Боги и демоны семьи Эренбург

Он читал всю ночь. Читал о том, как прадед, потеряв в войне всю семью, нашел силы начать всё сначала. Как выживал в Сибири, как верил, что где-то далеко есть земля, где его внуки будут жить в безопасности. И как эта вера согревала его в самые холодные ночи.

* * *

Утром Соломон вышел во двор. Было раннее утро, и воздух был прозрачным и свежим. Он поднял лицо к солнцу, чувствуя его тепло на щеках. И вдруг понял: он не просто выжил. Он должен был выжить. Чтобы помнить. Чтобы передать эту память дальше – как передали ему.

Он вернулся в дом, взял чистый лист бумаги и начал писать. Сначала медленно, с трудом подбирая слова. Потом всё быстрее. Он писал о светофоре в темноте. О девочках-солдатках на наблюдательном пункте. О дедушкиных руках, горячих, как пустынный камень. О прадедовой вере, дошедшей до него через время и пространство.

Это было начало. Первый шаг в новую жизнь – жизнь, в которой будут не только раны войны, но и тихая сила памяти. Сила, которая всегда была в его крови – кашгарская стойкость, сургутская выдержка и израильская пряность, смешавшиеся в единое целое в этом странном, жестоком и прекрасном плавильном котле, имя которому – жизнь.

***

Соломон писал, почти не отрываясь. Сначала это были обрывочные воспоминания, сны наяву, диалоги с погибшими. Он выкладывал их в блог, который вёл анонимно, под ником «Слепой часовой». Писал о запахе пыли после взрыва, сладковато-медицинском и горьком одновременно. О том, как девушка-«тацпитанит» в наушниках, не отрывая взгляда от монитора, одной рукой наводила камеру на подозрительное движение, а другой сжимала амулет – крошечную фигурку слона, привезённую матерью из Таиланда. О дедушке Моисее, который, глядя на вечерние новости, вдруг говорил на чистом, почти забытом идише: «*Es iz shver tsu zayn a yid*» – «Трудно быть евреем». А потом добавлял по-русски, уже Соломону: «Но быть человеком – ещё труднее. Это ты теперь знаешь».

Блог заметили. Сначала израильские литературные критики, уставшие от пафосных мемуаров генералов, увидели в этих обрывистых, лишённых патетики зарисовках новую, надломленную правду своего поколения. Потом пришло письмо из Италии.

Конверт был из плотной, желтоватой бумаги, с тиснёным гербом. Адрес был выведен изящным, старомодным почерком. Соломон долго вертел его в руках, удивляясь собственному волнению. Внутри лежало письмо на итальянском и, аккуратно подклеенный, перевод на иврит, сделанный, судя по всему, вручную.

«Дорогой господин Эренбург,

Меня зовут Донателла Сабатини. Я пишу Вам из Радикондоли, маленького городка в Тоскане, который сидит на холме, как упрямый старик, и не хочет умирать, хотя смерть давно уже ходит вокруг да около…»

Она писала, что прочла его рассказы в одном миланском литературном журнале. Её поразила не столько война, сколько тишина после неё. Та тишина, что сквозит между строк. Тишина, в которой слышно, как растёт трава на заброшенных полях. Эту тишину, писала Донателла, она знает очень хорошо.

Она описывала свой город: узкие улочки, где эхо шагов живёт дольше людей. Площадь с фонтаном, в котором давно не течёт вода. Древние оливковые рощи, где деревья, помнящие ещё Медичи, сбрасывают драгоценные плоды на землю, потому что собирать их некому. Молодёжь рвётся в Рим, Милан, Флоренцию. Остаются старики, чей взгляд устремлён не в будущее, а в прошлое, которое с каждым годом становится яснее и реальнее настоящего.

«Я организовала "Общество друзей Радикондоли", – продолжала она. – Наш безумный мэр (он тоже немного поэт) выделил деньги. Мы не можем дать людям работу, но мы можем дать дом. Пустующие каменные дома, которые помнят запах супа и детский смех, мы отдаём на десять лет за один евро в год. Одному условию: ты должен в них жить. Дышать этим воздухом. Попытаться пустить корни в нашу каменистую почву».

И затем шло самое неожиданное:

«Вы спрашиваете в одном из своих текстов: "Что строить, когда всё, что ты умел, – это ломать и защищать?" Я не знаю ответа. Но я вижу, что Вы ищете его в словах. И это много. Наш городок умирает не только потому, что люди уезжают. Он умирает, потому что забыты истории, которые скрепляли эти камни. Мы забыли, как быть стойкими. Не в бою – в буднях. Как встречать рассвет, когда за ночь заморозки побили молодые побеги винограда. Как снова идти в поле, зная, что урожай может не окупить труда.

Приезжайте в Радикондоли. Расскажите нам свою историю. Не лекцию о мужестве – просто историю. О светофоре в темноте. О дедушке, чьи руки помнят Сибирь. О том, как учишься заново видеть мир одним глазом. Ваша правда – не учебник, а живая вода. Может быть, она поможет оживить и наши корни. Мы будем ждать».

Соломон перечитал письмо несколько раз. Потом вышел на балкон. Иерусалимский ветер нёс запахи сосен, кофе и выхлопных газов. Он закрыл глаза, прикрыв ладонью здоровый левый глаз, пытаясь увидеть то, что описывала незнакомая итальянка: тишину, пронизанную светом, каменные дома, ожидающие жильцов. Ему стало страшно. Страшнее, чем под обстрелом. Там были чёткие правила, команды, долг. Здесь же было только приглашение в неизвестность. В жизнь, где не нужно никого защищать, но нужно научиться просто *быть*.

Он вернулся в комнату, взял лист бумаги. Начал писать ответ. Сначала по-ивритски, потом, спотыкаясь, вспоминая школьный английский.

«Дорогая синьора Сабатини…»

Он писал, что не герой, а просто солдат, который выжил. Что его «стойкость» – это часто просто оцепенение и непонимание, что делать дальше. Что его прадед пережил ГУЛАГ, дед – переезд через полмира, отец – войну Судного дня, а он сам – встречу с дроном на пустынной дороге. И что, может быть, самое главное, чему он научился у своей семьи, – это не гнуть спину перед бурей, а различать в ней отдельные звуки: свист ветра, стук града, а потом – первую каплю дождя, обещание того, что это закончится.

«Я не знаю, смогу ли быть полезен, – закончил он. – Но я приеду. Мне нужно увидеть ваши оливы, которые продолжают плодоносить, просто потому что это их природа. Мне кажется, мне есть чему у них поучиться».

Через месяц, получив от армейского психолога бумагу о том, что «состояние пациента стабилизировалось», Соломон купил билет. Эстер, заламывая руки, испекла на дорогу огромный яблочный пирог. Артём молча пожал ему руку, вложив в рукопожатие всё своё беспокойство и гордость. Только Моисей, провожая его до такси, положил свою сухую, горячую руку ему на затылок, как когда-то в детстве.

– Ты едешь не в Италию, – сказал старик, прищурив свои всепонимающие глаза. – Ты едешь продолжать путь. Наш путь всегда был с востока на запад. Из Кашгарки – в Сургут. Из Сургута – в Иерусалим. Теперь – из Иерусалима в этот… Радикондоли. Камни везде камни. И люди везде люди. Главное – не забывай, чей ты внук. И пиши. Обязательно пиши.

Так началось новое путешествие Соломона Эренбурга. Не на войну, а навстречу тишине. Не с автоматом, а с тетрадью в рюкзаке. И с вопросом, сможет ли кровь с её памятью о войнах и метелях прижиться в тихой, умирающей тосканской земле, чтобы помочь ей – и себе – снова расцвести.

Глава 10. Долгая дорога в Радикондоли

Путь в Радикондоли оказался путешествием не только в пространстве, но и внутрь собственной тишины. Самолет, который перенес его через Средиземное море и аккуратно высадил посереди итальянского «сапога», неспешный провинциальный поезд, а потом еще более медленный автобус, бесконечно петляющий по холмам Тосканы.

Соломон смотрел в окно, и пейзаж, казалось, медленно вращался вокруг своей оси, как виниловая пластинка, играющая одну и ту же умиротворяющую, но тоскливую мелодию. Кипарисы, выстроившиеся в стройные стражи вдоль дорог. Серебристо-зеленые волны оливковых рощ. Крепостные стены городов на вершинах, похожие на короны, забытые на холмах гигантами. И тишина. Не та, взрывная, послеобеденная тишина Израиля, полная напряжения и ожидания. Здесь тишина была мягкой, старой, впитавшей в себя столетия. Она обволакивала, как пух.

На крошечной автобусной остановке внизу, у подножия холма, его ждала Донателла Сабатини.

Он узнал её сразу, хотя они никогда не виделись. Невысокая, крепко сбитая женщина лет шестидесяти, с седыми волосами, собранными в небрежный, но энергичный пучок. Лицо – сеть морщин, прочерченных не столько возрастом, сколько солнцем, ветром и, как показалось Соломону, постоянной заботой. На ней были простые рабочие брюки, потертая рубашка и жилет с множеством карманов. В её облике не было ничего от утонченной итальянской синьоры из его воображения. Она была похожа на… на фермера. Или на капитана корабля, который отказывается покинуть тонущее, но родное судно.

– Соломон Эренбург? – её голос был низким, хрипловатым от сигарет. Она не улыбнулась, но внимательно посмотрела на него тёмными, очень живыми глазами. Взгляд был оценивающим, но не враждебным. Скорее, как у врача, который изучает нового, сложного пациента.

– Benvenuto. Добро пожаловать в Радикондоли. В наше царство оливок и забвения.

Она помогла ему взять рюкзак (он отказывался, но она просто забрала его, как делают матери) и указала на узкую тропу, взбиравшуюся вверх по склону.

– Машина сломалась, – сказала она без тени смущения. – Впрочем, в Радикондоли лучше идти пешком. Чтобы проникнуться им. И почувствовать его норов.

Они пошли. Соломон, когда-то привычный к армейскому марш-броску, с непривычки запыхался. Донателла же шла легко, как горная коза, время от времени оборачиваясь и бросая короткие реплики:

– Эти стены XII века. Построены еще при папе Каликсте III. Папы тогда ведали нашими местами, а непосредственно правили назначенные ими епископы. Кто был деятельным – тот что-то строил, чтобы было где укрываться от нападений немецких рыцарей, которые тогда постоянно нападали на Италию. А ленивые предпочитали отлеживаться в теплой постели и ничего не делать. – Она закашлялась, потом сухо рассмеялась: – Видите дыру в стене? Нет, это сделало не пушечное ядро. Это в 1962 году внук Нинни, донны Ассунты, на мопеде врезался. Вот эта дверь с львиной головой – дом алхимика. Говорят, он пытался получить золото из винного осадка. Получил уксус. Хороший уксус, впрочем.

Она не рассказывала историю – она ею дышала. Соломон молчал, чувствуя, как его собственная, едва затянувшаяся рана начинает пульсировать в этом новом, непривычном контексте.

Городок встретил их пустотой. Не мертвой, а сонной. На площади с сухим фонтаном спала, растянувшись, рыжая кошка. Из приоткрытой двери табачной лавки доносился голос диктора футбольного матча. Старик в подтяжках и шляпе сидел на скамейке и, кажется, просто смотрел на тень, ползущую по камням. Он поймал взгляд Соломона и медленно, как будто скрипя суставами не только тела, но и души, кивнул.

Дом, который ему выделили, оказался на самом краю городка, у старой городской стены. Небольшой каменный дом в два этажа, с террасой, с которой открывался вид на долину. Внутри пахло сыростью, лавандой и временем. Мебели было минимум: кровать, стол, стул, пустая книжная полка.

– Вода есть. Свет есть. Интернет – иногда, – сказала Донателла, ставя на стол принесенную с собой бутылку оливкового масла, хлеб и ветчину. – Передохните. Завтра познакомлю вас с комитетом. И с оливами.

Она ушла, оставив его наедине с гулкой тишиной дома. Соломон сел на стул у окна. В ушах, как всегда в моменты покоя, зазвенел тонкий, назойливый звон – следствие контузии. Он закрыл глаза, пытаясь заглушить его. Но вместо этого в памяти всплыли совсем другие звуки: рёв двигателя «Хаммера», свист беспилотника, тихий голос деда Моисея. Он открыл тетрадь, которую взял с собой – дневник прадеда. Прочёл случайно открывшуюся строчку: «*Сегодня копал картошку. Руки болят, спина ноет. Но каждая картофелина в мешке – это ещё один день жизни для моих детей. Это и есть победа*».