Первенцы богов

– Не просплю, – обнадежил его Цент, с трудом поднимаясь на измученные ноги, чтобы дойти до ручья с целью омовения рук и утоления жажды. – Конкретный пацан не просыпается поздно или рано. Он просыпается ровно тогда, когда выспится. И ни секундой раньше.

После этих слов Владику окончательно стало ясно, что этой ночью у него не будет шанса сомкнуть глаза.

Нахлебавшись студеной водицы, Цент вернулся к костру, рухнул на лежанку и почти сразу же захрапел, сраженный накопленной за двое суток усталостью. Владик скопил ее не меньше, пожалуй, что и больше, ибо не отличался ни физической силой, ни выносливостью. Стоило Центу заснуть, как он тут же начал клевать носом. Чтобы взбодриться, Владик тоже сходил к ручью, напился и умылся ледяной водой. Принятые меры помогли ровно на минуту. Он подбросил в костер охапку хвороста, и постарался занять себя какими-нибудь интересными мыслями, которые увлекут его и отгонят сон. И вроде бы почти получилось, как вдруг над его головой раздался сердитый крик, а в следующую секунду Владик, вопия, уже катался по земле, держась руками за отбитый бок.

– Ты что же, вредитель, нарочно меня застудить вздумал? – гневно вопрошал Цент.

Распахнув полные слез глаза, Владик с удивлением обнаружил, что уже давно рассвело. Сквозь кроны сосен пробивались лучи встающего солнца. Костер давно погас, весь хворост в нем прогорел, превратившись в горсточку остывшей золы.

– Что произошло? – прохрипел Владик.

– Он еще имеет наглость спрашивать! – возмущенно вскричал Цент. – Ты почему, паразит, за костром не следил? Или не русским языком я сказал тебе делать это? По-английски, что ли, с тобой общаться, черт лупоглазый? Изволь! Иф ю еще уан раз прослипишь вахту, ай уил натяну юр глаз на ас.

– Я, наверное, нечаянно заснул, – попытался найти оправдание своему поступку Владик. – Я не хотел.

– Не хотел – не заснул бы! – отрезал Цент. – Нашел бы способ взбодриться. Мог бы, к примеру, руку в костер сунуть, и минутку там подержать. После этого с тебя весь сон слетел бы. Но ты же не такой. Ты у нас мальчонка безответственный. Вот и ходи с программистами в походы. Ничего тебе доверить нельзя.

– Это была досадная случайность, – силился обелить себя Владик.

– В твоем случае это давно уже обрело характер досадной закономерности. Но я знаю, что с этим делать. У меня есть неплохой рецепт твоего перевоспитания. Я буду тебя бить.

– Как? – всхлипнул страдалец.

– Сильно. И часто. Все время. Ты, вероятнее всего, останешься после этого калекой, но лучше так, чем и дальше терпеть твое наплевательское отношение к своим обязанностям. А теперь живо вставай и разводи огонь. Надо отогреть мои старые кости, которые промерзли твоими стараниями.

Поскольку Владик имел непростительную дерзость заснуть на посту, он был подвергнут суровому наказанию – остался без завтрака. Цент в одно лицо умял весь оставшийся запас мяса, а проштрафившегося программиста заставил не моргая смотреть себе в рот и истекать слюной.

– Выживание в диких условиях – штука суровая, – наставительно сказал он, покончив с завтраком. – В этом деле халатность непростительна. Благодари бога за то, что ты состоишь из мяса, иначе я не был бы к тебе так добр.

– Из мяса? – вздрогнул Владик. – Почему я должен благодарить за это бога?

– Экий ты непонятливый. Я же сказал – выживание штука суровая. Добыть пропитание в лесу задача не из легких. А ты знаешь, как сильно я не люблю голодать. Поэтому будет разумным держать при себе мобильный запас протеина.

Тут-то Владик постиг, о чем говорит его страшный спутник, и стало программисту не по себе. Ужасный монстр из девяностых прямым текстом нарек его едой. И, уж конечно, Цент ни секунды не станет колебаться, если голод вынудит его совершить акт каннибализма. Он, в принципе, может и не дождаться наступления голода, и сработать наперед.

– Не трясись ты так, – посоветовал добрый друг, ногтем выковыривая куски мяса, застрявшие между зубов. – Если до этого дойдет, а оно, чую, дойдет, буду потреблять тебя частями. Сперва съем руки. Тебе-то от них все одно никакой пользы, ибо кривые и произрастают из места постыдного. Так и я буду сыт, и ты сможешь передвигаться самостоятельно. Следом примусь срезать с тебя ломти мяса, стараясь не задеть жизненно важных органов. Сделаю все возможное, чтобы ты оставался живым как можно дольше, и сохранял способность к передвижению. Пойми меня правильно – меньше всего на свете я хочу тащить лишний груз на своем немолодом горбу. Куда приятнее, когда запас пищи перемещается самостоятельно. Да и тебе так будет лучше – лишние дня два проживешь. Успеешь вволю надышаться.

Владик только чудом усидел на месте, потому что хотелось ему иного – бежать прочь от этого ужасного человека. Лучше уж пойти на корм троллю. Тот хотя бы сразу убьет, не станет растягивать пожирание на несколько кошмарных дней.

– Пора в путь, – решил Цент. – И лучше бы нам поспешить. Это, прежде всего, в твоих интересах. Чем быстрее доберемся до богатых пищей краев, тем выше твои шансы сохранить свою тушу в целости. Впрочем, не хочу обнадеживать тебя понапрасну. Я могу внезапно оголодать в любой момент, и тогда буду просто вынужден изъять у тебя часть тела.

Покончив с завтраком, они выдвинулись в дальнейший путь. После отдыха и порции мяса идти стало куда легче. Цент так и вовсе преисполнился оптимизмом, поддавшись уверенности, что стоит им только спуститься с гор на равнину, как они тут же наткнутся на пивной ларек и расположенную рядом шашлычную. Бредущий за лидером Владик хотел этого едва ли не больше самого Цента. Ни о чем программист не мечтал так сильно, как о том, чтобы лютый изверг из девяностых скорее утолил свой кошмарный голод, и перестал засматриваться на худосочного спутника. А ведь это он пока засматривается. Присматривается, прикидывает, с какого конца несчастного программиста поглощать, что у него, горемычного, первым делом отрезать. Но далеко ли до того момента, когда эти страшные смотрины завершатся актом свирепого каннибализма?

Цент решил не менять прежнего плана, и продолжил двигаться вдоль ручья. Логика подсказывала, что тот неизбежно течет сверху вниз, а вниз-то им и было нужно. По пути Цент высматривал еду, лесных зверьков или знакомые растения, но наблюдал только шустрых белок, до которых было не добраться. Все так же часто попадались усыпанные красной ягодой кусты, но плоды их были решительно незнакомы Центу, и он не отважился на дегустацию. Даже не принудил к этому делу Владика. Не хотел, чтобы тот отравился и стал несъедобен.

Ближе к полудню ручеек влился в другой, широкий и бурный, поток. Тот с шумом катился по камням, а откуда-то спереди доносился пугающий грохот, встревоживший Цента и повергнувший Владика в священный ужас. Впрочем, их опасения оказались напрасными. Прямо по курсу их поджидал всего лишь водопад.

Путь им преградил обрыв – отвесная стена, высотой добрую сотню метров. Вниз, с его края, обрушивался поток воды, и с грохотом падал в озеро у подножия скалы. Из озера вода тонкой извивающейся лентой устремлялась ниже, и впадала в огромную реку, что протянулась вдоль горного хребта. По ту сторону реки раскинулся бескрайний лес – с вершины скалы можно было оценить весь его колоссальный масштаб. Края ему видно не было – до самого горизонта расплескалось густое зеленое море.

Оба скитальца застыли на краю обрыва, любуясь открывшейся панорамой. При этом Владик думал о том, какие немыслимые опасности поджидают их в том лесу. Программист был уверен, что красота здешнего пейзажа обманчива, и в недрах дремучего леса они столкнутся с ужасающими монстрами, на фоне которых даже вчерашний гоминид покажется чем-то вроде невинной белочки или суслика.

– Никаких признаков высокоразвитой разумной жизни, – произнес Цент огорченно. – Одна сплошная тайга.

– Может, не пойдем туда? – робко предложил Владик.

– Тут, что ли, останемся? И что здесь делать? Ну, первые дня три я смогу питаться тобой, а после что прикажешь делать? Сначала кончишься ты, потом спички. Нет, прыщавый, тут нам оставаться нельзя. Спустимся вниз, посмотрим, как оно там. Если не понравится, всегда сможем вернуться.

Спуститься, однако, оказалось непросто. Чтобы найти подходящее для этого место пришлось преодолеть вдоль обрыва не меньше трех километров. И на протяжении этого пути Цент, не замолкая, рассуждал о допустимости людоедства в экстремальных условиях, а заодно перечислял те блюда, которые мог приготовить из мяса программиста. Владик, идущий следом за ним, твердо решил для себя, что если изверг попытается осуществить акт каннибализма, он спрыгнет в пропасть, дабы избежать неизбежно ожидающих его мучений.

– Ведь если рассудить беспристрастно, то, что такое, в сущности, человеческое тело? – вслух размышлял Цент. – Всего лишь мясо, кости и ливер. Если подойти к этому вопросу с позиции православия, то единственным важным элементом в человеке является бессмертная душа, тогда как тело, это лишь временный для нее сосуд, источник бесконечных соблазнов и страданий. Не совершу ли я богоугодного дела, высвободив твою душу из телесной оболочки? Думаю, что это будет однозначно благим поступком. Так и ты быстрее попадешь в рай, и я, воспользовавшись твоим мясом, утолю голод свой, насытившись же, вознесу молитвы и буду немедленно прощен.

По щекам Владика катились слезы отчаяния, и он все чаще косился на край обрыва, за которым его поджидала верная, но зато мгновенная, смерть.

– Есть, правда, у меня сомнение, что тебя, очкарика, запустят в рай даже на экскурсию, – поделился своими мыслями Цент. – Ибо жизнь ты прожил неправедную, и велика вероятность твоего попадания в пекло. Но я не был бы христианином, если бы не помог тебе избегнуть столь жуткой участи. А способ вижу лишь один – сделать тебя великомучеником. Приняв великие страдания перед смертью, испытав немыслимую боль, ты, тем самым, очистишь душу свою и получишь право на вход в рай. Так мы убьем двух зайцев и одного программиста – ты окажешься в раю, а я, поскольку стану терзать тебя из благих побуждений, запишу на свой счет еще одно богоугодное дело. А потом я помяну тебя тобой. Жаль, что нет котелка, я бы супчика похлебал. Придется поглощать тебя в жареном виде.

В тот момент, когда Владик уже готов был совершить акт спасительного суицида, они добрались до места, где можно было осуществить спуск к подножию обрыва. Тот намечался рискованным, и Цент, засомневавшись, возможно и передумал бы заниматься опасным альпинизмом, но тут в дело вмешался Владик, которому уже нечего было терять. Понимая, что пути у него два – либо вниз, либо в лигу великомучеников, он первым отважно начал спуск. Цент, изумленный храбростью своего спутника, вынужден был последовать за ним.

На деле все оказалось не так страшно. Скала состояла из серии уступов, расположенных на разной высоте, и, перебираясь с одного на другой, они достигли дна всего-то за час. Правда, финиш у Владика оказался смазанным – он оступился, и упал на камни с высоты трех метров. К счастью, камешки были мелкими, и не причинили ему серьезных травм. В отличие от боли, которая была столь сильна, что Владик, не удержавшись, разрыдался в голос.

– Что с тобой? – забеспокоился Цент. – Ты ранен? Изувечен? Умираешь? Владик, держись! Не позволим твоему мясу пропасть даром.

С этими словами он вытащил из-за пояса секиру. Несчастный программист взвыл дурным голосом, вскочил на ноги и бросился бежать, наглядно демонстрируя, что он здоров и прекрасно себя чувствует.

Вскоре они спустились к берегу реки. Та оказалась широка. По счастью, течение было едва заметным, а когда Цент, присев на корточки, попробовал рукой воду, то выяснил, что она не так уж и холодна.

– Не замерзнем, – констатировал он.

Владик понял, что его спутник собирается форсировать реку вплавь, и тут же поспешил сделать заявление.

– Я не смогу! – выпалил он. – Я очень плохо плаваю. Почти совсем не плаваю.

– Ты, и плохо плаваешь? – удивился Цент. – Владик, немедленно перестань на себя наговаривать. Я более чем уверен, что ты обладаешь идеальной плавучестью.

– Здесь очень далеко, у меня не хватит сил, – продолжал бормотать программист.

– Да к тому же неизвестно, что за рыбка водится в этой реке, – заметил Цент. – Пожалуй, ты прав. Вплавь не вариант. Надо что-нибудь придумать.

От идеи постройки сложного плавательного средства, вроде плота, отказались сразу. Ни Цент, ни Владик не имели опыта в кораблестроении, и оба как-то сразу поняли, что из подобной затеи ничего хорошего не выйдет. Зато, прогуливаясь по берегу, Центом был обнаружен упавший ствол сухого дерева. Тот был довольно велик, и весил, должно быть, немало, но обнадеживало то, что он лежал на склоне, и мог сам скатиться вниз, если его немного подтолкнуть.

– Подналяжем, очкарик, – предложил Цент, поплевывая на ладони и заодно на Владика. – Ты уж старайся, себя не щади. Помни, что с каждой секундой я становлюсь голоднее, а твои шансы дожить до вечера стремительно тают.

Навалились дружно и изо всех сил. Владик от усилий покраснел, жилы на его тонкой шее вздулись так, что едва не рвали кожу. Он вспахивал ногами песок, и даже издавал рвущиеся из груди стоны, вызванные предельным физическим напряжением.

– Очкарик, я вижу, что ты совсем не толкаешь, – уличил его Цент. – Прекращай бездельничать, и навались на бревно.

Владик ничего не ответил, поскольку был занят – тратил последние силы на то, чтобы сковырнуть древесный ствол с насиженного места.

Спустя десять минут напряженной борьбы людей с деревом бревно-таки поддалось. Набрав скорость, оно само скатилось по склону, и заехало в воду. Следом за ним съехал Владик, отдавший этой борьбе все свои силы.

Выломав две палки, которые планировали использовать в качестве весел, отважные мореплаватели вывели бревно на глубину и оседлали его. Цент разместился на носу корабля, как и полагается предводителю, а Владику досталось место у гальюна, на корме.

– Греби, юнга! – скомандовал Цент, опуская свою палку в воду. – Интуиция подсказывает мне, что на том берегу нас ждет сытная трапеза.

– А если там ничего нет? – рискнул спросить Владик.

– Если так, то сытная трапеза ждет лишь меня одного.

Массивное бревно без труда удерживало на плаву и себя, и оседлавших его пассажиров. Грести палками было легко, но малоэффективно. Шхуна ползла вперед с черепашьей скоростью, и вскоре обоим стало ясно, что таким манером они доберутся до соседнего берега только к вечеру.

– Ну, как раз к ужину! – не унывал Цент. – Очкарик, навались!

Владик и так греб изо всех сил, его не нужно было понукать. К страху перед Центом прибавился страх перед водной стихией. Притом Владик боялся не только самой воды, хотя и ее тоже, но и тех чудовищ, что гипотетически могли скрываться под ее поверхностью. Это ведь не его родной мир, где в реках обитают только безобидные рыбы. Он уже имел счастье наблюдать сухопутного монстра. Его водоплавающие коллеги могли оказаться не менее ужасными.

Глава 4

Предварительный прогноз оказался излишне пессимистичным. Реку они форсировали всего часа за два, и достигли соседнего берега еще засветло. Тот оказался удивительно негостеприимным. Причалить было негде – деревья стояли стеной у самой кромки воды. Пришлось изрядно попотеть, чтобы не искупаться, а делать этого Центу совершенно не хотелось, ведь у него в кармане лежали драгоценные спички – единственный источник огня. Поэтому он пустил вперед Владика, чтобы тот прощупал безопасный маршрут для высадки.

Помимо деревьев вдоль берега непролазной стеной вставали заросли кустарника, разбавленные густым подлеском. Против буйной флоры оказался бессилен даже топор, так что пришлось принять унизительную четвероногую позу и пробираться сквозь препятствие на карачках.

Когда оба отважных путешественника преодолели стену кустарника и оказались в обычном дремучем лесу, они без сил растянулись на земле. С обоих градом катил пот. Владик изнемог так, что не чувствовал способности вновь подняться на ноги.

– Надеюсь, все это было не зря, – произнес Цент. – Если не найдем здесь никакого пропитания, в самом деле придется ужинать тобой.

– Ты действительно хочешь меня съесть? – горько расплакался Владик.

– Большого желания не испытываю, но суровые времена требуют суровых гастрономических решений. Ну, что, идем искать еду?

Владик каким-то чудом нашел в себе силы, чтобы подняться на ноги. Да и выбора особого не было. Сообщи он Центу, что больше не в силах продолжать путь, и тот запросто может притворить в жизнь все свои людоедские мечтания. Ему только дай повод. А не дашь, он сам его придумает.

Здешний лес заметно отличался от того, который они наблюдали в горах. Тут почти не было хвойных пород деревьев, преобладали дубы, достигающие подчас огромных размеров. Смыкающиеся над головами кроны перекрывали солнечный свет, из-за чего почти полностью отсутствовала мелкая растительность, что благотворно сказывалось на общей проходимости локации. Землю покрывал толстый слой из палой листвы, мелких сухих веточек и ядреных желудей, иные из которых были размером с кулак. Цент поднял один, расколол обухом топора, и отдал Владику на дегустацию. Тот отведал даров природы и долго после этого отплевывался.

– Жаль, – заметил Цент. – Я думал, что раз уж тут мир другой, то и желуди другие. Со вкусом копченой колбасы, например.

Спустя час пути через дебри Владик начал медленно прощаться с жизнью. За это время им так и не попалось ничего съедобного. Притом, нельзя было сказать, что в лесу полностью отсутствовала живность. Она была. В кронах порхали птицы, по ветвям скакали все те же жирные и недоступные белки, земля была богата насекомыми. Но добыть птиц и белок было невозможно в силу отсутствия оружия дальнего боя, а кормиться насекомыми Цент не возжелал, заявив, что уже пробовал, и ему не понравилось.

– Что же, нет смысла и дальше оттягивать неизбежное, – произнес изверг из девяностых, выразительно глядя на Владика. – Зачем себя обманывать? Твоя участь предрешена. Удача отвернулась от тебя, очкарик, и потому грядет заклание. Вот найдем подходящую полянку, да там все это дело и оформим. А вон, кстати, какой-то просвет впереди. Давай-ка скорее туда. Мне не терпится перекусить.

Цент заспешил вперед, а Владик, у которого от ужаса отказали ноги, упал на колени и горько заплакал. Подумать только, сколь много опасностей он пережил, в каких немыслимых переделках побывал, и все для того, чтобы расстаться с жизнью не в бою, не угодив в лапы зомби, и даже не будучи убитым темными богами. Человек разумный, такой же, как и он сам, собрался съесть его. Просто взять, и съесть. Не под угрозой голодной смерти, а лишь по той причине, что мяса ему, видите ли, срочно захотелось.

Весь с головой поглощенный своими страданиями, Владик не заметил, как ушедший вперед Цент довольно быстро вернулся. Притом вернулся странно – двигался на полусогнутых ногах, воровато озирался и старался не производить шума.

– Эй, очкарик, – шепотом позвал он. – Очкарик! Хватит слезы лить. Не расходуй влагу, мясо станет жестким. Дело есть.

– Не ешь меня, пожалуйста! – взмолился Владик.

– Да я как раз об этом и говорю. У тебя появился реальный шанс выжить.

– Правда? – возликовал программист, отчаянно желая верить, что это не очередная злобная шутка изверга, призванная внушить ему ложную надежду, а затем безжалостно отнять ее.

– Да, правда, – заверил его Цент. – Но тебе придется постараться.

– Я на все готов! – с жаром выпалил Владик.

– Молодец. Только орать не надо. Добычу спугнешь.

– Какую добычу? – перешел на шепот Владик.

– Там, на полянке, – объяснил Цент, рукой обозначив направление, – какая-то скотина пасется. Похожа она на лошадь, только размером меньше. Наверное, пони, или вроде того. Я не разбираюсь, не коневод. Но вот то, что эта скотина состоит из мяса, тут и к гадалке не ходи.

– Если мы поймаем лошадь, ты съешь ее, а не меня? – быстро спросил Владик.

– Верно мыслишь. Тебя, конечно, я тоже съем, но в другой раз. Однако действовать нужно грамотно. Слушай, каков наш план. Ты сейчас обойдешь поляну по кругу, и пугнешь лошадку на меня. А уж я не оплошаю. Все понял?

Владик кивнул головой.

– Тогда действуй. Мне не терпится приступить к ужину. Я о нем с утра мечтаю.

Согласно плану, Владик чуть ли не ползком обогнул поляну, поскольку чрезвычайно опасался спугнуть лошадь и сорвать всю охоту. Прекрасно понимал, что в этом случае место пони на вертеле займет он, а потому не ленился проявлять чрезмерную осторожность.

Выйдя на позицию, Владик на четвереньках подкрался к краю поляны, и осторожно выглянул из кустов, желая выяснить местоположение добычи. Выглянул, и буквально обомлел.

Посреди поляны, поросшей высокой зеленой травой, стоял самый настоящий единорог. Размером он действительно напоминал скорее пони, нежели лошадь, но имел тонкое, изящное сложение, более подобающее косуле или антилопе. Весь он был снежно-белый, и, казалось, даже светился на солнце. Большие голубые глаза смотрели на мир без страха, а изо лба торчал длинный, сантиметров пятидесяти, тонкий костяной рог.

Взирая на это чудо, Владик никак не мог отойти от изумления. Как выяснилось, не все сказочные создания ужасны. В отличие от горного тролля, единорог был прекрасен. Владику даже подумалось, что попытка убийства этого волшебного зверя будет страшным преступлением. У какого изверга поднимется рука лишить жизни такое чудо?

Впрочем, ответ на это вопрос не пришлось искать долго. Одного такого изверга, у которого рука поднималась на все, что угодно, Владик очень хорошо знал. А заодно вспомнил, что спасение единорога будет стоить ему жизни. Цент ведь обещал съесть его в случае неудачной охоты, и он обязательно сдержит свое страшное обещание.

Владик медленно вышел из зарослей на поляну, не сводя глаз с единорога. Зверь почти сразу же заметил его, поднял голову, но сбежать не попытался. Он спокойно стоял на месте, и наблюдал за тем, как человек приближается к нему медленным шагом. Владику подумалось, что единорог, вероятно, никогда прежде не видел людей, и потому не испытывает перед ними подобающего страха.

Подбираясь к зверю крошечными шажками, Владик вскоре приблизился к нему настолько, что мог, протянув руку, коснуться кончика рога. И что-то подсказывало ему, что если он попытается погладить животное, оно отнюдь не станет возражать. В сказках единороги подпускали к себе только девственниц, но этот конкретный либо не читал сказок, либо был не слишком принципиальным.

Владик сделал еще один шаг вперед. Единорог не сдвинулся с места. Медленно подняв руку, и боясь неосторожным резким движением спугнуть животное, Владик коснулся пальцами его лба. Единорог смотрел на него своими огромными голубыми глазами, полными абсолютного доверия. Он будто бы был уверен, что это незнакомое существо не причинит ему вреда.

И в этот момент из зарослей на поляну выступил Цент. Он подкрадывался к единорогу сзади, держа в руках огромную дубину, которая больше напоминала ствол небольшого дерева. У Владика душа сжалась в комочек, когда он понял, что сейчас произойдет. Его так и подмывало спугнуть единорога, спасти ему жизнь, но цена этого поступка была слишком высока.

– Прости, – глотая брызнувшие из глаз слезы, простонал Владик.

Цент был уже на расстоянии удара. Он забросил бревно на плечо, затем поднял его над головой, и обрушил свое ужасное орудие на спину единорогу. Страшный удар буквально размазал чудесного зверя по земле. Из пасти единорога вырвался чуть слышный хрип, а следом за ним кровавая пузырящаяся пена. Владик, не сдерживаясь, ревел в голос, глядя на агонию единорога, а Цент, отбросив сослужившую добрую службу дубину, выхватил из-за пояса топор.

– Мясо! – прорычал он, расплывшись в сатанинской улыбке.

Он прижал конвульсивно дергающееся тело единорога коленом к земле, занес топор, и одним могучим ударом перерубил зверю шею. Кровь брызнула на траву, обагрила белоснежную шкуру и гриву. Владик закрыл лицо руками и отвернулся, не желая наблюдать этот кошмар.

– Очкарик, хватит реветь! – прикрикнул на него Цент. – Живо дуй в лес за дровами. Мне буквально не терпится вкусить свежей конины. Да и ты, я думаю, не откажешься.

Когда Владик вернулся на поляну с охапкой хвороста, единорог уже был пущен на мясной ряд. Цент действовал варварски – срезал только самое лучшее мясо, а остальную тушу бросил гнить. Ну и еще отломал рог, который попытался презентовать Владику.

– На, держи, тебе сувенир, – сказал он, протягивая рог программисту.

– Мне не надо, – отказался Владик.

– Ну, смотри. Я ведь могу обидеться, и больше ничего тебе не подарю.

Владик попытался припомнить, когда Цент дарил ему что-то хорошее, и не смог. Не потому, что память подвела, а потому, что такого никогда не случалось.

Жареное мясо единорога пахло восхитительно, да и вкус у него оказался отменный. Но после сцены зверского убийства несчастного доверчивого зверя, Владику кусок в горло не лез, и он почти ничего не съел. В отличие от Цента, который в трапезном пылу усидел не менее трех килограмм дичи.