Настоящий Спартак - 2 . Цикл "Герои древнего Мира"

Красс сидел за столом, заваленным восковыми табличками и свитками. Перед ним стояли легаты, включая Гая Кассия и старого Мамилия, а также невысокий, щуплый человек в простой тунике с лицом писца. Это был грек Аристон, личный секретарь и глава тайной сети Красса в южной Италии.

— Итак, — тихо, но отчётливо говорил Красс, — физическое поражение мы не потерпели. Репутационное — да. Армия деморализована. Враг обрёл уверенность. И у него есть чудо-оружие. Стандартные методы не работают. Значит, будем использовать нестандартные.

Он посмотрел на Аристона.

— Твой агент провалился. Но направление верное. Огонь. Всё вращается вокруг этого огня. Кто эти люди, Леонтий и Махар?

— Грек и сириец, — быстро ответил Аристон. — Рабы-гладиаторы из школы Лентула Батиата в Капуе. Грек — бывший алхимик, обвинённый в мошенничестве и проданный в рабство. Сириец — оружейник, осуждённый за убийство хозяина. Оба числились в группе Спартака с самого начала. С тех пор их почти никто не видел. Ходят слухи о секретной мастерской где-то в горах.

— Найди их, — приказал Красс. — Не убей. Доставь ко мне. Живыми. Цена — любая. Используй всё: золото, угрозы, обещания. Если не получается похитить — тогда убийство. Но лучше живыми.

— Есть ещё один аспект, проконсул, — сказал Аристон. — Среди самнитов, которые примкнули к Спартаку, не всё спокойно. Их вождь, Мутил, недоволен. Он считает, что его народ воюет за чужую свободу, а свою землю получит обрасно лишь в качестве подачки. Он честолюбив. И он помнит времена, когда самниты громили римские легионы.

На лице Красса впервые за день появилось подобие улыбки.

— Вот это уже интересно. Можно ли с ним связаться?

— Через третьих лиц. Осторожно. Он не доверяет римлянам.

— Ему и не нужно доверять, — сказал Красс. — Ему нужно предложить сделку. Не предательство в бою — это слишком рискованно. Информацию. О планах Спартака. О маршрутах его инженерного обоза. О месте этой самой мастерской. А в обмен… — Красс задумался. — В обмен, после подавления мятежа, он получит не просто свою долину. Он получит статус федерата Рима. Право самоуправления. И римское гражданство для своей семьи. Обещай ему это. Обещай всё. Слово римлянина.

— Он потребует гарантий, — заметил Кассий.

— Гарантии? — Красс пожал плечами. — Мы дадим ему золото сейчас. А после победы… после победы всегда можно найти причину, чтобы обещание стало невыполнимым. Или найти более сговорчивого вождя. Сначала надо победить.

Он встал и начал медленно ходить по палатке.

— Параллельно мы начинаем политическую игру в самом Риме. Я пишу письма. Сенат должен быть в панике, но панике управляемой. Нужно, чтобы они боялись не только Спартака, но и Митридата, и перспективы войны на два фронта. Нужно, чтобы они дали мне полномочия и ресурсы. И… — он остановился, — нужно дискредитировать Спартака в глазах его же людей. Запустить слух, что он уже договорился с Римом о личной амнистии и земле в обмен на головы других вождей — Крикса, Энomaя, самого Митридата. Семя сомнения должно прорасти.

— Это опасно, — сказал Мамилий. — Если он раскроет источник…

— Источником будет реальный римский перебежчик, которого мы подставим, — холодно ответил Красс. — Жертвенный агент. Он «сбежит» из нашего лагеря с «секретными» документами, которые «случайно» попадут в руки людям Крикса. Галл вспыльчив и подозрителен. Это может расколоть их изнутри. Игра ведётся на многих досках, господа. На поле боя мы, возможно, и проиграли первый раунд. Но война только начинается. Война в тени.

---

В тот же вечер, глубоко в пещере в горах на границе Лукании и Кампании, куда не вела ни одна тропа, знаемая лишь горными козлами и «Тенями» Агенобарба, горел тусклый свет масляных ламп.

Леонтий и Махар работали молча. Их лаборатория превратилась в нечто среднее между кузницей Гефеста и кошмаром сумасшедшего алхимика. На каменных полках стояли глиняные сосуды с разноцветными жидкостями, кувшины с порошком, тигли для плавки. В воздухе висел едкий запах серы, селитры и ещё чего-то невыразимо горького.

Махар, его лицо и руки покрытые мелкими ожогами и шрамами, осторожно собирал некое устройство: полый глиняный шар, в который через небольшое отверстие вставлялась трубка из бамбука, обмазанная глиной. Внутрь шара он засыпал смесь из трёх компонентов.

— Последняя партия, — прошептал он. — Селитры почти не осталось. Нужны новые источники. Навозные кучи вокруг римских вилл почти все истощены.

Леонтий, худой как скелет, с горящими лихорадочным блеском глазами, записывал что-то на восковой табличке.

— Спартак обещал прислать новую партию с набега на виллы в Пицене. Но это займёт время. А царь… царь требует демонстрации.

— Он получит демонстрацию, — проворчал Махар. — Но не ту, которую ждёт. «Адская вода» готова. Она разъедает железо за считанные часы. Её можно лить на щиты, на ворота… Но она опаснее для тех, кто её носит, чем для врага.

— Знаю, — вздохнул Леонтий. Он отложил табличку и подошёл к загадочному аппарату в углу — большому медному котлу с трубками и змеевиком. Дистиллятор. Их последнее, самое страшное изобретение. — «Дух огня» почти чист. Он горит даже на воде. Но его нельзя хранить. Он испаряется, и пары… — он замолчал, вспоминая, как неделю назад от одной случайной искры чуть не сгорела заживо вся их охрана.

Внезапно у входа в пещеру, замаскированного под каменную осыпь, послышался условный сигнал — три коротких щелчка камнем о камень. Затем ещё два. Свои.

Через несколько мгновений в пещеру вошёл Агенобарб. Его лицо в тусклом свете ламп казалось вырезанным из тёмного дерева.

— Вас ищут, — сказал он без предисловий. — Римляне бросили на это большие силы. Их агенты пытаются выйти на поставщиков селитры и серы. Будьте готовы к смену локации в любой момент.

— Куда? — устало спросил Леонтий. — Мы уже как кроты. Дальше только в преисподнюю.

— Если понадобится — и в преисподнюю, — без тени улыбки ответил Агенобарб. — Ваша работа — самое ценное, что есть у армии. Спартак сказал: если будет угроза захвата — уничтожить всё. Все записи. Все образцы. И… — он сделал едва заметную паузу, — себя. Чтобы ни одна крупица знания не досталась Риму.

Леонтий и Махар переглянулись. Они давно знали эту цену. Они были не учёными, а бомбами замедленного действия. Живыми, ходячими секретами, которые в случае чего должны были самоуничтожиться.

— Мы понимаем, — тихо сказал Махар.

— Хорошо, — кивнул Агенобарб. — И ещё. Будьте осторожны с новыми помощниками, которых пришлёт Эномай. Среди них могут быть… чужие глаза. Проверяйте всё.

Когда он исчез так же бесшумно, как и появился, в пещере воцарилось тяжёлое молчание.

— Иногда мне кажется, — прошептал Махар, глядя на мерцающее пламя лампы, — что мы выпустили джинна из бутылки. И теперь он служит нам, но с каждым днём его взгляд становится всё более голодным. И он смотрит не только на римлян.

Леонтий ничего не ответил. Он смотрел на синеватое пламя под медным котлом, в котором кипел «дух огня». Огонь, который он создал, чтобы освободить людей, мог стать величайшим поработителем в истории. И эта мысль жгла его изнутри куда сильнее, чем любой химический ожог.

---

На следующее утро, на нейтральной поляне между лагерями, состоялся Совет Трех.

Место было выбрано символично: старая оливковая роща, деревья которой, искривлённые временем, стояли как немые свидетели многих войн. Никаких шатров. Только три простых кресла, поставленные треугольником. Охрана каждой стороны — по десять человек, без оружия на виду, стояла в ста шагах.

Первым пришел Мутил, вождь самнитов. Невысокий, коренастый, с седой, короткой бородой и пронзительными чёрными глазами, видевшими гибель своего народа в битвах при Аквилонии и при Порте Коллина. Он сел, положив на колени простой, но старый и хорошо содержанный меч в ножнах — символ своей власти.

Затем, с востока, подъехал Митридат. Царь предстал без излишней роскоши, в походных доспехах, но его пурпурный плащ и золотая диадема говорили сами за себя. Он молча кивнул Мутилу и занял своё место, положив руки на ручки кресла, как на трон.

Последним пришёл Спартак. Пешком, в простом хауберте, с непокрытой головой. Его охрану возглавляли Эномай и Бренн, остановившиеся у края поляны. Он сел, положив на колени не оружие, а свиток пергамента.

— Мы собрались здесь, — начал Спартак без церемоний, — не как господин и вассалы, не как полководец и наёмники. Мы собрались как равные стороны в войне против общего врага. Рим сжёг ваши храмы, царь Митридат. Рим растоптал вашу свободу, вождь Мутил. Рим превратил моих людей в говорящий скот. У нас одна цель: чтобы Рим пал. Но чтобы это случилось, нам нужно быть не пучком стрел, которые можно сломать по одной, а сцементированным тараном.

— Поэтично, — холодно заметил Митридат. — Но что это значит на практике? Кто будет командовать? Кто получит добычу? И кто гарантирует, что в решающий момент нас снова не оставят один на один с легионами?

— Командовать будет военный совет, — чётко сказал Спартак. — Из трёх человек: ты, я и представитель от италийских племён. Все стратегические решения — большинством голосов. Тактические решения на поле боя — за командующим данной операцией, которого утверждает совет. Добыча: всё золото и серебро Рима делится поровну на три части. Земли: после победы проводится всеобщее собрание всех народов Италии, где будет решена новая карта. Никто не будет получать земли просто по праву сильного.

Мутил нахмурился. Его интересовала не абстрактная «новая карта», а конкретные долины Самния.

— А кто будет охранять эти земли от новых захватчиков? От галлов, от германцев? Или от… понтийской армии? — Он бросил взгляд на Митридата.

— После уничтожения Рима, — сказал Спартак, — мы создаём общий союз, Лигу Свободных Народов. С общим войском для защиты. На тех же принципах: совет, ротация командования.

— Утопия, — усмехнулся Митридат. — Народы никогда не договорятся. Они начнут драться между собой ещё до того, как остынет пепел Капитолия.

— Возможно, — согласился Спартак, к удивлению обоих. — Но это будет их выбор. Их драка. А не римское иго. Мы даём им возможность выбора. А чтобы эта возможность появилась, Рим должен пасть. И для этого нам нужно доверие. Сегодня. Здесь.

Он развернул свиток.

— Это проект договора. Прочтите. Мы можем изменить детали. Но суть неизменна: равный союз, общая цель, справедливый раздел. И клятва — не перед римскими бюстами, а перед этим небом и этой землёй — не предавать друг друга до конца войны.

Митридат взял свиток, его глаза быстро пробежали по строчкам, составленным изящной латынью Дазия. Условия были чёткими, даже жёсткими. Особый пункт о нераспространении «особых технологий», которые оставались в исключительной собственности «армии освобождения» — то есть Спартака. Царь понял, что переиграть фракийца в дипломатии так же сложно, как и в тактике. Он либо принимает эти условия, либо уходит, теряя лицо и любую надежду на победу над Римом.

— А если кто-то нарушит клятву? — спросил Мутил.

— Тогда две другие стороны объединятся и уничтожат нарушителя, — без колебаний ответил Спартак. — Это будет прописано.

Наступила долгая пауза. Ветер шумел в листьях старых олив. Где-то далеко каркала ворона.

— Я согласен, — неожиданно первым сказал Мутил. Его практичный ум уже подсчитал выгоды: формальное равенство, треть добычи, гарантии неприкосновенности земель. И главное — он становился третьей, решающей силой в альянсе, балансиром между двумя гигантами.

Митридат медленно кивнул.

— И я согласен. Но с одним дополнением: в совет от италиков должно входить не менее трёх представителей разных племён — самнитов, луканов и, скажем, апулов. Чтобы интересы были учтены полностью.

Спартак уловил ход: царь пытался размыть единую позицию италиков, создать в совете раскол, которым можно будет манипулировать.

— Принимается, — сказал он, делая пометку на воске. — Теперь клятва.

Все трое встали. Никаких жертвенных животных, никаких сложных ритуалов. Каждый положил правую руку на эфес своего меча (Спартак взял меч у Энomaя) и произнёс простые слова, написанные Дазием:

— Перед лицом Неба и Земли, предков и потомков, клянусь хранить верность союзу, не поднимать оружия на соратника и не искать сепаратного мира с Римом до полного его поражения. Пусть моя кровь оросит эту землю, если я нарушу клятву.

Когда эхо последних слов затихло, воцарилась странная, торжественная тишина. Трое самых опасных врагов Рима, представлявших три разных мира — эллинистический Восток, воинственные италийские горцы и мессианскую армию освобождённых рабов, — скрепили союз. Исторический момент, о котором никто из летописцев так и не узнает.

— Теперь о планах, — сказал Спартак, садясь. — Красс ждёт подкреплений. Мы не можем ему этого позволить. Через три дня мы начинаем движение на север. Не напрямую на Рим. Мы идём в Умбрию, затем в Этрурию. Мы поднимем на восстание рабов и италиков в этих богатейших провинциях. Мы лишим Рим хлеба, железа и рекрутов. Красс будет вынужден следовать за нами, принимая бой на нашей территории. И там… там мы применим всё.

Митридат внимательно посмотрел на него.

— Всё?

— Всё, — твёрдо подтвердил Спартак. В его глазах вспыхнуло то самое пророческое, нечеловеческое пламя, которое видели лишь немногие. — Мы сожжём не только легионы. Мы сожжём саму идею Рима. Начинается Великий Поход.

В тот же день, когда Совет разошёлся, и новость о формальном союзе начала расползаться по лагерям, к Мутилу в его палатку пришёл незнакомец. Не римлянин и не грек. Один из пелигнов, дальних родичей самнитов. Он принёс мешок зерна, как дань уважения. И среди зёрен лежал маленький, тщательно запечатанный воском свиток. В нём не было ни подписи, ни печати. Только два слова, выведенные изящным греческим почерком: «Поговорить?» И ниже, мельчайшими буквами: «О будущем Самния. Без римлян.»

Мутил сжёг свиток, глядя, как воск плавится и капает в огонь. Но слова уже отпечатались в его памяти. «Без римлян.» Это значило — без Спартака? Или… без Митридата? Или против всех?

Игра в тени только начиналась. И в неё вступал новый, непредсказуемый игрок.

Глава 4

ГЛАВА 4. МЕХАНИЗМЫ ВОЙНЫ И ПЕСОК В ШЕСТЕРНЯХ

Солнце стояло в зените, но не грело, а лишь безжалостно освещало подготовку к маршу, превращавшую два лагеря в единый гигантский муравейник. Воздух гудел от приказов, скрипа телег, ржания коней и мерного топота тысяч ног, отрабатывающих синхронный шаг.

Спартак стоял на импровизированном наблюдательном пункте — платформе, сооруженной на двух захваченных римских осадных башнях, соединенных между собой. Отсюда, как с командного мостика, он видел всё: как его «Железный легион» строился в походные колонны с дисциплиной, которой позавидовали бы римские трибуны; как понтийские фалангиты неуклюже, но упорядоченно занимали свои места справа; как пестрые отряды самнитов, луканов и апулов под предводительством Мутила стягивались на левый фланг.

Рядом с ним, скрестив руки на груди, стоял Эномай. Слева, в сопровождении Аполлодора и своего телохранителя-фригийца, находился Митридат. Царь с плохо скрываемым интересом наблюдал за процессом, который был для него в новинку.

— Ты превратил варваров в машину, Спартак, — сказал он наконец, не отрывая взгляда от сцены. — Я видел обучение армий Селевкидов, видел парфянских катафрактов. Но эта… синхронность. Они движутся не как люди, а как части одного механизма.

— Так и есть, — сухо ответил Спартак, не оборачиваясь. Его взгляд скользил по периметру, выискивая малейший сбой. — Механизм войны. В нём нет места индивидуальной храбрости, которая губит строй. Есть место только для дисциплины, доверия к товарищу слева и справа и точного выполнения приказа. Твой фалангит храбр, когда держит строй. Один он — мертвец.

— Философия, — усмехнулся Митридат. — Но что приводит этот механизм в движение? Страх? Жажда свободы?

— Идея, — повернулся к нему Спартак. Его серые глаза были холодны и прозрачны. — Идея того, что они больше не рабы. Что их шаг — это удар молота по оковам Рима. Страх исчезает. Остается ясность цели. А теперь, царь, взгляни туда.

Он указал рукой в сторону, где формировался обоз. Но не обычный обоз с провиантом и палатками. Это было нечто иное: несколько десятков крытых повозок с усиленными осями, окруженных тройным кольцом охраны. Люди в этой охране отличались от остальных — не ростом или доспехами, а взглядом. Взглядом хищника, сканирующего местность не ради добычи, а ради угрозы. Это были «Тени» Агенобарба, смешанные с проверенными ветеранами из личной охраны Энomaя и Крикса.

— Это сердце механизма, — тихо сказал Спартак. — Инженерный корпус и лаборатория на колесах. Никто, кроме моих людей, не подходит к этим повозкам ближе чем на пятьдесят шагов. Никто. Ни твои воины, царь, ни союзники-самниты. Приказ для охраны — убивать любого, кто пересечет черту, без предупреждения и выяснений.

Митридат почувствовал, как по спине пробежал холодок. Это было не высокомерие. Это была абсолютная, ледяная уверенность в своей правоте и готовность на крайние меры.

— Жестко.

— Необходимо, — отрезал Спартак. — В этих повозках — не просто оружие. Это принцип. Принцип, который должен остаться нашим. Рим научился у Этрусков строить дороги, у греков — вести войну, у карфагенян — строить корабли. И использовал всё это, чтобы поработить их. Я не позволю, чтобы то, что даёт нам силу сегодня, завтра обратилось против тех, кого мы пытаемся освободить. Этот принцип не будет распространяться. Ни за золото, ни под пытками, ни по ошибке.

Его голос был тихим, но каждое слово падало, как отчеканенная монета из стали.

— Ты боишься предательства, — констатировал Митридат.

— Я рассчитываю риски, — поправил его Спартак. — Предательство — лишь один из них. Гораздо опаснее глупость, жадность или простая случайность. Моя система исключает всё это. Полная изоляция. Знание дробится. Леонтий знает одно, Махар — другое. Даже я не знаю всех деталей. И никто не знает местонахождения стационарной мастерской. Она опустела. Всё ценное — здесь, в движении, под охраной людей, которые умрут, но не позволят захватить повозки.

Внизу, у одной из таких повозок, как раз происходила демонстрация этой системы. Агенобарб, с лицом-маской, проводил инструктаж для новых кадров охраны, присланных от союзников — трое от понтов, трое от самнитов. Это был жест «доверия», на котором настояли на Совете.

— Вы здесь не для охраны, — без эмоций говорил Агенобарб. — Вы здесь для того, чтобы видеть, что доступ внутрь закрыт для всех, включая вас. Ваша задача — стоять на внешнем периметре и наблюдать за подходом к внутренним кольцам. Если кто-то из моих людей упадёт — вы не бросаетесь ему на помощь. Вы занимаете его место во внешнем кольце и поднимаете тревогу. Если увидите, что к повозке прорывается кто-либо, включая высших командиров союзных войск, вы кричите единственное слово: «Граница!». Дальше действуем мы. Понятно?

Самниты, гордые и независимые, мрачно кивали. Понтийские солдаты, привыкшие к своей военной иерархии, выглядели озадаченными, но кивали тоже. Один из них, молодой армянин с дерзким взглядом, спросил:

— А если прорывается сам царь Митридат или вождь Мутил?

Агенобарб медленно повернул к нему голову. Его шрам казался темнее в солнечном свете.

— Тогда твой последний крик должен быть особенно громким. Потому что следующее, что ты увидишь, будет летящая в тебя стрела. Царь и вождь предупреждены. Правило для всех. Без исключений.

Армянин побледнел и отступил на шаг.

Тем временем, в глубине обоза, в специально оборудованной повозке с решётчатыми, занавешенными плотной тканью окнами для вентиляции, шла своя работа. Повозка была разделена на отсеки переборками из толстых досок. В одном Леонтий, при свете безопасной лампы-светильника (открытый огонь был строжайше запрещён), взвешивал на маленьких точных весах компоненты. В другом Махар собирал те самые глиняные шары, теперь уже более совершенные — с двумя отверстиями и грубым фитилём из пропитанной селитрой верёвки.

Они работали молча, лишь изредка перебрасываясь короткими, малопонятными для постороннего уха фразами.

— Серы хватит на двадцать «горшков», — сказал Леонтий.

— Древесного уголя — на тридцать, — отозвался Махар. — Но с «водой» проблема. Тара протекает. Нужны амфоры с восковыми пробками.

— Спартак обещал доставить сегодня. Из трофеев после стычки у Грументума.

Леонтий вздохнул, отложив весы.

— Двигаться будем ночью. Вибрация. Всё может перемешаться. Нужно крепление лучше.

— Укрепим, — коротко бросил Махар. — Главное, чтобы эти любопытные союзники не совали нос, куда не следует. Чувствую их взгляды на стенках.

— Их не пустят, — уверенно сказал Леонтий, но в его голосе звучала усталость, не физическая, а душевная. — Система… она надёжна. Но она же и душит. Мы в золотой клетке, Махар. Самой охраняемой в мире.

— Лучше клетка, чем крест, — мрачно философски заметил сириец. — Или чем быть разорванными на части, когда каждый царёк захочет себе нашего огня.

Пока основной лагерь готовился к маршу, вперёд, на разведку маршрута и для связи с подпольем в Умбрии, уже отправилась группа Бренна. Среди них, замаскированный под раненого галльского наёмника, двигался и Дазий. Его миссия была деликатнейшей: не только найти безопасные пути и источники снабжения, но и начать вербовку агентов влияния среди местного населения, недовольного Римом. И, что самое важное, посеять первые зёрна будущего восстания — не силой, а словом, распространяя идеи Совета Трёх и «Конфедерации Свободных Народов».

Дазий ехал на неприметной муле, его лицо было вымазано дорожной грязью, дорогие одежды смениты на поношенный плащ. Рядом, в таком же виде, шагал верный ему нумидиец из людей Старого Вера, знавший все тропы.

— Помни, — говорил Дазий своему спутнику, пока они миновали последний пост спартаковцев, — мы ищем не союзников для битвы. Мы ищем тех, кто может парализовать Рим изнутри в нужный момент. Писец в муниципальной канцелярии, перекупщик зерна, начальник городской стражи, уставший от римского произвола. Их влияние ценнее тысячи плохо вооруженных крестьян.

— А если они предадут? — спросил нумидиец.

— Мы предлагаем им не немедленное восстание, а… страховку, — улыбнулся Дазий, и в его улыбке не было тепла. — Информацию о том, как сохранить жизнь и имущество, когда армия Спартака подойдёт к их городу. И место в новой администрации после падения Рима. Каждый человек имеет свою цену. Наша задача — найти её и предложить сделку до того, как это сделают римляне.

---

В лагере Красса у Луцерии царила иная атмосфера. Не та бешенная активность, а напряжённое затишье хищника, зализывающего раны и высматривающего новую лазейку.

В претории, за столом, Красс слушал донесения. Его лицо стало ещё более замкнутым и жёстким.

— …итак, — говорил Аристон, разложив перед проконсулом несколько восковых табличек, — их альянс формализован. Они называют это «Советом Трёх» или «Конфедерацией». У них общее командование, общие законы войны и, предположительно, договор о разделе добычи. Они готовятся к масштабному походу. Цель, судя по направлению подготовки, — не прямой удар на Рим, а север, в Умбрию.

— Умно, — процедил Красс. — В Умбрии богатые поместья, там много рабов. Они пополнят армию и лишат Рим зерна. А главное — выманят меня из выгодной позиции. — Он потер переносицу. — А что с нашими инициативами?

— С самнитами контакт установлен, — понизил голос Аристон. — Через трёх посредников. Мутил осторожен. Он не дал прямого ответа, но и не отказался от диалога. Он просит конкретных предложений.

— Предложи ему то, чего он хочет: признание независимости всех самнитских земель от Апеннин до моря, титул этнарха и место в сенате, — сказал Красс, махнув рукой. — Обещай ему всё. Но в обмен на одну вещь: схему охраны их обоза. Особенно тех повозок, которые окружены тройным кольцом.

— Он может не знать деталей.

— Тогда пусть обеспечит нам человека внутри этой охраны. Хотя бы на внешнем кольце. Нам нужны глаза. Хотя бы одни глаза.

— Слушаю. Также поступили сведения от наших людей в Капуе и Ноле. Среди рабов, оставшихся в городах, идёт активная агитация. Говорят о всеобщей свободе, о новом порядке. Многие ремесленники и даже вольноотпущенники начинают поглядывать на эти идеи с интересом. Нужны репрессии?

— Нет, — неожиданно ответил Красс. — Репрессии только создадут мучеников и укрепят дух сопротивления. Нужна контрпропаганда. Запусти слухи, что Спартак уже сжёг несколько вольноотпущеннических поселений в Лукании, забрав всё зерно и угнав людей в свою армию. Что его «огненное оружие» — это дар тёмных богов, и за его использование всё Италия будет проклята и постигнут неурожаи. Сделай так, чтобы его боялись не только как воина, но и как носителя чумы.