Запретная страсть: соблазнить, чтобы уничтожить

Я чувствовала, как дрожат мои руки, жажда крови стала просто невыносимой. Хотелось сорваться с места и бежать, искать его, чтобы выцарапать ему глаза. Но я застыла, словно парализованная, не в силах пошевелиться.

– Но как, как отец узнал об этом? Как? – прошептала я, больше самой себе, чем Кате.

В голове лихорадочно заметались мысли. Отец… как он мог узнать? Он же дальше рюмки и старого телевизора ничего не видит. Неужели… Неужели кто-то из знакомых, таких же опустившихся алкашей, как и он сам, услышал этот мерзкий слух и поспешил ему донести, чтобы позлорадствовать? Чтобы, ткнув носом в грязь, показать, что не только они катится на дно? Или… или это всё-таки школа? Учителя? Может, кто-то из них решил, что мой отец должен знать, во что я "вырядилась"? Учителя тоже разные бывают, некоторые обожают влезать в чужую жизнь, под предлогом "заботы".

И тут меня осенило, как молнией ударило. Вспомнила вчерашнюю сцену в магазине. Когда та противная продавщица смотрела на меня с презрением, когда я пыталась купить продукты в долг. Может, она тоже слышала эти слухи, и решила, что у меня теперь "лёгкие" деньги есть, вот и отказала, надеясь, что я пересплю с кем-то и принесу ей деньги? Да, точно! Она наверняка знала! А потом, когда отец пришел за мной… Она наверняка ему и рассказала! Подлила масла в огонь!

Я со злостью вытерла слёзы со щёк. Мне было противно, тошно и страшно. Страшно от того, как быстро люди готовы поверить в грязные сплетни, как легко они готовы растоптать чужую жизнь. Страшно от того, что мой собственный отец, вместо того, чтобы защитить меня, поверил в эту чушь.

– Кать, прости… – прошептала я, чувствуя, как голос дрожит. – Я не могу никуда пойти. Не сегодня. Я просто… я не знаю, что мне делать.

– Я понимаю, Ева. – Катя говорила тихо и участливо. – Не переживай. Мы что-нибудь придумаем. Может, завтра встретимся? Просто погуляем?

– Не знаю… – я чувствовала себя раздавленной.

– Хорошо, позвоню тебе завтра. – Катя помолчала немного. – Ева, не переживай так сильно. Всё наладится. Я верю в тебя.

– Спасибо, – пробормотала я, зная, что эти слова звучат жалко и неискренне.

Я не верила ни во что. Ни в себя, ни в будущее, ни в то, что всё может наладиться.

Я положила трубку, и снова уткнулась лицом в подушку. На этот раз я не кричала. Я просто тихо плакала, чувствуя себя совершенно одинокой и беспомощной в этом жестоком, несправедливом мире. Я вдруг вспомнила слова Адама из открытки: «Думай о будущем». Смешно. Какое будущее может быть у девушки, которую считают шлюхой? Какое будущее может быть у девочки, живущей в нищете, с пьющим отцом и сломленной матерью? Какое будущее может быть у меня?

Я вскочила с кровати, как будто меня ударили током, и, как безумная, принялась подбирать острые осколки фарфоровой балерины. Каждый кусочек впивался в мои пальцы, но я не обращала внимания, чувствуя какое-то болезненное удовлетворение.

Вдруг один, самый острый, глубоко полоснул палец. Кровь моментально выступила, алая, густая, стекая по руке, капая на пол. И в этот момент, как ни странно, я почувствовала… облегчение. Это странное, противоестественное чувство, словно физическая боль немного притупила ту, что разрывала меня изнутри. Может… если причинить себе боль, станет чуточку легче? Эта мысль промелькнула в голове, пугая своей мрачной привлекательностью.

От этих ужасных размышлений меня вырвал настойчивый стук в дверь. Я замерла, прислушиваясь. Не ответила. Не хотела никого сейчас видеть, ни с кем разговаривать. Хотела просто исчезнуть, раствориться в темноте. Но мои желания никого не волновали. Дверь скрипнула, и в комнату, как всегда, вошли без моего разрешения.

На пороге стояла мама. Она выглядела жалко, какой-то поникшей, измученной. Я подняла на неё глаза, и меня пронзила волна жалости и… презрения. Не хотела бы я выглядеть такой несчастной в её возрасте. Никогда. Я вырвусь из этого ада, даже если мне придется рвать кому-то глотки. Мне всё равно. Я буду рвать, и мне плевать на последствия. Главное – выжить.

Мать неуверенно присела на край кровати, её взгляд упал на мою руку, на алую струйку крови, бегущую по запястью. Она замешкалась, в глазах мелькнул испуг, и… страх за моё психологическое состояние.

– Ева… рука… давай промоем рану? – пролепетала она, робко протягивая руку.

Я испепелила её взглядом. Вся жалость, что я только что испытывала, мгновенно испарилась. Словно очнувшись от наваждения, я осознала, что стою перед ещё одним человеком, который допустил то, что сейчас со мной происходит.

Вместо ответа я просто поднесла окровавленный палец ко рту и, не отрывая взгляда от матери, сглотнула подступающую кровь. Металлической вкус растёкся по языку.

Мать отшатнулась, в её глазах читался ужас. Она замялась, как будто пыталась подобрать нужные слова, и начала оправдываться за отца, как всегда.

– Ева… ты не злись на отца… он… он просто…

– Просто что? – перебила я, сжимая кулаки. – Просто алкаш, который верит грязным сплетням?

Она вздрогнула, как от удара.

– Он просто… он беспокоится за тебя…

– Беспокоится? – ядовито усмехнулась я. – Да он меня никогда не видел!

– Завтра… мы поедем все вместе в школу, – продолжала она, словно не слыша моих слов. – Узнаем о твоей успеваемости, и… обо всём остальном.

Я скривилась. Это было так лицемерно. Они вдруг вспомнили, что у них есть дочь, о которой нужно заботиться?

– Валяйте, езжайте… – с презрением процедила я. – Мне нечего скрывать.

Мать вздохнула, опустив голову.

– Ева, ну что ты так? Всё хорошо… Ты не волнуйся, всё образуется.

– Это всё? – холодно спросила я.

Она подняла на меня взгляд, полные слёз.

– Не говори так со мной…

Я сжала зубы. Мне было противно от самой себя, от этого театра, от этой жалкой попытки притвориться нормальной семьёй.

– Прости, – скрепя сердце проговорила я. – Просто… сегодня действительно сложный день.

Мать подошла ко мне, нежно коснулась моего лица, поцеловала в лоб.

– Спокойной ночи, доченька.

Она на мгновение задержалась, подняла мой подбородок, заглянула в глаза.

– Твоё будущее ещё впереди, Ева. Ты красивая, умная и способная девочка. Не нужно так расстраиваться.

Она развернулась и, закрыв за собой дверь, оставила меня в одиночестве.

Я снова упала на кровать, уставившись в потолок. Её слова звучали как пустой звук. Какое будущее? С разбитой вдребезги репутацией, с пьющим отцом и сломленной матерью? Какое будущее может быть у меня? В голове остался лишь один вопрос: как выжить?

Если вам нравится история, буду очень благодарен за пару тёплых слов в отзыве — это вдохновляет на дальнейшую работу!

Глава 4. Ева

Я проснулась измученная, будто меня били всю ночь, или я разгружала десятитонку в «Пятёрочке». В голове проскользнула саркастическая мысль.

«Если я буду так дальше жить, то разгружать товары в «Пятёрочке» станет для меня реальностью».

Кое-как встала с кровати, стараясь не думать ни о чём. Проснулась раньше обычного и пошла в душ. Когда я вымылась дочиста, то почувствовала облегчение.

Подойдя к зеркалу, я увидела просто серую мышь, то есть, меня. Светлые, длинные волосы облепляли измученное лицо, серые глаза… В голове вспылили воспоминания того, как дядя Адам называл меня "мышкой".

– Мышка… да, блять, я мышка… чёртова серая мышь, ненавижу тебя… ненавижу, Адам! – прошептала я самой себе и с яростью посмотрела на себя в зеркало.

Мои серые глаза вспыхнули, и я увидела там настоящий холод. От самой себя у меня побежали мурашки по коже. Прекрасно, ненависть, это было то, что нужно, то, что питало меня, давало мне силы. Ненависть к Лёше, к его папаше-депутату, ко всем этим самодовольным ублюдкам, уверенным в своей власти и безнаказанности. Ненависть к отцу, за его слабость и пьянство. Ненависть даже к матери, за её вечное смирение и отсутствие сил, чтобы что-то изменить. И да, ненависть к Адаму, за его фальшивое участие, за его лицемерные слова поддержки, за то, как он вычеркнул меня из собственной жизни, будто меня там и не было.

Я вытерла запотевшее зеркало и снова взглянула на своё отражение. Больше никакой серой мышки. Сегодня родится кто-то новый. Кто-то, кто не позволит себя топтать. Кто-то, кто даст сдачи. Кто-то, кто будет бороться.

Я с грохотом пронеслась по квартире, замечая на себе удивлённые взгляды родителей. Да плевать, плевать мне на всё! С силой хлопнула дверью своей комнаты и стала рыться в вещах. Мне нужен был наряд, который бы говорил сам за себя. Что-то вызывающее, дерзкое, чтобы соответствовать образу, который мне так щедро навесили. "Шлюха"… Сука, они все увидят, как эта "шлюха" наступит на их глотки.

На дне шкафа я обнаружила старую кожаную куртку, которую выпросила у матери лет пять назад. Она была мне велика, но сейчас сидела идеально. Под куртку я нашла короткое, обтягивающее платье, которое никогда не надевала – слишком вульгарное, слишком откровенное. Сегодня – самое то. Дополнила образ грубыми ботинками на толстой подошве и ярким макияжем. Подвела глаза чёрным карандашом, густо накрасила губы алой помадой. В зеркале на меня смотрела незнакомка – дерзкая, самоуверенная, готовая к бою.

В таком виде я направилась на кухню. Отец уже сидел там, похмельный и злой, как обычно. Его красные глаза с подозрением изучали меня, когда я вошла. Мать стояла у плиты, бледная и встревоженная.

Реакция последовала незамедлительно.

– Ты куда это вырядилась? – прорычал отец, с трудом фокусируя на мне взгляд. – Ты что, совсем с ума сошла?

Мать всплеснула руками.

– Евочка, зачем ты так? Ты же у меня хорошая девочка, умница. Что ты творишь?

Я злорадно усмехнулась. Именно этого я и добивалась. Пусть смотрят, пусть судят.

Отец, кажется, окончательно проснулся. Его лицо покраснело, он вскочил со стула, готовый сорваться в очередной приступ ярости.

– Я тебе сейчас покажу, куда ты вырядилась! Я тебя…

Но потом он осекся, словно внезапно потерял интерес. В его глазах появилось какое-то странное выражение – смесь разочарования и… подтверждения. Он махнул рукой.

– А, ну да… Теперь понятно… Слухи, значит, не врали.

Усмешка стала ещё шире. Пусть верит. Пускай. Да – шлюха. Буду для них не просто шлюхой, а самим дьяволом.

Я открыла холодильник, достала оттуда кусок сыра и колбасы и принялась с аппетитом жевать, глядя прямо отцу в глаза.

– Вы же поверили слухам, – проговорила я, не отрываясь от еды. – Так чего теперь удивляетесь? Нужно соответствовать образу.

Отец нахмурился, его брови сошлись на переносице.

– Если так и есть, – процедил он сквозь зубы, – ты будешь наказана. И всё лето просидишь дома.

Я с ледяным спокойствием посмотрела на него.

– Пожалуйста, – проговорила я, отчётливо выговаривая каждое слово. – Как вы можете наказать меня ещё больше, чем жизнь с вами?

– Видишь, кого мы воспитали? Видишь? – отец повернулся к матери, причитая.

«Конечно, воспитали вы демона, и не просто воспитали, вы все меня бросили, это результат вашего полного пофигизма!» – подумала я, пережевывая колбасу с сыром, демонстративно причмокивая.

– Она просто подросток, Коля, шестнадцать лет, вспомни какими мы были! Это пройдёт, – сказала мама.

«А как же? Конечно, пройдёт, когда я вырвусь из этой клоаки на свободу, тогда, может быть, пройдёт.» – с досадой подумала я.

Дожевав колбасу, я с нетерпением ожидала их в коридоре, ждала, когда они оденутся, когда соберутся, когда отец соберёт своё хмельное лицо до кучи.

Нервно теребила телефон в руках и перекладывала рюкзак с одного плеча на другое. Как же они меня бесят! Все до одного. И чем дольше тянется это утро, тем сильнее горит внутри меня этот огонь ненависти. И он обязательно вырвется наружу. Испепелит их всех, к чертям собачьим. Я не буду больше серой мышью. Я стану ураганом.

Вышли они, наконец, одевшись, и я встретила их кривой усмешкой.

– Давай, двигай булками, и к машине, бегом!

Я вспыхнула от такого пренебрежительного тона, но не стала спорить, а молча пролетела с пятого этажа нашей старой панельки на первый. Совершенно не дожидаясь их.

Когда я выскочила на улицу, остановилась, вдыхая свежий майский воздух. На улице пели птицы, природа цвела, оживала, резко контрастируя с холодом, и пылающей злобой у меня внутри.

Когда родители спустились, я подошла к нашей старенькой "Ладе".

Отец открыл дверь и буркнул:

– Особое приглашение нужно?

Я ничего не ответила и пролезла внутрь. Захотелось кричать, орать, даже ударить его, но я сдержала гнев. Не буду я показывать свою слабость.

Наконец, они оба умостились в машину.

Мама, вся какая-то съёжившаяся, робко посмотрела на меня и попыталась улыбнуться.

– Евочка, ну чего ты такая хмурая? Посмотри, какая погода хорошая! Наверняка, у тебя сегодня будет отличный день!

Я лишь отвернулась к окну, не желая демонстрировать притворную радость. Какая хорошая погода, о чём она говорит? Моя жизнь катится в тартарары, а она про погоду. Хотелось заорать ей в лицо, чтобы она проснулась, сняла свои розовые очки и увидела реальность. Но я промолчала. Молчание – моя новая броня.

Отец завёл машину, и мы тронулись с места. Душный салон "Лады" наполнился привычным запахом старого бензина и дешёвого табака. В голове пульсировало одно: как же я ненавижу это место, эту машину, этих людей. Казалось, будто меня заживо похоронили в этой убогой жизни.

Мама, всю дорогу до школы, пыталась завести разговор. Сначала о погоде, потом, как бы невзначай, о школе. О том, какие предметы я собираюсь сдавать на выпускных экзаменах, куда хочу поступать. Я чувствовала её тревогу, её отчаянное желание вернуть всё на круги своя, к той Евочке, которая была «умницей и хорошей девочкой».

Но мне было плевать. Плевать на экзамены, на будущее, на её надежды. Я смотрела в окно, на проплывающие мимо серые дома, на редкие деревья, ещё не успевшие одеться в зелень. В ушах стоял звон, в голове – пустота. Мне хотелось только одного – чтобы они замолчали, чтобы оставили меня в покое.

– Может, на юриста? – робко предложила мама, словно боялась спугнуть меня резким словом. – У тебя всегда хорошо получалось убеждать людей. И потом, это такая престижная профессия…

Я не ответила. Просто отвернулась дальше к окну, демонстрируя полное отсутствие интереса к разговору. Юрист. Престижная профессия. Как же это всё неважно, как всё это далеко от того, что сейчас клокочет у меня внутри.

Отец, молчавший до этого, вдруг хмыкнул:

– Юрист? Да с её-то репутацией её дальше подворотни никто не пустит!

Мама укоризненно посмотрела на него:

– Коля, ну зачем ты так? Не говори глупости.

Я едва заметно усмехнулась. Спасибо, папаша, что напомнил мне, кто я теперь в глазах окружающих. Шлюха. Идеальный кандидат в юристы.

Тишину нарушил резкий визг тормозов. Я даже не успела испугаться, не успела ничего понять. Только заметила краем глаза, как навстречу нам летит огромная, блестящая машина.

Мир перевернулся. Время замедлилось. Я увидела, как смялся капот нашей "Лады", как лобовое стекло покрылось паутиной трещин. Как в нос ударил тошнотворный, металлический запах крови.

Перед глазами возникло какое-то месиво из металла, осколков стекла и… красного. Много красного. Брызги крови полетели на мою куртку, на лицо, забились в волосы. Я смотрела в оцепенении, как алая жидкость, словно краска, заливает всё вокруг.

А потом был удар. Сильный, оглушительный удар, который пронзил всё моё тело. Я почувствовала, как меня швырнуло вперёд, как ремень безопасности врезался в грудь. В глазах потемнело, в голове зазвенело. Последнее, что я увидела, перед тем, как потерять сознание, – это лица родителей. Искажённые ужасом, залитые кровью. Передние сиденья превратились в груду искорёженного металла. И алые брызги, повсюду алые брызги.

Глава 5. Ева

В нос ударил резкий запах медикаментов, едкой хлорки, всего того, что, казалось, пропитало воздух. Даже сквозь вату в голове, сквозь пелену неясности, этот запах пробивался, раздражая и вызывая тошноту. Веки были словно свинцовые, не слушались меня. Я лежала, не открывая глаз, и слушала. Слушала, как пищат какие-то датчики, мерно, монотонно, как тикают часы, отсчитывая секунды моей… чего? Жизни? Муки?

В голове проносились обрывки недавних событий. День рождения, пьяный угар отца, унизительное поздравление дяди, ссора с родителями, их вечное недовольство, их обвинения. Унизительная поездка в школу, чтобы… чтобы что? Чтобы подтвердить или опровергнуть грязные слухи о том, что я шлюха?

Мы не доехали до школы.

А потом… потом удар. Оглушительный, всепоглощающий. И кровь. Много крови.

Резко распахнула глаза. Сухой воздух обжёг слизистую. Передо мной склонились лица. Размытые, неясные, как будто смотрела сквозь толстое стекло. Врачи? Медсестры? Какие-то ещё люди в белых халатах… Они что-то спрашивали. Видела, как двигаются их губы, как хмурятся брови. Видела беспокойство в их глазах. А я… я ничего не понимала. В ушах стоял гул, словно внутри меня работала какая-то адская машина. Звуки доходили как сквозь толщу воды.

С трудом подняла руку. Холодные, липкие датчики приклеились к коже.

Мелькнула мысль:

«Что это? Зачем они здесь?».

Повернула голову. Палата. Белые стены, тусклый свет, капельница, свисающая с металлической стойки. В окно еле пробивались солнечные лучи, размытые и слабые.

Врачи продолжали щёлкать перед моим лицом какими-то инструментами. Имитация проверки зрения? Да плевать! Пусть щёлкают, пусть светят, пусть тычут. Всё внимание было сосредоточено на одном – понять, что произошло.

Неужели… авария?

И тут, как вспышка, в памяти возникла картина. Месиво из металла, искорёженная "Лада", лица родителей… залитые кровью. Волна ужаса окатила меня с головой. Мама… папа… Где они? Живы ли?

Попыталась что-то сказать, спросить. Но изо рта вырвался лишь хрип. Горло пересохло, язык не слушался. Лица врачей стали ещё более обеспокоенными. Они зашептали что-то друг другу, жестикулируя и поглядывая на меня.

Я снова перевела взгляд на свою руку. Датчики, трубки, капельница… Я – словно сломанная кукла, подключённая к аппаратам, чтобы хоть как-то поддерживать жизнь. Но что насчёт моих родителей? Что насчёт того, кто виноват в этой аварии? И почему этот запах хлорки, этот больничный холод, проникают мне под кожу, парализуя волю?

Я должна узнать. Я должна вспомнить. Я должна выжить.

Я закрыла глаза, чувствуя, как пульс пульсирует в висках, как дыхание постепенно приходит в норму. Сейчас все мои недавние проблемы, ссоры и обиды казались такими мелкими, такими ничтожными перед лицом того, что со мной случилось. Открыв глаза, я сфокусировала взгляд на лицах врачей, и наконец… смысл их слов начал доходить до меня.

– Как вы себя чувствуете? – спросил один из них, наклоняясь ближе.

Я попыталась ответить, и из моего горла вырвался лишь хрип. Я прокашлялась, с трудом прочищая горло.

– Вроде бы… нормально, – проговорила я, чувствуя, как саднит в груди. – Только… такое чувство, что я… сломана.

Врач слегка наклонил голову, его взгляд смягчился.

– Вам повезло, – сказал он, и в его голосе прозвучало искреннее сочувствие. – Вы отделались относительно легко. Сотрясение мозга, несколько ушибов… Но, по большому счёту, вы практически не пострадали.

Его слова казались нереальными. "Легко"? "Не пострадали"? А как же остальное?

Я смотрела на него, пытаясь собраться с мыслями. Но в голове была лишь каша, обрывки воспоминаний.

– А мои… родители? – выдохнула я, с трудом выговаривая слова. – Как они?

Врач замер. Его взгляд метнулся в сторону, словно он искал, куда спрятаться. Он откашлялся, избегая смотреть мне в глаза.

– Они… – он запнулся, подбирая слова. – Они были в реанимации…

Я почувствовала, как по спине пробежал холодок.

– И… – подтолкнула я его, замирая от ужаса.

Он снова отвёл взгляд. В палате повисла тягостная тишина.

– Их не удалось спасти, – проговорил он тихо, едва слышно. – Они… они умерли сегодня утром.

На мгновение меня парализовало. Я не могла пошевелиться, не могла дышать. Слова врача не хотели складываться в единое целое, отказывались обретать смысл.

Я с трудом прочистила горло.

– Это… это какая-то очень не весёлая шутка, – проговорила я дрожащим голосом. – Так шутить нельзя.

Глаза наполнились слезами, предательски размывая все образы вокруг.

Врач покачал головой, и его лицо стало ещё более скорбным.

– Боюсь, это не шутка, – сказал он. – Мы бы никогда не стали шутить подобным образом.

Мир рухнул. Раскололся на тысячи осколков, и каждый из них вонзился в моё сердце. «Умерли». Это слово звучало как приговор, как погребальный колокол, от которого некуда бежать. Мама… Папа… Нет, этого не может быть. Это какая-то чудовищная ошибка, злая шутка.

Я попыталась сесть, сорвать эти проклятые датчики, доказать им, что они лгут. Но тело не слушалось, пронзила острая боль в висках, комната закружилась.

– Нет! Нет! Это неправда! – пыталась закричать я, но из горла вырвался лишь сдавленный хрип.

Я дёрнулась, пытаясь высвободиться от капельницы, от этих трубок, что привязывали меня к кровати. Сорвать их, вырвать с корнем! Может, тогда этот кошмар закончится?

– Вы лжёте! Вы все лжёте! – теперь это был уже не просто крик, а истошный вой, полный моей боли и отчаяния.

Я плевалась проклятиями, словами, которые никогда бы не сорвались с моих губ в нормальной жизни. Но сейчас я была ненормальной. Обезумевшей от горя.

Всё вокруг плыло, звуки доносились словно из другого мира. Я видела их лица, испуганные и обеспокоенные. Слышала обрывки фраз.

«Срочно успокоительное…»

«…вколоть снотворное…»

Пелена. Вязкая, липкая пелена окутывала разум. Я больше ничего не соображала. Только боль. Невыносимая, всепоглощающая. Мне хотелось причинить кому-то вред. Им? Себе? Неважно. Главное – прекратить эту муку.

Я впилась ногтями в свою кожу на руках. Рвала её, царапала до крови. Хотелось почувствовать физическую боль, заглушить душевную. Но тщетно. Эта боль была ничем по сравнению с тем, что творилось внутри.

Острая игла. Укол. Всё померкло. Я чувствовала, как сознание ускользает, как тьма подступает со всех сторон. Но даже в этой тьме, в самом её центре, пульсировала одна мысль: «Они мертвы. Мама и папа мертвы».

Дальше – лишь пустота. Тишина. Небытие. Измученное тело обмякло на больничной койке, разум погрузился в глубокий, искусственный сон. Но даже во сне, наверное, я продолжала кричать. Кричать от боли, от потери, от ужаса.

Я медленно открыла глаза. Мысли путались, в пелене от странного, болезненного сна я не могла понять, где я. Дома? Но когда я распахнула глаза шире, сразу стало ясно: это не мой дом. Больница. Белые стены, резкий запах лекарств, писк приборов…

В голову ворвались обрывки воспоминаний: авария, родители погибли сегодня утром, а я… осталась жива. Сердце сжалось от невыносимой боли. Я всхлипнула, чувствуя, как горячие слёзы катятся по щекам, обжигая кожу.

– Тише, тише, – услышала я тихий голос врача, который будто из ниоткуда появился рядом. Он наклонился ко мне, его лицо выражало сочувствие, но в глазах читалась усталость.

«Наверное, привык видеть такое», – промелькнула циничная мысль.

– Мне очень жаль, Ева, – произнёс он мягко, но слова его звучали как приговор. – Я понимаю, что сейчас тебе очень тяжело. Поверьте, мы сделали всё возможное…

«Всё возможное? А их это вернуло?»

Хотелось закричать, обрушить на него весь свой гнев, но я лишь молча смотрела на него затуманенным взглядом.

– Вы не виноваты, Ева. Это был несчастный случай, – продолжил он, словно читал мои мысли. – Никто не мог этого предвидеть.