь видимый лес были накрыты колоссальной, аморфной тенью Пожирателя. Она поглощала последние деревья, последние краски, последние звуки. И сквозь нарастающий гул портала, сквозь вой ветра, он уловил отчаянный, разрывающий душу крик. Тонкий, звонкий, полный неподдельного ужаса и, как ни странно, боли:

– ЧЕБУРАААШКААА!

Это был голос Тори.

И тогда вихрь схватил его окончательно и рванул внутрь. Свет, тьма, холод, крик – всё смешалось в невыносимый калейдоскоп. Последнее, что видел Чебурашка из мира Леса Шёпота, была огромная тень, смыкающаяся над тем местом, где только что была поляна, и два холодных, голодных глаза, на мгновение встретившиеся с его взглядом.

А потом его поглотило Никуда.

Глава 7: Падение между мирами

Сначала был только шум. Не звук, а именно шум – низкочастотный, всепроникающий гул, который вибрировал в каждой косточке, в каждом волоске шерсти. Он вытеснил все мысли, оставив лишь чистое, животное ощущение движения. Но движения куда? Вверх? Вниз? Вбок? Понятий «верх» и «низ» здесь не существовало. Не было ни земли под ногами, ни неба над головой, ни даже воздуха вокруг. Было только Падение.

Чебурашка не летел – его несло. Его закрутило в потоке чего-то, что было не светом и не тьмой, а их диким, неистовым смешением. Он инстинктивно сгруппировался, вжав в себя тёплый, трепещущий комочек птенцов. Их крошечные сердца отчаянно стучали, как три перепуганных мотылька, пойманных в ладонях. Этот стук был единственной реальной точкой отсчёта в этом безумии.

И тогда начали появляться картины. Они вспыхивали на «стенах» туннеля – если то, что несло его, можно было назвать туннелем. Это были не картинки, а обрывки воспоминаний, вырванные, видимо, самим порталом или его собственным отчаянным криком.

Мелькнуло лицо Тори – не насмешливое, а каким он увидел его в последний миг: искажённое ужасом, кричащее. Картинка прожила долю секунды и рассыпалась на чёрные пылинки, которые тут же унесло потоком.

Потом – поляна у Сердца Леса, залитая мягким светом. Но свет погас, поляна почернела и сжалась, как сгоревший лист.

Голоса. Эхо голосов, которые он больше никогда не услышит: ворчание Барсука о традициях, философский шёпот Филина, беззаботный смех зайчат. Они звучали искажённо, растянуто, как плёнка на излёте, и тут же обрывались, поглощаемые гулом.

Запахи. Сладкий аромат спелой земляники с солнечной полянки – и его тут же сменял запах гари и тления. Свежесть утреннего ручья – и её вытесняла вонь сырой, мёртвой глины.

Это было путешествие по пищеварительному тракту умирающего мира. Лес Шёпота, его дом, его вселенная, перемалывалась здесь в небытие, и он, зацепившись за последнюю искру магии, летел сквозь его агонию. Каждый вспыхивавший и гаснувший образ был словно ударом по душе. Это не было страшно. Это было невыносимо грустно.

Огромная, всепоглощающая грусть накрыла его с головой, тяжелее любого страха. Он потерял всё. Дом. Друзей. Даже воспоминания вырывались и улетали в вихрь. Он обрёк на эту пытку не только себя, но и троих беззащитных существ, чьё дыхание он чувствовал у своей груди. Они никогда не увидят солнца, не научатся летать. Они будут падать вечно в этой пустоте между мирами, пока их сердца не остановятся от холода и отчаяния.

Мысль о вечном падении ужаснула его больше, чем мгновенная смерть. Он зажмурился, прижавшись лицом к спинкам птенцов, пытаясь отгородиться от этого кошмара. Но картины проступали даже сквозь веки.

И постепенно они начали меняться.

Сначала это были лишь вспышки чужого. Угловатые, резкие тени, не похожие на плавные изгибы деревьев. Яркие, режущие глаза пятна цвета – не зелёного или золотого, а какого-то ядовито-красного, мерцающего синего. Звуки. Не шелест и не щебет, а ровный, монотонный гул, похожий на рёв гигантского, металлического зверя, и отрывистые, резкие сигналы, в которых не было ни мелодии, ни смысла.

«Стены» туннеля, сотканные из умирающих воспоминаний леса, начали рваться. Сквозь прорехи просачивалась другая реальность. Чужая. Враждебная.

Чебурашка увидел силуэты. Огромные, прямые, уходящие ввысь. Не деревья – башни. Башни из чего-то гладкого и блестящего, утыканные квадратными глазами-окнами. Он увидел реки света – но не живого света светлячков или луны, а холодного, электрического, ползущего по чёрным лентам, усеянным движущимися металлическими жуками.

Портал, похоже, не просто вёл в Никуда. Он нёс его куда-то. И это «куда-то» приближалось с пугающей скоростью. Туннель сужался, поток ускорялся. Гул сменился воем. Картины чужого мира мелькали всё чаще, становясь чётче, навязчивее. Запах леса окончательно вытеснился странной смесью: едкой химии, гари, пыли и чего-то сладковато-гнилостного.

Впереди, в конце этого безумного коридора, появился свет. Но это был не мягкий, рассеянный свет леса. Это был резкий, ослепляющий, белый свет. Он резал глаза, не обещая ничего, кроме ещё большего холода.

Падение стало стремительным, неудержимым. Чебурашку бросало из стороны в сторону в сужающемся потоке. Он уже не видел картин, только мелькающие полосы света и тьмы. Воем наполнилась голова. Он из последних сил обвил птенцов своим телом, стараясь стать для них коконом, щитом от того, что ждёт впереди.

И это случилось.

Свет впереди взорвался, заполнив собой всё. Гул оборвался, сменившись на секунду оглушительной тишиной. А потом был удар.

Не о камень. О что-то твёрдое, но в то же время податливое. Что-то, что с хрустом подалось под его весом, но не смягчило падения. Боль, острая и звёздчатая, вспыхнула в плече, в боку. Воздух вырвался из лёгких со стоном.