Протокол Забвения

– Потому что правда требует изменения всей картины мира. А люди не любят менять картину мира. Мы цепляемся за привычное, за понятное, за безопасное. Когда выбор между «мою жену забрали инопланетяне» и «моя жена умерла при землетрясении» – большинство выберет второе. Не потому что им промыли мозги, а потому что так – легче.

В подвале стало очень тихо.

– Поэтому, – продолжил Томаш, – наше сопротивление – это не борьба с ними. Это борьба с собой. С нашей склонностью к самообману. С нашим желанием спрятаться от правды.

– Как это поможет? – спросил Даниэль. – Даже если мы будем помнить – что мы сможем сделать?

Томаш посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом.

– Вы – учёный. Вы понимаете силу знания лучше, чем я. Скажите сами: что вы можете сделать с информацией, которую узнали сегодня?

Даниэль молчал. Мысли кружились в голове, как листья в ураган.

Информация. Данные. Паттерны.

Если Тихие отбирают по уровню сознания – значит, сознание можно измерить. Если сознание можно измерить – его можно изменить. Если его можно изменить…

– Я могу попытаться разработать защиту, – сказал он наконец. – На основе того, что знаю о нейробиологии. Способ снизить показатели, которые они измеряют. Сделать человека… невидимым для их сканирования.

Томаш кивнул.

– Это – один путь. Опасный, но возможный. – Он помолчал. – Есть и другой.

– Какой?

– Не прятаться. А идти навстречу. С открытыми глазами, со знанием того, что происходит. Не как жертва – как… – Он поискал слово. – Как исследователь.

Даниэль вспомнил Марину. Её слова: «Я хочу знать, что там».

– Вы говорите о том, чтобы позволить им забрать себя?

– Я говорю о том, чтобы сделать выбор. Осознанный выбор. Не подчиниться – не сопротивляться – а решить. Есть разница.

– Какая?

Томаш улыбнулся – странной, грустной улыбкой.

– Я не знаю. Пока. Но я собираюсь узнать.

Даниэль остался в подвале до рассвета.

Он читал документы из архива Томаша – один за другим, страница за страницей. Свидетельства очевидцев, научные теории, религиозные тексты. История человечества, написанная между строк официальной истории.

Сборы происходили регулярно – примерно каждые десять тысяч лет в глобальном масштабе, чаще – локально. Каждый раз – одна и та же схема. Корабль. Сканирование. Сбор. Протокол Забвения.

Цивилизации рушились. Знания терялись. Атлантида, Вавилон, Элевсинские мистерии – всё это были следы. Переводы непереводимого на язык мифов и легенд.

Мы живём в мире, построенном на забывании, подумал Даниэль. И даже не знаем об этом.

Томаш сидел рядом, отвечая на вопросы, когда Даниэль их задавал. Иногда – молча молился, перебирая чётки, которые достал из кармана.

– Вы всё ещё верите? – спросил Даниэль в какой-то момент. – После всего, что узнали?

Томаш не ответил сразу.

– Я не знаю, во что верю, – сказал он наконец. – Раньше я верил в Бога, который создал мир и управляет им. Теперь… – Он посмотрел вверх, на потолок, за которым висел корабль. – Теперь я знаю, что есть силы, которые превосходят нас так же, как мы превосходим муравьёв. Являются ли они богами? Инструментами Бога? Самозванцами, которые присвоили себе божественные функции?

– И вы молитесь – не зная кому?

– Я молюсь, потому что это единственное, что умею делать перед лицом непостижимого. – Томаш сжал чётки. – Вы, учёные, наблюдаете и измеряете. Мы, верующие – или бывшие верующие – молимся и надеемся. Разные способы справляться с одной и той же бездной.

Даниэль кивнул. Он не был верующим – никогда не был. Но сейчас, в этом подвале под старой церковью, он понимал Томаша лучше, чем когда-либо понимал любого священника.

Бездна была реальной. И каждый справлялся с ней по-своему.

К шести утра Даниэль собрался уходить.

Он получил копии ключевых документов – Томаш оцифровал часть архива и переслал на защищённый сервер. Остальное – адреса, пароли, контакты – было в его голове.

– Что вы будете делать? – спросил Томаш, провожая его к выходу.

– Работать. – Даниэль посмотрел на него. – Попытаюсь разработать защиту. Способ снизить показатели сознания, чтобы не попасть под сбор.

– Для вашей жены?

– Для неё. И для всех, кого смогу.

Томаш кивнул.

– Это благородная цель. Но будьте осторожны.

– Осторожны – с чем?

– С ценой. – Томаш положил руку ему на плечо. – Вы хотите защитить людей, снизив их сознание. Но сознание – это то, что делает нас людьми. Что останется от человека, если вы уберёте то, что они считают ценным?

Даниэль молчал.

– Я не говорю, что вы не правы, – продолжил Томаш. – Возможно, это единственный путь. Но подумайте: не станет ли спасение хуже, чем то, от чего вы спасаете?

Это был вопрос, на который у Даниэля не было ответа.

– Я подумаю, – сказал он.

– Подумайте. И – приходите снова. Мы будем здесь. Сорняки, которых оставят. Те, кто будет помнить.

Даниэль вышел на улицу.

Рассвет окрасил небо в розовое и золотое, но корабль всё ещё доминировал над горизонтом – тёмная масса, не отражающая света. Город просыпался: первые машины, первые прохожие, первые звуки нового дня.

Он шёл домой через пустые улицы и думал о том, что узнал.

Это не первый сбор. Они приходили раньше – много раз, на протяжении всей человеческой истории. Они забирали лучших – самых сознательных, самых осознанных – и оставляли остальных.

И каждый раз – люди забывали.

Не потому что Тихие были всемогущи. А потому что забвение было легче правды.

Марина была права. Он тоже хотел забыть. Хотел проснуться и обнаружить, что всё это – сон, галлюцинация, нервный срыв. Хотел вернуться в мир, где корабли не висят в небе, а жена не ждёт, когда её заберут.

Но он не мог. Не имел права.

Он был учёным. А учёные не убегают от правды – они смотрят ей в лицо.

Даниэль ускорил шаг. У него было пятьдесят шесть часов. Меньше двух с половиной суток.

И он собирался использовать каждую минуту.

Когда он вернулся домой, Марина уже не спала.

Она сидела у окна, глядя на корабль. В утреннем свете её лицо казалось спокойным, почти умиротворённым. Но Даниэль видел – в линии плеч, в напряжении шеи – что спокойствие было маской.

– Где ты был? – спросила она, не оборачиваясь.

– Искал ответы.

– Нашёл?

Он сел рядом.

– Кое-что. Это не первый раз. Они приходили раньше – много раз. Есть документы, свидетельства. Люди пытались сопротивляться. Пытались помнить.

– И что случилось с теми, кто пытался?

– Большинство – забыли. Как и все остальные. Но некоторые – нет. Некоторые оставили записи. Предупреждения для тех, кто придёт после.

Марина повернулась к нему.

– Значит, есть надежда.

Даниэль посмотрел ей в глаза – тёмные, глубокие, полные чего-то, чего он не мог прочитать.

– Я не знаю, – сказал он честно. – Но я собираюсь попытаться.

Она взяла его руку.

– Я тоже кое-что узнала. Этой ночью. – Она помолчала. – Я разговаривала с ними.

– С ними?

– С Тихими. С тем, что они называют Голосом.

Даниэль замер.

– Как?

– Не знаю. Задала вопрос – и получила ответ. – Марина сжала его руку сильнее. – Даниэль, это сложнее, чем мы думали. Это не просто захват. Не просто уничтожение. Это… что-то другое.

– Что?

– Я не могу объяснить. Не словами. – Она посмотрела на корабль за окном. – Но я знаю одно: у меня есть выбор. Не тот выбор, о котором ты думаешь. Не между жизнью и смертью. Другой.

– Какой?

Она не ответила. Вместо этого притянула его к себе, обняла – крепко, отчаянно, как будто в последний раз.

Он обнял её в ответ.

За окном корабль висел в небе – неподвижный, безразличный, древний.

До сбора оставалось пятьдесят шесть часов.

Глава 5: Восходящие

Лиссабон, 54 часа до сбора

Дыхание.

Аиша закрыла глаза и сосредоточилась на воздухе, входящем в ноздри. Холодный, с привкусом озона – кондиционер работал слишком агрессивно. Она отметила это наблюдение и отпустила его. Следующий вдох. Следующее наблюдение. Следующее отпускание.

Вокруг неё – двадцать три человека в той же позе. Глаза закрыты, спины прямые, ладони на коленях. Зал для медитаций при университете – бывший танцевальный класс, переоборудованный три года назад, когда исследования осознанности получили грант от Европейского совета. Зеркала на стенах задрапированы тканью, пол застелен матами. На столике у входа – ноутбук, подключённый к двадцати четырём ЭЭГ-гарнитурам.

Её гарнитура давила на виски. Аиша снова отметила ощущение, снова отпустила.

Наблюдение без вовлечения, повторяла она про себя. Мысль – это облако. Эмоция – это погода. Ты – небо.

Красивые слова. Она произносила их сотням студентов на протяжении четырёх лет. Верила ли она в них?

Сейчас – больше чем когда-либо.

И меньше чем когда-либо.

Таймер прозвенел мягко – не резкий сигнал, а постепенно нарастающий звук тибетской поющей чаши. Аиша открыла глаза.

Участники зашевелились: потягивались, разминали шеи, снимали гарнитуры. Их лица – спокойные после сорокаминутной сессии, но с тенью напряжения под поверхностью. Все знали, зачем пришли. Все знали, что поставлено на кон.

– Как самочувствие? – спросила Аиша, вставая. Её голос звучал ровно – профессионально, уверенно. Маска, которую она носила так долго, что почти забыла, что это маска.

Ответы посыпались со всех сторон:

– Глубже, чем обычно.

– Я почувствовал что-то… расширение?

– Не уверена. Может быть, просто устала.

– Это было невероятно. Я видела цвета.

Аиша кивала, записывала в блокнот. Субъективные отчёты – часть протокола. Не самая важная часть, но люди любят, когда их слушают. Особенно сейчас, когда мир рушится.

– Давайте посмотрим на данные, – сказала она, подходя к ноутбуку.

Графики развернулись на экране. Двадцать четыре линии – активность мозга каждого участника за последние сорок минут. Цветовые градиенты показывали уровни синхронизации, альфа-волны, гамма-всплески.

И – в отдельном окне – приблизительная оценка Φ для каждого.

Глаза участников устремились к цифрам.

«Восходящие» – так они себя называли.

Название родилось спонтанно, в первые часы после появления корабля. Когда люди разделились на тех, кто кричал от ужаса, и тех, кто смотрел в небо с чем-то похожим на надежду.

Аиша была среди вторых.

Она помнила момент сканирования – те три секунды, когда мир застыл, а что-то огромное и непостижимое прикоснулось к её сознанию. Помнила ощущение: её измерили, взвесили, оценили.

И нашли – недостаточной.

Φ = 4.2. Метакогниция = 0.71.

Хорошие показатели. Выше среднего. Значительно выше.

Но ниже порога.

Она была «семенем» – тем, кто мог вырасти, но ещё не вырос. Потенциал без реализации. Обещание без исполнения.

В первые часы это казалось приговором. В первую ночь – проклятием.

К утру – стало миссией.

После сессии участники разошлись не сразу. Некоторые остались – сидели на матах, разговаривали вполголоса. Атмосфера была странной: смесь страха, возбуждения и чего-то, что Аиша опознавала как духовный голод.

Эти люди хотели быть собранными.

Не убежать от сбора – попасть в него.

– Доктор Мендес, – молодой человек лет двадцати подошёл к ней. Рикарду, студент-физик, один из первых, кто присоединился к группе. – Мои показатели… они выросли?

Аиша посмотрела на экран.

– Φ – 3.8. Неделю назад было 3.6. Рост на две десятых.

– Но этого недостаточно.

– До сбора – пятьдесят четыре часа. Теоретически, интенсивная практика может…

– Теоретически, – повторил Рикарду горько. – Теоретически, можно за два дня нарастить то, на что у мастеров медитации уходят десятилетия.

Аиша не ответила. Что тут скажешь?

– Я практикую восемнадцать часов в сутки, – продолжил он. – Сплю четыре. Ем, только когда тело отказывается работать. И всё равно – 3.8. Как будто есть потолок, который я не могу пробить.

– Потолок есть, – сказала Аиша тихо. – Для всех. Вопрос в том, насколько высоко он.

– И вы думаете, что мой – слишком низко?

Она посмотрела ему в глаза. Молодые, полные надежды и отчаяния одновременно.

– Я думаю, что ты делаешь всё, что можешь. Это – единственное, что в твоей власти.

Рикарду кивнул – механически, без убеждения – и отошёл.

Аиша вернулась к ноутбуку. Её собственные показатели смотрели на неё с экрана.

Φ = 4.3.

На одну десятую выше, чем при сканировании.

Недостаточно.

Она вспомнила, как это началось.

Первая ночь. Хаос в городе. Интернет работал урывками, но когда работал – захлёбывался паникой. Люди делились ощущениями от сканирования. Рассказывали о «выбранных» и «отвергнутых». Пытались понять, что произошло.

Аиша сидела в своей квартире – маленькой, однокомнатной, с видом на реку – и читала форумы. Её руки дрожали. Не от страха – от чего-то другого.

Она была нейробиологом. Коллегой Даниэля Коста, специализировавшейся на исследованиях медитации и изменённых состояний сознания. Она знала теорию интегрированной информации. Знала, что такое метакогниция. Знала, как работает мозг – насколько это вообще возможно знать.

И она поняла раньше других.

Тихие отбирали не случайно. Они отбирали по критериям, которые можно было измерить. А то, что можно измерить – можно изменить.

Её первый пост на форуме:

«Если порог определяется уровнем Φ и метакогниции – значит, мы можем его преодолеть. Медитация повышает оба показателя. Нейрофидбэк ускоряет процесс. У нас мало времени, но не ноль. Кто со мной?»

Ответы начали приходить через минуты. Десятки. Сотни. Тысячи.

К утру у неё был список из трёхсот добровольцев в одном только Лиссабоне.

К вечеру – протокол интенсивной практики.

К следующему утру – название.

Восходящие.

– Ты уверена, что это работает?

Голос Марины раздался за спиной.

Аиша обернулась. Марина Коста стояла в дверях зала – в простой серой футболке и джинсах, с тёмными кругами под глазами, которых раньше не было.

– Марина. – Аиша удивилась. – Что ты здесь делаешь?

– Искала тебя. Даниэль сказал, что ты организовала что-то вроде… группы.

– Группы. – Аиша усмехнулась. – Так это теперь называется?

– Как бы ты это назвала?

Аиша задумалась.

– Попытка. Эксперимент. Может быть – акт отчаяния.

Марина подошла ближе. Её взгляд скользнул по экрану ноутбука, по графикам, по цифрам.

– Ты пытаешься натренировать людей, чтобы они прошли порог.

– Да.

– За пятьдесят четыре часа.

– Да.

– Это возможно?

Аиша посмотрела ей в глаза. Марина была «урожаем» – Аиша знала это, все знали. Φ около пяти, метакогниция в верхних процентах. Она не нуждалась в тренировке. Она уже была тем, чем Аиша только надеялась стать.

– Я не знаю, – сказала она честно. – Теоретически – маловероятно. Практически… мы всё равно попытаемся.

– Почему?

Простой вопрос. Сложный ответ.

– Потому что альтернатива – ничего не делать. А я не умею ничего не делать.

Они вышли на улицу.

Лиссабон в полдень выглядел почти нормально – если не поднимать глаза к небу. Люди ходили по улицам, магазины работали, машины ехали. Жизнь продолжалась, пусть и с надрывом.

Но стоило посмотреть вверх – и иллюзия нормальности рассыпалась.

Корабль висел там, где висел всегда. Огромный, невозможный, безразличный к суете внизу.

– Даниэль рассказал мне о «Сорняках», – сказала Марина, когда они присели на скамейку в сквере у университета. – Люди, которые хотят сопротивляться. Помнить. Не забывать.

– Я слышала о них. – Аиша кивнула. – Два лагеря. Мы и они. Забавно, правда?

– Что забавного?

– Мы хотим попасть туда, куда они хотят не попасть. Они хотят остаться здесь, откуда мы хотим уйти. Две стороны одного страха.

Марина повернулась к ней.

– Ты боишься?

Аиша не ответила сразу. Вокруг них шумел город – приглушённо, как будто звуки не могли полностью пробиться сквозь присутствие корабля. Птицы пели. Дети играли в фонтане неподалёку. Где-то вдали гудела сирена.

– Всю жизнь, – сказала она наконец. – Боюсь всю жизнь.

– Чего?

– Быть недостаточной.

Это было правдой. Больше, чем Марина могла понять.

Аиша родилась в Порту, в семье иммигрантов из Марокко. Отец – инженер, мать – учительница. Они приехали в Португалию за лучшей жизнью и нашли её – относительно. Хорошая квартира, стабильная работа, дети, которые говорят по-португальски лучше, чем по-арабски.

Но «лучше» – это не то же самое, что «хорошо».

Аиша всегда была умной – лучшие оценки в классе, стипендия в университете, степень с отличием. Она доказывала себя каждый день, каждый час, каждую минуту. Доказывала, что заслуживает место за столом. Что её голос стоит слушать. Что её мнение имеет вес.

И каждый раз – этого было недостаточно.

Недостаточно для грантов, которые уходили к коллегам с «правильными» фамилиями. Недостаточно для публикаций в журналах, где её статьи вечно «нуждались в доработке». Недостаточно для продвижения по карьерной лестнице, где она застряла на позиции «многообещающего исследователя» уже шестой год.

Ты – почти достаточно хороша, говорил ей мир. Почти – но не совсем.

И вот – сканирование подтвердило это официально.

Φ = 4.2.

Порог = 4.7.

Почти – но не совсем.

– Ты не веришь, что это сработает, – сказала Марина. Не вопрос – констатация.

Аиша посмотрела на неё.

– Что даёт тебе право так говорить?

– Я хирург. Я умею читать людей. – Марина чуть улыбнулась. – И я знаю этот взгляд. Взгляд человека, который действует не потому, что верит в успех, а потому, что не может остановиться.

Аиша молчала. Слова застряли в горле – острые, колючие, правдивые.

– Ты права, – сказала она наконец. – Я не верю.

– Тогда зачем?

– Потому что надежда – это не вера. – Аиша повернулась к кораблю в небе. – Вера – это когда ты знаешь, что получится. Надежда – это когда ты действуешь, даже зная, что скорее всего не получится.

– Разве это не глупость?

– Может быть. – Аиша пожала плечами. – Но какая альтернатива? Сидеть и ждать? Смотреть, как другие уходят туда, куда я хочу попасть?

– Почему ты хочешь попасть?

Аиша рассмеялась – коротко, горько.

– А ты – не хочешь?

Марина не ответила сразу. Её лицо было задумчивым, почти отстранённым.

– Я хочу знать, – сказала она наконец. – Это не совсем то же самое.

– В чём разница?

– Ты хочешь быть там. Я хочу узнать, что там есть. – Марина помолчала. – Это как… ты хочешь войти в комнату, потому что все говорят, что там хорошо. А я хочу войти, чтобы увидеть, что внутри. Даже если там – ничего хорошего.

Аиша задумалась.

– А если там действительно ничего? Если это – просто конец?

– Тогда я буду знать.

– И это стоит риска?

– Для меня – да.

Они сидели молча несколько минут.

Вокруг них продолжалась жизнь – странная, надломленная, но жизнь. Люди шли по своим делам. Птицы пели. Ветер шелестел листьями.

И корабль висел в небе, как напоминание о том, что всё это – временно.

– Я разговаривала с ними, – сказала Марина вдруг.

Аиша повернулась к ней.

– С кем?

– С Тихими. С тем, что они называют Голосом.

Аиша почувствовала, как сердце пропустило удар.

– Как?

– Задала вопрос – получила ответ. – Марина смотрела на корабль. – Они показали мне кое-что. Воспоминание существа с другой планеты. Миллиард лет назад.

– Что за воспоминание?

– Первый дождь. После столетия засухи. Маленькое существо – детёныш – стоит под каплями. Его мать держит его за руку. Страх, восторг, любовь – всё вместе, неразделимо.

Аиша слушала, не дыша.

– И это воспоминание – оно всё ещё там, – продолжила Марина. – Внутри них. Живое. Доступное. Существо умерло миллиард лет назад, но его момент радости – сохранился.

– Это… – Аиша не могла найти слов. – Это то, что происходит при слиянии? Твои воспоминания сохраняются?

– Частично. – Марина повернулась к ней. – Но это не всё. Они сказали, что большинство паттернов – сознаний – растворяются. Становятся частью целого. Теряют границы.

– Умирают.

– Может быть. Или – трансформируются. Они сами не знают точно.

– Не знают?

– Память о том, как это – быть отдельным, – не переживает слияние. Они не помнят, каково это было.

Аиша откинулась на спинку скамейки.

– Значит, мы не знаем. Никто не знает.

– Почти никто. – Марина помолчала. – Они упомянули исключения. Паттерны, которые не растворились. Сохранили себя внутри.

– Как?

– Они уходили с вопросом. Незавершённостью. Напряжением, которое не давало им раствориться.

Аиша обдумывала это.

– Вопрос как… якорь?

– Что-то вроде. Не ответ – вопрос. Не завершение – открытость.

– И это работает?

– В 847 293 случаях из триллионов триллионов. – Марина усмехнулась. – Статистически незначимо. Но не ноль.

Аиша думала об этом весь оставшийся день.

Она вернулась в зал медитации, провела ещё две сессии, записала данные, поговорила с участниками. Механические действия, не требующие полного присутствия. Её разум был занят другим.

Вопрос как якорь.

Всю жизнь она искала ответы. Ответы на вопросы о мозге, о сознании, о природе реальности. Наука – это поиск ответов, разве нет? Гипотеза, эксперимент, вывод.

Но что, если ответы – это ловушка?

Что, если важно не найти, а продолжать искать?

Она вспомнила свои медитации. Инструкции, которые давала студентам: «Не цепляйтесь за мысли. Наблюдайте и отпускайте». Отпускание – ключевое слово. Не держать, не сжимать, не присваивать.

Но это было отпускание ответов. Отпускание завершённости.

А вопросы – вопросы она всегда держала при себе.

Почему я недостаточна?

Что мне нужно, чтобы стать достаточной?

Что там, за порогом?

Может быть, именно эти вопросы – её шанс. Не подняться выше порога за оставшиеся часы, а сохранить себя, если каким-то чудом туда попадёт.

Или – может быть – это просто ещё одна форма самообмана.

Вечером Аиша вернулась домой.

Её квартира была маленькой, но уютной – книги на полках, растения на подоконнике, фотографии родителей и сестёр на стене. Островок нормальности в мире, который перестал быть нормальным.

Она приняла душ, съела что-то – не запомнила, что именно – и легла на диван, глядя в потолок.

Сон не шёл.

В голове крутились цифры. 4.3 – её текущий показатель. 4.7 – порог. Разница в четыре десятых. Четыре десятых, которые отделяли её от… чего?

От того, чтобы быть достаточной, прошептал голос в голове. Впервые в жизни – достаточной.

Она встала, подошла к зеркалу в ванной.

Женщина, которая смотрела на неё – тридцатичетырёхлетняя, с тёмными волосами, с усталыми глазами, с лицом, которое её мать называла «красивым, если улыбаться». Женщина, которая всю жизнь стремилась к чему-то, чего не могла достичь.

Что если там – ничего?

Вопрос пришёл сам собой, незваный, непрошеный.

Что если сбор – это просто… конец? Красивое слово для уничтожения? Что если они говорят о «слиянии» и «сохранении», но на самом деле – просто стирают нас, как файлы с диска?

Она смотрела на своё отражение, и отражение смотрело на неё.

Тогда зачем ты пытаешься туда попасть?

Ответ был сложным. Слишком сложным для слов.

Страх – да, страх быть оставленной. Быть той, кто не прошёл отбор, не попал в список, остался за бортом. Она знала этот страх с детства – страх иммигрантского ребёнка, который всегда должен быть лучше, чтобы считаться равным.

Но не только страх.

Любопытство – да, любопытство учёного. Желание узнать, что там, за границей познанного. Всю жизнь она изучала сознание со стороны – датчики, графики, статистика. Возможность узнать изнутри – пусть даже ценой исчезновения – была соблазнительна.

Но не только любопытство.

Что-то ещё. Что-то, для чего у неё не было слова.

Голод, подсказал голос в голове. Ты голодна. Всю жизнь голодна – по чему-то большему, чем то, что имеешь. По смыслу, которого не находишь. По принадлежности, которой не чувствуешь.

Она отвернулась от зеркала.

Это было слишком близко к правде. Слишком больно.

Ночь прошла беспокойно.

Аиша лежала в темноте, глядя на полоску света из-под занавески – отблеск корабля, который не давал городу полностью погрузиться во мрак. Мысли кружились, как листья в водовороте.