В объятиях лотоса. Книга 1. Воспоминания о зле

Все вышли на улицу и столпились у входа в павильон.

Женщина махнула рукой, и ей тут же принесли посуду. Невеста и жених взяли по вазе и с грохотом разбили их о землю перед домом. По традиции, это делают, чтобы отпугнуть злых духов от дома молодоженов.

«Забавно получается. Злой дух бьет посуду, чтобы отпугнуть злых духов», – подумал Кириан.

Когда все тарелки, вазы и бокалы оказались лишь осколками на земле, процессия двинулась дальше. Они направились вдоль по улице, проходя рядом с забором, за которым прятались Винделия и Кириан.

Оказавшись рядом с ними, злой дух на мгновение замер. Женщина повернула голову вправо и смотрела своими нарисованными глазами прямо на них. Молодые люди, затаив дыхание, уже схватились за рукояти своих мечей.

Кириан был готов в любой момент отразить удар, однако это не понадобилось. Видимо, женщина решила, что ей показалось, и пошла дальше.

Юноша выдохнул и уже собирался сказать Винделии о том, что эта тыквенная голова в простыне слишком глупа, как белая рука с длинными когтями пробила забор насквозь и чуть не вонзилась в его грудь.

Если бы Винделия его не оттолкнула, он бы умер на месте.

Неестественно костлявая рука с поломанными длинными когтями, выкрашенными в красный цвет, сновала по внутреннему двору. Рыская за забором, она то вытягивалась, то, наоборот, становилась короче в поисках незваных гостей.

Очень тихо Винделия подошла к Кириану и едва уловимо произнесла:

– Она почувствовала, что мы не мертвые. В отличие от других гостей, мы дышим и по нашим венам течет кровь. Придется сражаться.

– Отлично! – крикнул Кириан уже не сдерживая голоса.

Кириан с размаху обрушил меч на костлявую руку, но та мгновенно отдернулась, будто предчувствуя удар. Лезвие с грохотом рассекло забор, разбрасывая щепки.

Из-за угла дома медленно выползла фигура – высокая, с неестественно вытянутыми конечностями. Женщина в свадебном платье теперь выглядела иначе: ткань порвалась, обнажив иссохшее тело с кожей, как пергамент. Ее нарисованные глаза теперь горели желтым светом, а рот растянулся в жуткой ухмылке.

– Живые… – прошипела она, и ее голос звучал, будто сотни скребущих по стеклу ногтей.

Кириан не стал ждать. Он бросился в атаку, его меч сверкал в лунном свете. Дух отскакивал с пугающей ловкостью, его движения были резкими, прерывистыми, словно он телепортировался на короткие расстояния. Один из когтей поцарапал юноше плечо, войдя в плоть не слишком глубоко, поэтому тот лишь стиснул зубы и рубанул в ответ. Лезвие чиркнуло по запястью духа, и тот взвыл, из раны хлынула черная жижа.

Параллельно он отбивался от других мертвецов. Они были безвольными марионетками – избавиться от них было просто, однако трупы мешали сосредоточиться юноше на главной цели.

Тем временем Винделия, прижавшись к стене, быстро чертила на земле сложные символы. Ее пальцы двигались уверенно, оставляя за собой серебристый след – магический круг, который светился тусклым мерцанием. Она украдкой взглянула на Кириана: он держался, но силы были неравны.

Эта призрачная женщина не обычный низкоранговый дух, скорее всего даже вдвоем они его не победят грубой физической силой, поэтому Винделия поспешила нарисовать магический круг для упокоения нечисти.

Дух, почувствовав угрозу, резко развернулся в ее сторону.

– О нет, ты не туда! – Кириан прыгнул вперед, перекрывая путь. Меч со свистом рассек воздух, заставляя духа отступить.

– Готово! – крикнула Винделия, вставая в центр круга.

Кириан ухмыльнулся.

– Ну что, уродина, пора в клетку! – с разбегу он ударил духа плашмя клинком, отбрасывая того прямо в центр магического круга.

Земля под ногами духа вспыхнула ослепительным светом. Он завизжал, его тело начало корчиться, сжиматься, будто невидимые цепи сковывали каждую частицу его существа.

Неестественное лицо женщины сползло вниз, скорченные руки покрылись волдырями, а эмбрион, до сих пор связанный с ней пуповиной, издал высокий короткий крик и исчез в красном пламени.

Несколько минут женщина горела в огне, пока постепенно он не стал белым и совсем не потух.

Кириан охнул, увидев, кто остался в круге.

Вместо кровожадного чудовища в нем сидела юная девушка.

Она была прекрасна: фарфоровая кожа, нежные, будто персиковая кожица, губы, золотистые волны волос и огромные голубые глаза, полные испуга.

Озираясь по сторонам, девушка тихо спросила:

– Где я? Что со мной случилось?

Винделия, как член Ордена Силвер, отлично владела магией призыва, и круг, который она нарисовала, как раз является одним из таких заклинаний. Это «Огонь святости». Нарисованный круг создает магическую клетку для нечисти, которая может вернуть ее к своему человеческому виду.

– Как тебя зовут?

– Аэлия Брин.

Винделия с сочувствием взглянула на испуганную девушку.

– Аэлия, мне очень жаль, но ты уже мертва.

Девушка вздрогнула, а потом низко опустила голову.

– Точно.

– Сейчас ты под чарами моего заклинания. Я очистила твою душу от темной энергии, чтобы поговорить. Расскажи мне, что тебя печалило при жизни, какие у тебя остались обиды?

Винделия говорила очень тихо и ласково, однако девушка все равно горько заплакала.

– Ох, неужели небесная кара настигла меня? Я ведь не сделала ничего плохого… Скажите, я никому не навредила?

Винделия грустно вздохнула. Аэлия не помнила, что творила после смерти, и девушка не хотела говорить ей правду, чтобы не ранить и без того хрупкую душу.

– Ты убивала людей и творила зло.

– Кириан!

– Она сама спросила. Пусть знает, что натворила.

От его слов Аэлия заплакала еще громче, ее рыдания почти перешли в вой. Сквозь слезы едва можно было разобрать обрывки фраз:

– Я не… найти… просто… найти… мой… а-а-а-а! – ее тело содрогалось от рыданий. – Вэйн… я хотела увидеть его…

– Кого ты хотела увидеть?

– Моего мужа, Вэйна Риландера.

– Ты с неба свалилась?

У Винделии дернулся глаз от очередных резких слов Кириана.

–Я буду с ней говорить, Кириан, не мешай.

Несмотря на раздражение, тон ее речи так и не поменялся. Он все еще был кротким и нежным.

Вэйн Риландер. Именно так звали старшего сына господина Риландера. Они видела его имя на могильной плите и точно знали, что при жизни у Вэйна была законная жена. И она жива.

– Аэлия, как ты умерла?

– Мне не оставалось ничего, кроме как умереть… Мир смертных так велик и безжалостен… Пройдя сквозь череду невзгод, в конце пути я не встретила даже искры сострадания.

Девушка родилась под зловещими знамениями. Ее родители, простые жители Фомвика, пали жертвами демона, пробравшегося из Леса Затмения. Когда помощь наконец пришла, их уже было не спасти, холодные тела лежали в лужах крови, а чудовище, оскалив клыки, склонилось над колыбелью младенца. Если бы не маги, в тот миг оборвалась бы и жизнь Аэлии.

Фомвик, городок у границы проклятого леса, всегда жил в тени страха. Лес Затмения и без Вельгары, ступившей на темный путь воительницы, кишел тварями, жаждущими плоти. Но с ее приходом ужас расцвел в полную силу. Тени стали длиннее, шепот ветра зловещим, а люди начали покидать свои дома, бросая все, лишь бы спастись.

Вину за ту кровавую ночь возложили на Вельгару. Говорили, это она наслала демонов, которые вырезали полгорода.

Аэлию отправили в приют. Ее не били, не морили голодом, давали кров, одежду, даже научили читать и писать. Но какое значение имеют эти мелочи, когда засыпаешь под плач других детей, а просыпаешься от ледяного ветра в щелях стен и чувствуешь на себе тяжелые взгляды?

Хоть она и была добрым и честным ребенком, людская молва и пересуды ее не обошли.

Приют стоял напротив маленькой пекарни, и каждое утро Аэлия выходила во двор, чтобы вдохнуть сладкий, теплый воздух, пропитанный ароматом свежей выпечки. Она закрывала глаза, и казалось, будто сам ветер шепчет ей о ванильных булочках, хрустящих круассанах и пирожных с воздушным кремом.

Девочка завороженно наблюдала, как пекарь – дородный мужчина с мелкими морщинками у глаз, раскладывает на прилавке румяные изделия.

«Вот этот кекс… он наверняка с клубничной начинкой, – мечтательно думала она. – А этот, в шоколадной глазури… наверное, тает во рту».

Пекарь замечал ребенка, но никогда не предлагал ей угощения. Лишь пару раз его взгляд скользнул по ее худенькой фигурке, холодный и нечитаемый, словно она была не живой девочкой, а случайной тенью у его лавки. В остальное время он делал вид, что не замечает ее.

Аэлия была слишком робкой и слишком воспитанной, чтобы подойти и попросить. В приюте их учили: «Будьте благодарны за крохи. Гоните дурные мысли. Не творите зла, не лгите, не берите чужого. Делитесь кровом и пищей, и тогда Боги вознаградят вас в сто крат щедрее. А после смерти… вас ждет новое воплощение, свободное от страданий».

Все, что ей оставалось – это голодными глазами разглядывать витрину, фантазируя, как все это вкусно.

Дни Аэлии текли однообразной чередой: утренняя молитва, скудный завтрак, долгие часы уборки на полях, а после – уроки в душном классе приюта.

Однажды ночью, когда холодный лунный свет пробивался сквозь щели ставней, ее разбудил странный звук.

Тук. Тук. Тук.

Словно кто-то бросал мелкие камешки в оконное стекло.

Сердце девочки бешено заколотилось, когда она осторожно приподнялась на кровати. За окном, в серебристом свете луны, стоял покалеченный мужчина. Он едва держался на ногах, вся одежда человека была кроваво-черной от обилия ран на теле.

– Воды… – хрипло прошептал незнакомец, заметив ее испуганное лицо в окне. – Ради всех святых… воды…

Аэлия замерла в нерешительности. Ее пугал объявившийся незнакомец, однако наставники учили ее доброте и щедрости. Как она могла оставить несчастного путника на произвол судьбы?

Тихо спустившись по скрипучей лестнице, девочка набрала воды из колодца в жестяную кружку. Ее маленькие ноги в тканевых туфельках ступали по холодной земле, когда она приближалась к незнакомцу.

– Вот… – прошептала она, протягивая дрожащими руками воду. – Пейте…

Мужчина жадно прильнул к кружке, вода стекала по его щетинистому подбородку. Шумные глотки разносились эхом по маленькой улочке. Когда он наконец оторвался от питья, его глаза, странно яркие на изуродованном лице, пристально изучили девочку.

– Спасибо, дитя, – прохрипел он.

Аэлия разглядывала его в ответ.

Несмотря на грязь, запекшуюся кровь и глубокие шрамы, скрывавшие половину лица, в его чертах угадывалась благородная стать. Возраст его едва ли перевалил за тридцать, но тяжесть прожитых лет лежала на нем, как ржавые доспехи. Волосы, спутанные и пропыленные, темными прядями спадали на плечи, словно тени, цепляющиеся за его изможденную фигуру. Одежда, хоть и изорванная в клочья, была сшита из дорогих тканей – бархат, расшитый серебряными нитями, потускневший от времени, но все еще хранивший отблески былого величия.

– Вы… из Ордена Кодекс? – неожиданно спросила девочка, заметив на его поясе характерный орнамент.

Ее удивило, что член прославленного ордена оказался в таком жалком состоянии – вместо того чтобы вести себя как защитник, он просил помощи у ребенка.

Черные глаза мужчины вспыхнули.

– Знаешь, твоя внимательность… Она напоминает мне одного человека.

Одной рукой он резко схватил ее за лицо, изящные, но сильные пальцы впились в ее щеки, заставив кожу побелеть от давления. Девочка инстинктивно открыла рот, чтобы закричать, но мужчина предупредил:

– Издашь хоть звук, и я выколю твои красивые глазки.

Ребенок заплакал. Большие небесно-голубые глаза наполнились слезами, которые Аэлия могла лишь беззвучно глотать, боясь даже моргнуть. Она сжала веки, чувствуя, что ее тело дрожит, как лист на ветру, ожидая, что в следующую секунду его ногти вопьются в ее глазницы, оставив ее слепой.

Лунный свет скользил по его изможденному лицу, подчеркивая странное благородство черт, не уничтоженное даже нищетой и болью.

– Не приписывай меня к этой кучке никчемных лицемеров.

Его голос звучал, как скрежет меча о камень, без тепла, без жалости – в нем сквозило ледяное презрение.

– А теперь…неси хлеб. Или ты считаешь, что оставлять гостя голодным – это прилично?

– Но… но у меня нет хлеба, – прошептала она, слезы капали на его пальцы.

– Нет? – он разжал хватку и резко указал в сторону пекарни. – Тогда отправляйся туда и принеси.

Аэлия задрожала еще сильнее, чувствуя, как честь и страх борются внутри нее.

– Я… Я не стану. Эта пекарня не принадлежит мне. Если я возьму хлеб – это будет воровством.

Мужчина замер. Потом его губы растянулись в улыбке, от которой кровь стыла в жилах.

– Очень хорошо.

Он резко схватил ее за руку и потащил за собой. Аэлия отчаянно дергалась, но его хватка была как стальные кандалы. Девочка не осмелилась кричать, боясь, что мужчина убьет ее.

Взмахом плеча он ударил в дверь, замок отлетел, словно пушинка, и створки с треском распахнулись.

Внутри пахло медом, ванилью и теплым тестом. Аромат, который обычно вызывал у Аэлии радость, сейчас казался горькой насмешкой. На прилавке, озаренные лунным светом, лежали свежие булочки, пирожные с кремом, румяные караваи – все, что не успели продать за прошедший день.

– Дай мне хлеб, – приказал он.

Но даже сейчас, под угрозой смерти, она не сдавалась.

– Не дам.

– Ты хоть знаешь, кто я? Сейчас же возьми и дай мне хлеб!

– Если вы голодны… я могу позвать учителя. Он вас накормит, он всегда помогает бедным и учит нас добродетели… но я не могу украсть… воровать нельзя!

Лицо мужчины потемнело, будто туча перед грозой.

– Добродетель… Ха! Она ничего не стоит.

Он безумно рассмеялся, и его смех резанул тишину, как нож.

– Посмотри вокруг! – прошипел он, хватая ее за подбородок и поворачивая к прилавку. – Этот хлеб испекли из зерна, которое собирали дети на полях. Эти пирожные сделаны руками нищих, которых бьют за каждую провинность. А пекарь спит в теплой постели, пока ты дрожишь от голода.

Он наклонился так близко, что она почувствовала его дыхание – горячее, с железным привкусом крови.

– Добродетель – сказка для слабаков.

И прежде, чем она успела сглотнуть, он воткнул ей в рот пирожное, зажав челюсти, чтобы она не могла выплюнуть его.

Сладкий крем, тающий бисквит, кислинка клубники – все смешалось во рту, но она не хотела этого. Она отчаянно замотала головой, пытаясь выплюнуть сладкий бисквит, и уперлась ладонями в грудь мужчины.

– Ну как? Вкусно? – он наблюдал, как слезы катятся по ее щекам.

– Вытащи… я не хочу…я не буду есть.

– О, ты уже ешь, милая.

Он грубо протолкнул пирожное глубже, пальцы вонзились в ее рот, заставляя глотать.

Аэлия захлебывалась, слезы смешивались с кремом, но она не могла остановиться. Он кормил ее одним пирожным за другим, и с каждым куском ее сопротивление таяло, как снег под солнцем.

– Теперь ты понимаешь? – прошептал он, пожевывая шоколадный кекс. – Мир делится не на добро и зло. А на тех, кто ест пирожные… и тех, кому приходится насильно открывать рот, чтобы скормить их. И те и другие в конце концов съедят пирожное.

Незнакомец наконец отпустил ее.

А Аэлия этой ночью попробовала все, о чем когда-то мечтала.

Но мечты теперь пахли горечью и страхом.

– На следующее утро меня обвинили в случившемся.

Придя в лавку, пекарь был в ужасе. Взломанная дверь, разбросанная выпечка. Его встретил полнейший беспорядок и исчезнувшая выпечка. Он вспомнил маленькую девочку, которая каждый день приходила и голодными глазами смотрела на его прилавок. Хозяин пекарни отправился в приют и обвинил в этом погроме маленькую девочку.

– Аэлия, как же так? Я ведь совсем не этому тебя учил?

– Учитель, это не я! Пожалуйста, поверьте мне! – голос Аэлии дрожал, словно тонкий лед под чьей-то тяжелой поступью.

Конечно, ей никто не поверил.

Все посчитали, что она выдумала историю про безумного незнакомца, и это никчемная попытка скрыть свое неблагородное поведение.

Она сидела на холодном каменном полу в углу амбара, куда ее втолкнули на рассвете.

– Ты одна была на месте преступления! – кричал пекарь, его лицо было искажено яростью. – Кто еще мог разграбить лавку?!

Его высокая грузная фигура нависала над девочкой. Он кричал, не сдерживаясь в выражениях. Однако настоящую боль ей причинял взгляд учителя. Он стоял в дверях, его обычно добрые глаза теперь смотрели на нее с разочарованием.

Аэлия сжала кулаки, чувствуя, как под ее ногти впивается солома. Она хотела крикнуть, что это был он. Человек с глазами, полными тьмы, что она не виновата…

Но кто поверит ребенку против слов уважаемого горожанина?

– Аэлия… – учитель произнес ее имя так тихо, что оно прозвучало громче любого крика. – Я думал, что учил тебя лучше.

Слова впились в нее как иглы. Аэлия опустила голову, чувствуя, как слезы капают на грубую ткань платья, оставляя темные пятна.

И это было больнее, чем если бы он ударил ее.

В тот момент она поняла: никто не увидит правды.

Потому что правда – это не то, что было. Правда – это то, во что люди решают поверить.

А они уже решили.

Ей назначили наказание. Три дня стоять на коленях на главной площади Фомвика, где острые камни гальки впивались в кожу, где солнце палило без жалости, а взгляды прохожих жгли сильнее, чем раскаленные мостовые.

Ее худенькие колени сразу протерлись до крови, галька, уложенная столетиями, не прощала слабости. Каждый камешек казался специально подобранным, чтобы причинять боль.

– Дрянь! – крикнул кто-то из толпы.

Люди, которые еще вчера кивали ей при встрече, теперь смотрели с отвращением. Дети, с которыми она иногда делилась ягодами, тыкали в нее пальцами и смеялись. Даже старый нищий, которому она отдала последний кусок хлеба неделю назад, плюнул в ее сторону.

Камни под коленями Аэлии уже въелись в кожу как иглы. Солнце, поднявшееся в зенит, жарило без жалости, превращая площадь в гигантскую сковороду. Губы ее потрескались, язык прилип к небу, будто обернутый в сухую шерсть.

Она уже не чувствовала ног. Только боль – тупая, волнами поднимающаяся от коленей к бедрам.

Толпа вокруг то расходилась, то собиралась снова. Одни смеялись, другие бросали в нее гнилыми овощами, третьи просто шаркали ногами, брезгливо обходя стороной.

А потом пришел он.

Сначала она даже не поняла, что это не мираж. Тень упала перед ней, перекрыв палящее солнце.

– Пей.

Голос был тихим, но твердым.

Аэлия медленно подняла голову. Перед ней стоял мальчик на пару лет старше. Он стоял перед ней, держа в руках деревянную кружку с водой. Его лицо было серьезным, глаза не выражали ни жалости, ни насмешки – только решимость.

– Ты не должна умирать здесь.

Она хотела отказаться. Боялась, что это новая ловушка, что сейчас подбегут стражники, обвинят ее в нарушении наказания…

Но жажда оказалась сильнее страха.

Она потянулась к кружке дрожащими руками, но пальцы не слушались – они онемели от долгого неподвижного стояния.

Мальчик не стал ждать. Он присел перед ней, приложил край кружки к ее губам и медленно наклонил.

Первая капля коснулась языка – и мир взорвался. Она жадно глотала, чувствуя, как холодная влага растекается по пересохшему горлу, как тело оживает, как слезы – наконец – вырываются наружу.

– Я не воровала, – прошептала она. – Я не громила пекарню… это…

– Я знаю, что ты не виновата.

Голос мальчика был твердым. Аэлия подняла голову, ее глаза, потускневшие от слез и унижений, встретились с его взглядом – ясным и спокойным, как утро после грозы.

Он был невысоким, худощавым, с темными волосами, выгоревшими на солнце, и смуглой кожей, покрытой веснушками.

– Я видел тебя у пекарни много раз, – продолжил он, присаживаясь рядом на корточки. – Ты никогда не просила и не крала, даже когда голодала.

Аэлия сжала губы, чтобы они не задрожали снова.

– Но никто не верит…

– Я верю.

Два простых слова, но они прозвучали как ключ, поворачивающийся в заржавевшем замке.

– Спасибо…

Спасибо за воду. Спасибо за то, что ты единственный, кто верит мне. Спасибо, что сделал солнце, палящее и беспощадное всего минуту назад чуть мягче.

Жизнь в приюте после наказания стала для Аэлии тихим адом. Стены, когда-то казавшиеся ей хоть каким-то укрытием, теперь давили, как каменная глыба. Учитель, прежде смотревший на нее с теплотой, теперь отворачивался, будто она была пятном позора. Дети, словно стая голодных ворон, подхватили это.

– Воровка! – кричали они, швыряя в нее камешками.

Но в этом море жестокости был один островок спокойствия – Вэйн Риландер. Мальчик с пряниками.

Сын владельца мыловарни, он мог бы держаться в стороне от такой как она. Но вместо этого он приходил к Аэлии с книгами, завернутыми в грубую ткань, чтобы никто не увидел. Приносил кусочки медовых пряников с ароматом корицы и теплого масла.

– Ешь, – шептал он, оглядываясь. – Ты же любишь сладкое?

Он защищал ее, когда другие дети дразнили девочку. Тайком передавал теплые вещи – шерстяной платок, перчатки с дырявыми пальцами, но все равно драгоценные, ведь в ледяные зимы приют превращался в склеп.

Годы шли, и Аэлия выросла, превратившись из хрупкой девочки в девушку с глазами, в которых смешались цвет морской глубины и предрассветного неба. Ее волосы, когда-то тусклые от недоедания, теперь отливали золотом на солнце. Но она все еще была слишком худой – годы лишений не отпускали ее так просто.

Вэйн же стал высоким, статным юношей с мягкими карими глазами и острым подбородком. Он был благородным наследником семейного дела.

Они встречались каждый день, и их дружба незаметно переросла в нечто большее.

Он впервые поцеловал ее за старой мельницей, где ветер крутил лопасти с гулким скрипом, а запах ржаного зерна смешивался с запахом ее волос.

– Я никогда не оставлю тебя, – прошептал он, прижимая ее ладонь к своему сердцу.

Аэлия чувствовала, как оно бьется. Часто, горячо, как крылья пойманной птицы.

К сожалению, родители Вэйна и слышать не хотели о «девчонке из приюта».

– Она безродная! – ревел отец, ударяя кулаком по дубовому столу так, что дрожали стаканы. – Ты опозоришь наш род!

Мать молчала, но ее взгляд говорил яснее слов: «Ты будешь недостойным, как она, если выберешь ее».

Но Вэйн не отступил.

Однажды ночью они пришли в заброшенный храм на окраине города. Он был похож на призрак. Стены храма, испещренные трещинами, алтарь зарос плющом, когда-то белоснежная статуя богини плодородия потемнела, а половина балок потолка обвалилась.

Храм очень пострадал после периодических нашествий нечисти, и жители Фомвика построили новый, который находился гораздо ближе к главной площади.

Единственным свидетелем свадьбы стал старый богослужитель, когда-то знавший родителей Аэлии. Мужчина сжалился над ними и провел бракосочетательный обряд.

– Боги видят сердца, а не родословные, – пробормотал он, обвязывая их руки выцветшей лентой.

Утром Вэйн вернулся в родной дом с молодой женой.

– Мы с Аэлией – муж и жена, и тому есть свидетель. Теперь ты уже ничего не сделаешь, отец.

Гнев Риландера-старшего не знал границ. В ярости он крушил мебель, кидался злостными проклятьями, грозился выгнать сына из дома.

Однако он не выгнал сына, слишком дорого ему обошлось бы лишить наследства единственного отпрыска.

Не признавая брак, мужчина считал Аэлию наложницей и пытался сделать так, чтобы девушка сама захотела сбежать.