Жатва

Карина Римская

Жатва

Глава 1. Конец

Медленно. Слишком медленно. В этой пустоте неизведанного мы идем уже столько времени, но никак не можем найти заветную точку «NL». И сколько предстоит еще пройти? Год, два или же несколько десятков лет? Доживу ли я до того момента, когда мы найдем то, что спасет наши кланы от этого мучительного бедствия? Скорее всего нет. Как и никто из нас.

Я почесал гладкий подбородок и, потянувшись, потер глаза. На радаре снова ничего. Все тот же волнообразный жужжащий звук космоса и треск «Ван Гога». За акриловыми многослойными оконными панелями виднелись все новые и новые мерцающие туманности, новые «Восьмерки», «Глаза» и «Улитки», но это все. Никакого отголоска на нечто похожего на планету со столь высоким сортом атмосферы даже близко не стояло.

Я устало вздохнул, откинувшись на спинку кожаного стула, и снова осмотрел капитанский мостик, от белизны которого на мгновение заслезились глаза. Какая ирония. Тот, кто придумал сделать его белым, чтобы не забыть о судьбе Ро, либо больной на голову, либо гений. Но, как говорил один мудрый человек Старого Мира, это две стороны одной медали. Хотя бы одежда экипажа в цвете берлинской лазури разбавляла всю ситуацию и не давала окончательно сойти с ума.

Я медленно поднялся с кресла и, чтобы хоть немного размяться, начал ходить туда-сюда, заложив руки за спину. Ноги сами подвели меня к Гоголю, молодому мрачному парнишке двести двух лет. Он сосредоточенно наблюдал за темным монитором, на котором монотонно мигала лампочка, и что-то постоянно записывал от руки в старую тетрадь с пожелтевшими листами и, казалось, вовсе не моргал и вообще не двигался.

– Лейтенант Гоголь, доложите обстановку! – командирским тоном сказал я, но парнишка даже не вздрогнул.

– По-старому, капитан Гордо́н-Миррор Фрибель О’Нил, – парнишка развернулся на кресле и посмотрел на меня черными вороными глазами. – Без изменений.

– Пожалуйста, лейтенант Гоголь, – сморщился я, потирая лоб. – Я человек старого мира. Просто Гордон-Миррор. Ну или в крайнем случае – капитан.

– Как скажете, – сухо пожал плечами Гоголь, продолжая смотреть мне в глаза.

– Что ты записываешь в тетрадь?

– Старые данные, – Гоголь скрестил руки на груди. – Регистрирую новые туманности, сверхзвезды и черные дыры. Ничего интересного.

– Понятно… – пропел я, оторвавшись от испытывающих глаз парнишки.

И он, поняв, что ничего больше от меня не услышит, развернулся обратно к столу. А я снова начал нервно наворачивать шаги и осмотрел мой экипаж в синих формах. Красивая Василиса-Анастасия и курносая Зоя-Мария стояли около мониторов, которые показывали графики ломаной линией, и о чем-то между собой тихо почти шепотом переговаривались. Инженер Виктор да Винчи, кудрявый мужчина в очках, который удобно расположился под искрящимся серебристым металлическим оборудованием на подкатном лежаке, что-то чинил, держа отвертку в зубах, и то и дело матерился. Пилот Эльзабетт с черным зачесанным назад волосом и прямой гордой спиной аккуратно сжимала длинными пальчиками штурвал и осторожно огибала космический мусор. Командор Шекспир, мой сокурсник Исследовательской Академии Межгалактического Флота, стоял, скрестив руки на груди и расставив ноги, смотрел в оконные панели, словно пытаясь найти то, что мы так долго ищем.

Я остановился около него и тоже посмотрел в бескрайний простор космоса. Эльзабетт прошла мимо пупырчатого астероида, и я еще раз словил себя на слове, что надо бы ее наконец-то уже повысить в звании.

– Сколько лет мы уже в пути? – сказал я это как бы невзначай.

– Тебе в общем посчитать или уже после того, как мы вернулись на Флот?

– В общем.

– Сто двадцать девять лет, три месяца и два дня.

– У тебя что там, часы с точной датой? Неважно. Не отвечай. Я уже знаю ответ на свой вопрос.

– Ну так, а зачем тогда спрашивать? – Шекспир выразительно посмотрел на меня.

– Чтобы разрядить обстановку, – я цокнул языком и потер шею. – Разве не видишь? Все стали нервными от долгого поиска точки «NL».

– Я заметил, – Шекспир скосился на Виктора, который обсыпал грязными ругательствами механизм, но на него уже никто не обращал внимания, кроме командора. – Но это не имеет ко мне никакого отношения.

– Правда?

– Правда. Я всецело поглощен поисками нашей цели.

– Это хорошо, мой друг, – я улыбнулся и похлопал Шекспира по спине. – Как говориться, надежда уходит последней.

– Надежда делает людей слабыми.

– Да что ты говоришь? Посмотри вокруг! Мы живем надеждой! Надежда не дает людям отчаяться! Это все, что у них осталось, после гибели Ро. Побольше оптимизма, друг мой! Тебе не помешает.

– Оптимизм – это отсутствие информации.

– Тьфу ты! – хотел было я сплюнуть на пол, но вдруг отчего-то стало стыдно, и я сдержал свой порыв. – Напомни мне, никогда эту тему больше не поднимать.

– Но ты же все равно ее поднимешь, – улыбнулся Шекспир, на мгновение оттаяв.

Я ответил взаимностью. Наконец-то, он выдавил что-то похожее на улыбку. И стало так тепло на душе. Радостно. Не каждый день такое увидишь.

С Шекспиром мы давние товарищи, можно даже сказать, лучшие друзья, но он до сих пор остается для меня загадкой. Он был на пару лет старше меня, когда случилась Катастрофа. Что он видел, слышал или чувствовал в тот страшный момент, я до сих пор не знаю. Когда мы только поступили в Академию, были попытки выяснить о нем хоть что-то, но он либо смотрел на меня, как на врага народа, либо смотрел на меня с отсутствующим видом, словно там, где-то за моей спиной, была та жизнь, которую он потерял. Только потом, через пару десятков лет, выяснилось, что в этом сражении за спасение людей он потерял всю семью. Отца. Мать. И младшую сестренку, которую он буквально боготворил. Они заледенели заживо, а он сумел водой проскользнуть между давящих друг друга людей и оказаться на борту корабля. Кажется, именно тогда в нем что-то сломалось.

Коленка заныла. Заныла так, что я чуть не согнулся от боли. Сморщив губы, я потер ногу, а Шекспир внимательно посмотрел на меня. Мне показалось, что его взгляд отражал взволнованность. Это вызвало теплые чувства.

– Ты так и не заменил коленку? – он поднял одну бровь. – Это ж времени на месяц!

– Ага, было б это время, – от боли вяло улыбнулся я. – Мы же пришли на базу только на год. Пока документы на ремонт оформил, пока с женой и сыном встретился.

– Не бережешь ты себя, пенсия! – ухмыльнулся Шекспир. – К доктору дуй! Я тебя заменю.

– Правда что ли?

– Хватит юлить, а? – Шекспир сжал губы. – Точка «NL» никуда не денется. Даю слово.

Я засмеялся и снова похлопал по спине друга, но ничего не ответил. Сам прекрасно понимал, что дело так дальше не может продолжаться. Лет сто пятьдесят пять назад в сражении с кланом Дорв, я получил пулю в колено. Не лучший исход, скажем так. Кость была раздроблена. Внутренний мениск перебит. Пришлось несколько лет пролежать на койке, чтобы снова научиться стоять. Потом реабилитация, которая тоже длилась несколько лет, чтобы снова пойти в космос. Любил я его. Смысл жить был бы потерян, если б я не поправился так быстро. Но коленку, и в правду, нужно заменить.

– Команда! – был громогласен я и весь экипаж остановил дела и посмотрел на меня. – Я отлучусь ненадолго. За время моего отсутствия за вами и «Ван Гогом» будет следить командор Шекспир. Он весь ваш.

И я, подмигнув Шекспиру, тяжело двинулся с капитанского мостика, прихрамывая на больную ногу. Пока белая дверь не раздвинулась, все на мостике молчали. Это смущало. Конечно, никто не хочет видеть разбитым своего капитана, но делать было нечего. Я гордо вышел из дверей и даже не обернулся, потому что знал, что увижу сочувствующие взгляды товарищей по команде. А вот это уже раздражало.

Коридор тоже был болезненно белым. Почему-то начало тошнить. Может быть от боли. Но я не подал виду.

Мимо проходили другие члены экипажа. И все здоровались со мной. Я отвечал на приветствие, но думал лишь о пытке и о том, как скоро от нее избавлюсь. Эта адова боль застилала мне глаза, которая все больше и больше отдавалась в голове.

Спустившись на лифте, тоже белом, я оказался в медицинском отсеке. Помещение госпиталя было круглым и вытянутым. На лежачие места могло поместиться не более десяти человек, но в общей сложности, если взять складские помещения и лаборатории, чуть ли не весь экипаж. Искусственный свет отдавал холодом, а оконных панелей не было вовсе. Вокруг меня располагались стеклянные шкафы, заполненные медицинской аппаратурой и прозрачными флаконами с жидкими препаратами. Я принюхался. От стен доносился специфический запах дезинфекционных средств. Хлорка? В нашем веке еще используется хлорка? Удивительно! Из коридора до меня долетали голоса хихикающих медработников. В центре помещения находилось кресло, окруженное сразу несколькими столами с инструментами. Все было продуманно до мельчайших деталей, чтобы обеспечить максимальный комфорт и эффективность работы.

Дверь с характерным шумом раздвинулась. Я обернулся. На встречу мне в белом халате шел доктор Саймон Айк Сомерсет-Моэм или для друзей просто Саймон. Он шел, то и дело поправляя на кривой сломанный в детстве нос узкие очки, и что-то бегло читал в тетради.

– Эй, Саймон! – улыбнулся я в тридцать два зуба и махнул рукой. – Как жизнь?

– Здравствуй, Гордон, – он остановился передо мной и поднял голову, чтобы посмотреть мне в глаза. – Сколько с тобой мы не виделись? Лет сто? И ты пришел, чтоб поинтересоваться у меня, как жизнь? Хреново, вот как! Дейби Бри увольнять надо. Она украла все запасы мандрагоры плакучей, а это, как ты и сам знаешь, сильное снотворное. У меня в наличие его совсем не осталось!

– Вот как… Хорошо. Но сначала надо вызвать ее на ковер.

– Зачем? И Андромеде понятно, что она чертова наркоманка!

– Да, но правила есть правила. Сначала надо ее допросить, сделать выговор. А если она снова украдет медикаменты, только тогда уволить.

– В топку правила! – Саймон захлопнул тетрадь и с вызовом посмотрел на меня чуть ли не тыча пальцем. – И что мне прикажешь делать с бессонницей экипажа? Плясать с бубном под лунами Сатурна? Не, чувак, так дело не пойдет.

– Ладно-ладно, успокойся. Я запру ее в карцер. Так пойдет?

– Зачем в карцер-то? – он хлопнул глазами.

– Тогда, что ты от меня хочешь? Мы не вернемся на базу еще несколько лет! Можем выкинуть ее в открытый космос! И плакала моя лицензия! Что ты хочешь-то, а?

– Просто, – Саймон задумался. – Приставь к ней охрану. Не дай Бог откачать не успеем.

– Так и сделаем, – я, наконец, перестал скрывать боль. – А теперь, можешь мне помочь? Или дальше будем пререкаться?

– Снова колено? – Саймон положил на стол тетрадь и указал на койку рядом.

– Ага, – я с трудом забрался на нее.

– Сколько времени болит? – доктор надел перчатки и полез что-то доставать из стеклянного шкафа.

– Не знаю, – я постарался, чтобы мое пожимание плечами было как можно более равнодушно. – Может быть недели две.

– И ты пришел только сейчас?! – опешил Саймон, смешивая препараты в шприце. – Такого безответственного капитана я еще ни разу не видел! Поднимай штанину!

– Да я-то что? Она с начала просто ныла. Только сегодня боль отдалась той пулей, которую вынули из нее не так давно.

Но Саймон перестал меня слушать. Он протер кожу спиртовой ваткой и зажал коленку между пальцами.

– Сейчас будет немного неприятно… – пропел он и всадил иголку мне в кожу.

Я сморщился. Было и вправду не приятно.

– Полежи еще немного, пока боль не уйдет, – доктор сел на кресло и снял перчатки, выкинув их в мусорку. – Не думал заменить ее?

– Думал. Но пока некогда. Времени все не хватает.

– Время скоротечно. И лучше с этим не затягивать. К пенсии будет еще хуже.

– Мне до пенсии, как до Сириуса пешком туда и обратно! – засмеялся я. – Мне всего четыреста пятнадцать!

– И это не навсегда.

– Обещаю, как только мы вернемся в космопорт, я обязательно сделаю операцию. И предупреждая твой вопрос, я капитан и не могу несколько месяцев валяться у тебя на койке с перевязанной ногой!

– Хорошо-хорошо. Я и не настаиваю. – Саймон протер очки нижним краем халата. – Можешь пока немного вздремнуть.

– Некогда мне спать.

– Ой, да брось! Командор Шекспир прекрасно справиться с твоими задачами, а тебе нужен отдых.

Я буркнул что-то нечленораздельное себе под нос. Я знаю, что Шекспир справится. Как и многие другие мои товарищи по команде. Все-таки их выбирал я сам, а не кто-то еще.

Шекспир разумный, ответственный, бесстрашный, храбрый, и к тому же, в нем есть эти базовые черты, которые должны присутствовать у любого члена экипажа судна – инстинкт жить и страх смерти. Конечно, эти хитросплетение чувств и делают его командором, но не капитаном. Капитан должен уметь жертвовать. Жертвовать мнениями дорогих и любимых людей. Жертвовать кадрами во избежания дальнейших проблем. Пожертвовать своей жизнью, в конце концов, ради спасения других. А это неподвластно Шекспиру. Он всегда у себя на первом месте, пусть даже и тщательно скрывает это.

За своими мыслями я не заметил, как глаза начали закрываться. Видимо, Саймон вколол вместе с обезболивающим еще и снотворное. Чертов ублюдок… А говорил, что мандрагоры не осталось…

До Катастрофы погрузиться в царство Морфея было всегда самым лучшим чувством, которое я когда-либо испытывал. На Ро мне всегда снился космос с его необъятными фантастическими видами, от которых захватывал дух. Но сейчас – это кошмар. И всегда один и тот же сон.

Сначала я открывал глаза на зеленой равнине. Она простиралась докуда дотягивался глаз. Ни одного дерева, ни одной горы. Только зеленая гладь травы, где изредка мелькали желтые цветы. И небо. Голубое. Бескрайнее. Без единого облачка. И два солнца в зените. Одно меньше где-то там, на юге, а другое на северо-западе.

Я вдыхал аромат лета и чуть ли не мурлыкал от удовольствия. Припадал на колени, к земле. Пальцы заплывали в клевер. Легкий ветерок пел в моих волосах. Счастье. Бесконечное и беспрерывное.

А потом ветер переставал играть с волосами. Время замирало. Становилось все холоднее и холоднее. Небо покрывалось черными тучами. И земля, та земля, где я стою на коленях, начала трещать. Трава и клевер обрастали ледовыми узорами, а затем вовсе сыпались в руках. Страх. Сердце пропускало удары. Учащенное дыхание. Казалось, что воздуха не хватает. Я начинал задыхаться, пальцами цепляясь за свою шею, раздирая ее в кровь грязными ногтями. Я пытался закричать, позвать на помощь, но ком льда застревал в горле. И казалось, что это конец…

Три столетия прошло с тех пор, когда нашей планете Ро пришел конец. Я видел ее смерть еще ребенком. Мальчишкой лет ста тринадцати, когда величественный город клана Има, с высокими статными многоэтажными домами, прекрасными розовыми садами дикой вишни и чистыми прозрачными озерами, в которых можно было разглядеть разноцветных карпов, вдруг начал покрываться белым настом. Словно бабушкиным шерстяным одеялом он вальсом сковал все живое и неживое. Белыми узорами покрылись и высокие дома, и розовые деревья, и пруды с карпами. Они замерли в мгновении. Стало так холодно, что не хватало воздуха легким. А потом все, как в тумане. Кто-то поднял меня с земли и в панике понес к межгалактическим кораблям, у которых уже толпились люди, создавая кровавую давку. Кто-то кричал. Вы когда-нибудь слышали, как умирают дети в беспощадной белой агонии? Я слышал. И видел. До сих пор помню отчаянный страх в глазах женщин растоптанных ногами мужчин.

Потом, уже через несколько лет, я узнал, что из-за того, что много лет назад спутник нашей планеты был разрушен космическим объектом, магнитное поле, которое защищало нашу Ро от солнечной радиации, исчезло. Началось глобальное потепление. По мере роста температуры и увеличения уровня мирового океана, а так же лучевых болезней детей и животных, группа ученных, физиков и инженеров, предложила радикальное решение – создание сети устройств, которые смогут вернуть магнитное поле.

Но слишком мало было опытов и испытаний. Ведь людям хочется всего и сразу. Что-то пошло не так с запуском. Вместо восстановления магнитного поля, этот механизм каким-то образом вбросил в атмосферу мощный поток охладительных веществ. И Ро не пережила вероломного вмешательства в природу. Она превратилась в мертвую ледяную пустыню. Все замерзло. Все погибло. Слишком высоко забрались тщеславные ученные и слишком больно было падать на самое дно, которое несло в себе смерть.

Ученные возомнили себя Богами. Считали, что тем самым облегчат нам жизнь. Но нет. Наоборот, это прибавило новых трудностей. Они достигли предела возможностей. Как своих, так и планеты.

Вскоре это получило свое название на первых заголовках газет – Белая Катастрофа.

Многих мы успели спасти. Многих нет. Их пришлось оставить там и это грузом лежит на моих плечах. И моя миссия, как капитана межгалактического корабля «Ван Гог», – найти новую планету, которая будет пригодна к жизни. Новую, прекрасную и вечнозеленую Ро.

– Капитан! – кто-то тряс меня за грудки. – Капитан Гордон-Миррор, проснитесь!

Я с трудом открыл залипшие глаза и недоумении посмотрел на взволнованного Саймона, у которого очки упали на кончик носа.

– Что случилось?

– Вас вызывают на мостик! – его взволнованный взгляд окончательно привел меня в чувства. – Срочно!

– Спасибо!

Я вскочил с койки, забыв о боли, которая мучила меня еще примерно час назад, и молнией побежал в сторону лифта, ветром снося со стола какие-то медицинские бумаги. Я слышал, что Саймон выругался, но это не имело значения. От волнения сердце и в самом деле начало пропускать удары. Неужели?.. Нет, это не правда. Это не может быть правдой! Или может?..

Лифт раздвинул двери. Я пулей влетел на мостик, где весь экипаж в суете бегал от прибора к прибору, а потом и вовсе все женщины и мужчины затолпились за лейтенантом Гоголем. Даже Шекспир.

– Что здесь происходит? – я подошел к другу и посмотрел в его глаза.

– Слушай, – кивнул он в сторону прибора.

И я стал слушать.

…–…

…–…

…–…

– Кто-то отправляет нам сигнал «SOS», – с бывалым видом Гоголь выдал нам очевидную информацию, хотя у самого напряжение отдавалось в голосе.

– На какой частоте? – Я склонился над столом и тупо всматривался в мигающий огонек на мониторе.

– На Пять-Пять-Десять-Ноль-Один-слеш-Один. Это за четырнадцать световых лет!

– Многовато… Как он связался с нами на такой расстоянии?

– Ни малейшего понятия! – отчеканил Гоголь и внимательно посмотрел на меня, ожидая команды, но я медлил.

– Что будем делать, капитан? – облизал губы Шекспир, чем вывел меня из транса.

– Все по местам! – Я запрыгнул в капитанское кресло и пристегнулся.

Все последовали моему примеру. Даже Виктор да Винчи вылез из-под монитора и сел на свое место, не забыв положить отвертку в откидной ящик.

– Приготовиться к варп-прыжку!

– Есть, проговориться к варп-прыжку! – отчеканила Эльзабетт, легонько дотрагиваясь по кнопкам на панели.

– Взять курс на сигнал «SOS»!

– Есть, взять курс на сигнал «SOS»!

– Врубай.

Эльзабетт коротко кивнула и опустила маленький серебряный рычаг вниз.

Я почувствовал, как перехватывает дыхание и давление где-то внизу живота. Но это длилось лишь мгновение. «Ван Гог» несся в бескрайнем пространстве. Блеск звезд окутывал его обтекаемый корпус, создавая ощущение, будто он был частью этого величественного космического танца. За мощными двигателями зарывались двадцатиметровые пламенные струи, оставляя в следе яркие искры, напоминающие таинственные звездопады. Звуки моторов исчезали в безграничной тишине, поглощенной величественной космической темнотой.

И вдруг корабль замер в невесомости. Весь экипаж, что находился на мостике, на миг забыл, что существует. Возникла такая тишина, что я слышал, как бьется мое сердце. Шекспир сидел в безмолвии, но его грудь тяжело вздымалась. Все смотрели на незнакомую нам туманность, которую осторожно, со скоростью росы стекающей по травинке, огибала Эльзабетт. И все ждали чуда.

– Капитан! – Зоя-Мария прервала это молчание, обратив на себя не только мое внимание. – Приборы показывают, что за туманностью расположено солнце в тысячу раз превышающий допустимую температуру!

– Опустить все защитные экраны!

– Но это перегрузит нашу систему! – воскликнул Виктор да Винчи.

– Выполнять!

Мужчина злобно сжал губы, но все же исполнил приказ, щелкнув переключатели, и в мгновение за окнами потемнело. И снова молчание.

За туманностью, которая походила на бабочку из Старого Мира, засветило так что, даже находясь под несколькими защитными экранами, у меня заслезились глаза. Сощурившись, я всматривался в свет и, наконец, когда разглядел, потерял дар речи. Это было не просто солнце! Оно было маленькой, размером с челнок, пульсирующей звездой! Лучи яркого белого света разносились в космическом тумане, создавая алмазные переливы блеска, который перекрывал все остальные объекты вокруг, оставляя их в тени. Оно как будто живое, бьется во тьме этого необъятного пространства. Боится и плачет, сотрясаясь в судорогах, от которых даже мне, человеку, повидавшему практически все, становилось не по себе. Эмоции бурлили, как масло в огне. Захотелось скрыться. Бежать. Улететь подальше от сюда, но в то же время возникло какое-то странное ощущение радости. Того счастья, которое я испытывал на Ро. Но я не мог произнести ни слова, ни звука, завороженно наблюдая за плачущей звездой.

И все будто бы потеряло значение. Были лишь «Ван Гог» и эта звезда.

– Что это такое? – нарушил неуютную тишину Гоголь и как ответ на его вопрос прозвучал сигнал:

…–…

– Это что, черт возьми, сейчас было? – Гоголь удивленно уставился на монитор.

– Она двигается в ритме сердцебиения! – Ахнула Зоя-Мария, испуганно приложив руки ко рту. – Она дышит! Она, мать твою, дышит!

…–…

– Лейтенант Гоголь! – гаркнул я. – Это звезда шлет нам сигнал «SOS»?

– Я не уверен… – замялся тот, все еще вглядываясь в монитор.

– Отвечай мне!

– Да, капитан!

– И каким это образом?

– Все просто, капитан. – Пронзительно ответила мне Зоя-Мария. – Она живая.

– Но как такое вообще возможно?

– Как говорил один человек из Старого Мира, – Скрестила руки на груди девушка. – Если отбросить все невозможное, тогда то, что останется, каким бы невероятным это не казалось, будет истинной.

– Зоя-Мария, – я раздраженно потер глаза. – Ближе к делу, пожалуйста.

– Я имею в виду то, что, если мы никогда такого не видели, то это не значит, что этого нет.

– Как с Богом, – поддержал ее слова Гоголь.

– Да, но с Богом дела обстоят иначе.

– И все же, – восхищенно стала размахивать руками Зоя-Мария. – Эта звезда живая. Вот, смотрите.

Она повернула ко мне монитор с какими-то формулами и черно-белыми рисунками.

– Я провела сканирование. Вот ее мозг. Конечно, это не особо похоже на мозг человека, но так оно и есть. А видите эти нити? Это что-то вроде кровеносной системы. А это сердце. И оно бьется в ритме ее пульсации. Она живая, капитан!

– Но как именно она связалась с нами? – спросил Шекспир у Гоголя. – Мы же были в четырнадцати световых лет от нее?

– А это мы сейчас и выясним, – ответил я за лейтенанта. – Вызовите ее на связь.

– Есть, капитан! – Гоголь нажал три кнопки.

На оконных панелях появилось видео с четырьмя желтыми полосками внизу. Они бегали по всей длине, а язык звезды был мне неизвестен. Стоило ли это считать просто техническим сбоем или оно имело глубокий символический смысл? Мои мысли невольно встали на паузу, пока я, глядя на белую сияющую пульсацию звезды, пытался разгадать загадку этой неземной последовательности. В нем было что-то до боли знакомое, что-то, что вертелось на кончике языка.

– Василиса-Анастасия, – я испытующе посмотрел в глаза девушке. – Вы можете перевести?

– В ее речи смесь ноток ямнольского и кгольского наречия и двух диалектов. Но я попробую.

Она надела наушники, взяла ручку и черную тетрадь, и стала что-то быстро записывать, вслушиваясь в этот неизвестный язык. Ее пальцы ловко двигались по странице, словно танцовщицы на сцене, нанося буквы с такой легкостью, что казалось, будто они сами просились на бумагу. Ее глаза были устремлены вдаль, словно она общалась с невидимым собеседником. Ее лицо выражало интенсивную концентрацию и хладнокровие. Василиса-Анастасия была спокойна. Слишком спокойна для такого события. Но это не настораживало. Наоборот, восхищало.

– Она умирает, – подытожила девушка, разворачиваясь ко мне на стуле. – Она просит помочь.

– Но, если она умирает, зачем ей помощь? – вопросительно посмотрел на нее Виктор да Винчи.