Протокол Забвения

– Я устала, – сказала она. – Мне нужно идти.

Да. Вам нужен отдых. Биологические ограничения.

– Вы будете говорить со мной снова?

Если вы спросите – да. Но каждый разговор имеет цену.

– Какую?

Вы узнаёте больше. Знание меняет. Вы уже не та, кем были до этого разговора. К следующему – изменитесь ещё больше.

– Это угроза?

Это факт. Знание – трансформация. Вы – хирург. Вы знаете: нельзя вскрыть тело и оставить его таким, каким оно было.

Марина кивнула. Это было правдой.

Она встала, направилась к двери. Остановилась на пороге.

– Последний вопрос. На сегодня.

Да.

– Вы сказали, что не понимаете, почему мы боимся потери себя. Что ограничение – не ценность. Но вы сами – ограничены. Вы конечны. Вы боитесь энтропии оригинальности. Вы собираете сознания, чтобы не исчерпаться. Чем это отличается от нашего страха смерти?

Очень долгая пауза. Самая долгая за весь разговор.

Потом:

Вы задали вопрос, на который у нас нет ответа.

– Вы не знаете?

Мы не думали об этом в таких терминах. Вы… – пауза, и что-то в качестве тишины изменилось, что-то похожее на удивление, – …вы показали нам новый угол. Это… – ещё одна пауза, – …это – то, зачем мы вас собираем. Новые углы. Новые вопросы. Спасибо.

– Спасибо?

Да. Слово, которое мы редко используем. Но – применимо.

Марина стояла в дверях, глядя в темноту лаборатории.

Тихие – существа, которым миллиарды лет, которые собрали триллионы сознаний, которые считали себя океаном, а людей – каплями – только что сказали ей «спасибо».

За вопрос.

За то, что показала им угол, которого они не видели.

Может быть, подумала она, мы нужны им больше, чем они думают. Может быть, капли – не просто материал для океана. Может быть, капли – зеркало, в котором океан видит себя.

Она вышла из лаборатории.

Коридор был пуст. Рассвет пробивался сквозь окна в конце прохода, окрашивая стены в розовое и золотое.

Марина шла к выходу и думала о том, что узнала.

Слияние – не смерть. Или – другой вид смерти. Или – что-то третье.

Воспоминания сохраняются. Существо с шестью конечностями, пережившее первый дождь – его радость всё ещё существует.

847 293 сознания не растворились. Остались островами. Потому что уходили с вопросом.

Тихие не знают всего. У них есть слепые пятна. Они могут ошибаться.

И они сказали ей «спасибо».

Она вышла на улицу. Утренний воздух был холодным и свежим, с запахом моря и цветущего жасмина. Корабль висел над городом, как всегда, но теперь она смотрела на него иначе.

Не с ужасом. Не с принятием.

С вопросом.

Что там?

Вопрос, который она носила в себе всю жизнь. Вопрос, который привёл её в медицину, в хирургию, в нейрохирургию. Вопрос, который теперь – возможно – мог стать её защитой.

Если уйти с вопросом – можно остаться собой. Островом в океане. Не раствориться.

Или, подумала она, можно раствориться. Стать частью чего-то большего. Узнать то, что невозможно узнать снаружи.

Она не знала, какой путь выберет.

Но она знала одно.

Я хочу знать.

Эти слова – невысказанные, невыпущенные – горели внутри неё, как уголь.

Я хочу знать, что там. По ту сторону. За границей.

И теперь, после разговора с Голосом, это желание стало не слабее.

Сильнее.

Намного сильнее.

Она вернулась домой к семи утра.

Даниэль всё ещё спал – или снова спал, она не знала. Его лицо во сне выглядело измученным, между бровей – глубокая складка.

Марина постояла над ним минуту, глядя на человека, которого любила двадцать лет.

Он хотел её спасти. Хотел защитить. Хотел сохранить её такой, какой она была.

Но она уже не была такой.

Разговор с Голосом изменил её. Видение – зелёное небо, три солнца, существо с шестью конечностями – оставило след. Незначительный, но измеримый, как сказал Голос.

Она была уже не совсем человеком.

Или – более человеком, чем когда-либо.

Она не знала.

Марина легла рядом с Даниэлем, не раздеваясь. Закрыла глаза.

Сон пришёл быстро – глубокий, без сновидений.

Или со сновидениями, которые она не запомнила.

До сбора оставалось шестьдесят часов.

Глава 4: Сорняки

Лиссабон, 58 часов до сбора

Сообщение пришло в три часа ночи.

Даниэль не спал – сидел за ноутбуком, просматривая форумы в поисках информации. Любой информации. Его глаза горели от усталости, но закрыть их он не мог. Каждый раз, когда веки опускались, он видел лицо Марины – спокойное, решительное, уже наполовину принадлежащее чему-то другому.

Она вернулась утром, после своей ночной вылазки, и легла спать рядом с ним, не объяснив, где была. Он не спрашивал. Боялся ответа.

Сообщение было анонимным, с одноразового аккаунта:

«Вы искали тех, кто помнит. Мы помним. Церковь Святого Роха, Байрру-Алту. Полночь. Придите один. Или не приходите вовсе».

Даниэль перечитал текст трижды.

Он искал – это правда. Последние двенадцать часов он провёл, копаясь в глубинах интернета, на форумах, которые обычные поисковики не индексировали. Искал тех, кто знал больше. Тех, кто мог объяснить, что происходит. Тех, кто, возможно, уже сталкивался с подобным.

Последний пункт казался безумием. Но безумие стало новой нормой.

Он посмотрел на Марину. Она спала – или притворялась, что спит. Её дыхание было ровным, лицо расслабленным. Но между бровей залегла тень, которой раньше не было.

Она что-то знает, подумал он. Что-то, чего не говорит мне.

Это было несправедливо. Он тоже не говорил ей всего. Не говорил о том, как отчаянно искал способ её спасти. Не говорил о формулах, которые набрасывал на салфетках, о протоколах ТМС, которые мог бы адаптировать.

Они любили друг друга. И лгали друг другу. Может быть, это было одно и то же.

Даниэль закрыл ноутбук, оделся и вышел в ночь.

Лиссабон в три часа ночи был городом призраков.

Комендантский час разогнал людей по домам, но город не спал – он затаился. За закрытыми ставнями горел свет, из-за дверей доносились приглушённые голоса. Люди не могли заснуть. Люди ждали.

Корабль висел в небе – тёмная масса, поглощающая звёзды. В безлунную ночь его геометрия казалась ещё более зловещей: острые углы, невозможные грани, поверхности, которые глаз отказывался воспринимать как единое целое.

Даниэль шёл по узким улочкам Байрру-Алту, стараясь держаться теней. Патрулей он не встретил – видимо, даже армия потеряла интерес к поддержанию порядка. Какой смысл в комендантском часе, когда через два дня мир изменится навсегда?

Церковь Святого Роха он нашёл без труда. Старое здание шестнадцатого века с фасадом, обманчиво простым снаружи, скрывавшим барочную роскошь внутри. Он бывал здесь раньше – туристом, много лет назад, когда Лиссабон был просто городом, а небо – просто небом.

Главные двери были заперты. Но боковой вход – узкая деревянная дверь, почти незаметная в тени контрфорса – оказался открыт.

Даниэль помедлил. Это могло быть ловушкой. Он понятия не имел, кто отправил сообщение и чего хотел. Правительство? Культисты? Безумцы?

Или те, кто действительно знал что-то важное.

Он толкнул дверь и вошёл.

Внутри было темно.

Не полностью – где-то впереди мерцал слабый свет, – но достаточно, чтобы Даниэль продвигался медленно, держась за стену. Под ногами скрипели старые половицы. Воздух пах ладаном, пылью и чем-то ещё – сыростью, идущей снизу.

Он прошёл через боковой неф, мимо исповедален с резными дверцами, мимо статуй святых, чьи лица терялись в темноте. Свет становился ярче – он исходил из-за алтаря, из двери, которую Даниэль раньше не замечал.

За дверью была лестница. Узкая, каменная, уходящая вниз.

Подвал.

Он спустился.

Помещение было большим – бывший крипт, судя по сводчатым потолкам и нишам в стенах, где когда-то стояли саркофаги. Теперь ниши пустовали, а в центре комнаты стояли складные стулья, расставленные полукругом. На одной из стен – белый экран, перед ним – старый проектор.

Людей было человек двадцать. Разного возраста, разного вида: молодая женщина в деловом костюме, пожилой мужчина в рабочем комбинезоне, подросток с крашеными волосами, пара средних лет, державшаяся за руки. Все они повернулись к Даниэлю, когда он вошёл.

И все – он видел это в их глазах – были «сорняками».

Не теми, кого Тихие считали ценными. Теми, кого оставляли.

– Профессор Коста, – голос раздался справа.

Даниэль обернулся.

Мужчина вышел из тени у дальней стены. Высокий, худощавый, с коротко стриженными седыми волосами и глубоко посаженными глазами. Возраст – около шестидесяти, но двигался он легко, как человек, привыкший к физическому труду. Или к долгим молитвам на коленях.

– Я – Томаш, – сказал мужчина. – Добро пожаловать к сорнякам.

– Вы меня знаете, – сказал Даниэль. Это не было вопросом.

– Вашу работу. Вы изучаете сознание. Измеряете то, что они измеряют. – Томаш указал вверх, на потолок, за которым висел корабль. – Разница в том, что они делают это эффективнее.

– Откуда вы знаете о моей работе?

– Я много чего знаю, профессор. Это моё проклятие. Или благословение. Я так и не решил.

Томаш подошёл к проектору, включил его. Экран засветился белым.

– Вы пришли за ответами. Я не могу обещать, что они вам понравятся. Но я могу обещать, что они – правда. Насколько правда вообще доступна людям вроде нас.

– Людям вроде нас?

– Сорнякам. Тем, кого они не считают достойными сбора. – Томаш улыбнулся, но улыбка не достигла глаз. – Вы ведь знаете свой результат, профессор? Знаете, что не прошли порог?

Даниэль кивнул. Слова застряли в горле.

– Не стыдитесь. Здесь все такие. Мы – те, кого оставят. Вопрос в том, что мы будем делать с этим знанием.

– А что можно сделать?

Томаш не ответил. Вместо этого он нажал кнопку на пульте, и на экране появилось изображение.

Гравюра. Старая, пожелтевшая, с характерным стилем восемнадцатого века.

На переднем плане – Лиссабон. Дома, церкви, корабли в гавани. Люди на улицах – крошечные фигурки, застывшие в панике.

На заднем плане – небо.

И в небе – что-то.

Не солнце, не облако. Геометрическая структура, нависающая над городом. Знакомая структура.

Даниэль подошёл ближе к экрану.

– Это…

– Первого ноября 1755 года, – сказал Томаш. – Лиссабонское землетрясение. Погибло от тридцати до пятидесяти тысяч человек. Цунами. Пожары. Самая страшная катастрофа в европейской истории.

– Я знаю. Но это… – Даниэль указал на структуру в небе.

– Официальная история говорит, что землетрясение было естественным. Тектонические плиты, разлом в Атлантике. Наука. – Томаш помолчал. – Эта гравюра была создана Мануэлем да Силва, придворным гравёром. Через неделю после землетрясения. Её уничтожили по приказу маркиза де Помбала, который руководил восстановлением города.

– Уничтожили?

– Почти. Один экземпляр сохранился в архивах инквизиции. Они всё сохраняли, на всякий случай. Я нашёл его двадцать лет назад, когда работал в Ватикане.

Даниэль молчал. Изображение на экране было невозможным – и одновременно ужасающе знакомым.

– Вы хотите сказать, что землетрясение…

– Я хочу сказать, что 1755 год был сбором. Одним из многих. – Томаш переключил слайд.

Египетские иероглифы.

Даниэль не читал по-египетски, но под изображением был перевод:

«В год тридцатый правления Рамсеса Великого пришло молчание с неба. Три дня длилось оно, и когда закончилось, лучшие из нас ушли к богам. Жрецы забыли свои молитвы. Писцы забыли свои записи. Мы не должны помнить – но я помню. Я, Небмаатра, хранитель храма Амона, пишу это в страхе и надежде. Пусть тот, кто найдёт эти слова, знает: они вернутся».

– Тринадцатый век до нашей эры, – сказал Томаш. – Найдено в гробнице, которую официальная египтология считает «аномалией». Текст не упоминается ни в одном научном журнале. Слишком неудобный.

Следующий слайд.

Китайская рукопись. Изящные иероглифы на шёлке, потемневшем от времени.

«Император У из династии Хань потерял всех мудрецов в одну ночь. Сто двадцать человек – астрономы, философы, врачи. Утром никто не помнил их имён. Только пустые комнаты и незаконченные труды. Придворные говорили о небесном гневе. Я, Сыма Цянь, записываю это, зная, что мои слова тоже будут забыты».

– Второй век до нашей эры, – прокомментировал Томаш. – Сыма Цянь – великий китайский историк. Но этого отрывка нет в официальных изданиях его «Исторических записок». Он сохранился только в частной коллекции, которую я посетил в Тайбэе.

Следующий слайд.

Берестяная грамота. Выцветшие буквы кириллицы, угловатые, древние.

«Пришли тихие. Взяли тех, кто думает глубоко. Священников, книжников, тех, кто ведает тайны. Мы не должны помнить, но я помню. Проклят ли я или благословен? Не знаю. Пишу это, чтобы кто-нибудь знал. Они вернутся. Они всегда возвращаются».

– Новгород, двенадцатый век, – сказал Томаш. – Найдена при раскопках в 1970-х. Официально – «загадочный фрагмент неизвестного происхождения». Хранится в запасниках Новгородского музея. Никогда не выставлялась.

Даниэль отступил от экрана.

– Вы хотите сказать…

– Я хочу сказать, что это не первый раз, – перебил Томаш. Его голос был ровным, но в глазах горел огонь. – Они приходят. Регулярно. Каждые десять тысяч лет, плюс-минус несколько столетий. Они сканируют. Они собирают. А потом…

Он переключил слайд.

Экран погас.

– А потом мы забываем.

В подвале повисла тишина.

Люди на стульях – сорняки, как назвал их Томаш – смотрели на Даниэля. Некоторые с надеждой, некоторые с отчаянием, некоторые с тем особым выражением, которое бывает у людей, узнавших слишком много.

– Протокол Забвения, – сказал Томаш. – Так я это называю. После каждого сбора – вторичное воздействие на оставшихся. Воспоминания не стираются полностью, это было бы слишком заметно. Они… перекодируются.

– Перекодируются?

– Встраиваются в культурную парадигму. Мозг получает сырые данные – зрительные образы, эмоциональные следы – и инструкцию интерпретировать их в рамках того, что он уже знает. Корабль в небе становится «знамением небесным». Сбор становится «вознесением праведных». Исчезновение людей становится «карой божьей» или «эпидемией» или «войной».

– Как это возможно технически?

Томаш пожал плечами.

– Я не нейробиолог, профессор. Это ваша область. Но принцип понятен: они воздействуют на системы формирования нарративов. Левая височная доля, зона Брока. Мы, люди, любим истории. Мы не можем жить без объяснений. Дайте мозгу набор фактов и намёк на историю – он достроит остальное сам.

Даниэль думал о своих исследованиях. О том, как работает память. О пластичности нейронных связей, о конфабуляции, о синдроме ложных воспоминаний.

Это было возможно. Теоретически.

– Но вы помните, – сказал он. – Все эти документы… люди, которые их писали… они помнили.

– Да. – Томаш кивнул. – Протокол работает почти идеально. Почти. Всегда есть исключения. Те, чей мозг сопротивляется перекодированию. Те, чьи воспоминания слишком сильны или слишком странны, чтобы вписаться в нарратив.

– Такие как вы?

Томаш не ответил сразу. Он подошёл к одной из пустых ниш в стене, провёл пальцами по камню.

– Мой дед, – сказал он наконец, – был странным человеком. Он родился в 1910 году, пережил две мировые войны, революцию, диктатуру. Он видел много ужасов. Но ужасы, о которых он рассказывал перед смертью… они не вписывались ни в какую историю.

– Что он рассказывал?

– Сны. Он называл их снами, потому что не знал другого слова. Сны о небе, которое молчит. О людях, которые исчезают ночью и никогда не возвращаются. О том, как утром все забывают их имена. – Томаш повернулся к Даниэлю. – Он думал, что сходит с ума. Я тоже так думал. Пока не нашёл эти документы.

– Когда вы их нашли?

– Двадцать лет назад. Я тогда работал в Ватикане, в архиве. Официально – изучал историю инквизиции. Неофициально… – Он усмехнулся. – Искал доказательства того, что мой дед не был безумцем. Нашёл гораздо больше, чем ожидал.

Даниэль посмотрел на экран, теперь тёмный.

– И вы хранили это всё двадцать лет? Почему не обнародовали?

– А вы бы поверили? – Томаш поднял бровь. – До вчерашнего дня? До того, как корабль повис над Европой?

Даниэль молчал. Ответ был очевиден.

– Я ждал, – продолжил Томаш. – Знал, что они вернутся. Вопрос был только когда. И вот – они здесь. И теперь мои «безумные теории» стали единственным объяснением, которое имеет смысл.

Один из людей на стульях – молодой мужчина с усталым лицом – поднял руку.

– Отец Томаш…

– Я больше не священник, – перебил Томаш мягко. – Оставил сан пятнадцать лет назад.

– Простите. Томаш. Вы сказали, что они приходят каждые десять тысяч лет. Но землетрясение в Лиссабоне было меньше трёхсот лет назад. Как это сочетается?

– Хороший вопрос. – Томаш вернулся к проектору, включил новый слайд.

Карта мира. Точки, разбросанные по континентам, каждая с датой.

– Основной цикл – около десяти тысяч лет. Но это глобальный сбор. Между большими сборами бывают… локальные. Меньшего масштаба. Они забирают не всех, кто прошёл порог, а только тех, кто находится в определённом регионе.

Даниэль изучал карту. Точки в Египте, Китае, Греции, Индии, Мезоамерике, Европе. Даты – от нескольких тысяч лет до нескольких столетий назад.

– 1755 год – это был локальный сбор?

– Судя по всему, да. Только Европа. Землетрясение – это было прикрытие для Протокола Забвения. Массовая травма упрощает перекодирование воспоминаний.

– А сейчас?

Томаш выключил проектор.

– Сейчас – глобальный. Впервые за десять тысяч лет. Вся планета. Все, кто прошёл порог.

В подвале стало ещё тише. Даниэль слышал, как бьётся собственное сердце.

– Сколько? – спросил кто-то из темноты. – Сколько людей они заберут?

– Я не знаю точных цифр, – ответил Томаш. – Но если судить по историческим записям… от пятнадцати до сорока процентов взрослого населения. В зависимости от культуры, генетики, других факторов.

Сорок процентов. Три миллиарда человек.

У Даниэля закружилась голова.

– Почему вы называете нас сорняками? – спросила женщина в деловом костюме. Её голос был ровным, но руки дрожали.

Томаш повернулся к ней.

– Потому что так они нас видят. Или не видят – точнее сказать. Для них есть три категории. «Урожай» – те, кого собирают. «Семена» – те, кто может стать урожаем в следующем цикле. И «сорняки» – те, кто не представляет интереса.

– Это унизительно.

– Это правда. А правда часто унизительна. – Томаш подошёл к женщине, положил руку ей на плечо. – Но у правды есть и другая сторона. Сорняки – это те, кого оставляют. А тех, кого оставляют, не трогают.

– Нас не заберут?

– Нет. Мы им не нужны. Наши сознания недостаточно… – он поискал слово, – …интересны для них.

Даниэль вспомнил разговор с Мариной. Её слова: «Я прошла порог. Ты – нет».

– Моя жена, – сказал он. – Она – урожай.

Томаш посмотрел на него. В его глазах – понимание и сочувствие.

– Мне жаль.

– Мне не нужно сочувствие. Мне нужен способ её защитить.

Пауза. Долгая, тяжёлая.

– Вы думаете, что это возможно? – спросил Томаш.

– Я думаю, что должен попытаться.

Томаш кивнул медленно, как будто что-то решал для себя.

– Идёмте со мной. Есть кое-что, что вам стоит увидеть.

Они прошли через боковую дверь в ещё одно помещение – меньше, теснее, заставленное стеллажами с папками и коробками. Архив. Личный архив Томаша, собранный за двадцать лет.

– Здесь – всё, что я нашёл, – сказал он, зажигая лампу. – Документы, свидетельства, анализы. Большая часть – на бумаге, потому что цифровые файлы слишком легко уничтожить.

Даниэль смотрел на полки. Сотни папок, тысячи страниц.

– Двадцать лет работы, – пробормотал он.

– Двадцать лет одержимости. – Томаш усмехнулся. – Моя бывшая жена сказала, что я выбрал мёртвых вместо живых. Возможно, она была права.

Он подошёл к одному из стеллажей, вытащил папку с красной маркировкой.

– Вот. Это может вас заинтересовать.

Даниэль открыл папку.

Внутри – рукописные заметки, ксерокопии старых текстов, фотографии. И в центре – диаграмма, нарисованная от руки. Схема человеческого мозга с отмеченными зонами.

– Что это?

– Записи человека, который пытался сделать то же, что и вы. Спасти кого-то от сбора.

Даниэль листал страницы.

Почерк был старомодным, с завитушками и росчерками. Язык – португальский, но архаичный, с орфографией прошлых веков.

– Когда это написано?

– 1750-е годы. Автор – врач по имени Жуан Алвеш де Кошта. Он практиковал в Лиссабоне за несколько лет до землетрясения.

– За несколько лет до сбора.

– Да. И, судя по его записям, он знал, что сбор приближается.

Даниэль остановился на странице с диаграммой мозга.

«Если источник осознания находится в определённых областях cerebrum, возможно ли подавить активность этих областей, не убивая субъекта? Опиум притупляет чувства, но не избирательно. Электрический ток слишком груб. Возможно, магнетизм…»

– Он пытался разработать защиту, – сказал Даниэль. – В восемнадцатом веке. С технологиями того времени.

– Да. И, насколько я могу судить, он потерпел неудачу. Его жена – та, кого он пытался защитить – была собрана вместе с остальными. – Томаш помолчал. – Сам он пережил сбор и Протокол. Но не забыл. Эти записи – всё, что от него осталось.

Даниэль перевернул страницу.

«Я потерял её. Потерял всё. Но я не забуду. Пусть они стирают память – я буду писать. Пусть они перекодируют воспоминания – я буду сопротивляться. Они вернутся. Они всегда возвращаются. И когда вернутся – пусть кто-нибудь будет готов».

– Он писал это для нас, – сказал Даниэль тихо. – Для тех, кто придёт после.

– Да. Как и авторы всех остальных документов. Они знали, что Протокол работает. Знали, что большинство забудет. Но надеялись, что кто-то найдёт их слова.

– И вы нашли.

– Я нашёл.

Они вернулись в главный зал.

Люди на стульях смотрели на них – с надеждой, которая была почти физически ощутима.

– Что мы можем сделать? – спросил молодой человек с усталым лицом. – Как нам сопротивляться?

Томаш встал перед ними, заложив руки за спину. В тусклом свете его фигура казалась почти монументальной – как статуя святого в нише, только живая.

– Сопротивление, – повторил он. – Хороший вопрос. Я думал об этом двадцать лет.

Он начал ходить – медленно, размеренно, как священник перед паствой.

– Мы не можем победить их в прямом столкновении. Это очевидно. Их технологии превосходят наши настолько, насколько наши превосходят технологии муравьёв. Они могут стереть нашу память, изменить наше восприятие, забрать наших близких – и мы ничего не сможем сделать.

– Тогда зачем мы здесь? – спросила женщина в деловом костюме. В её голосе – горечь.

– Затем, что есть другой вид сопротивления. – Томаш остановился. – Мы не можем победить их. Но мы можем помнить. Можем передавать знание. Можем не позволить Протоколу стереть правду полностью.

– И что это даст?

– Может быть, ничего. А может быть – всё. – Он повернулся к Даниэлю. – Профессор, вы изучаете сознание. Скажите мне: почему люди забывают?

Даниэль задумался.

– Забывание – естественный процесс. Мозг не может хранить всё. Он отсеивает то, что считает неважным. И он склонен переписывать воспоминания, чтобы они соответствовали текущей картине мира.

– Именно. Мозг хочет забыть то, что не вписывается в его понимание реальности. Это – защитный механизм. Когнитивный диссонанс слишком болезнен, чтобы его терпеть постоянно. – Томаш поднял палец. – И вот здесь – ключ. Протокол работает не потому, что они всемогущи. Протокол работает, потому что мы хотим забыть.

Даниэль нахмурился.

– Что вы имеете в виду?

– Подумайте. Они могли бы стереть наши воспоминания полностью. Но это было бы заметно – миллиарды людей с амнезией привлекли бы внимание. Вместо этого они делают нечто более тонкое: дают мозгу возможность самому себя обмануть. Предоставляют альтернативное объяснение – более комфортное, более привычное – и мозг с радостью его принимает.

– Потому что правда слишком страшна.