Обыкновенные монстры. Из пыли и праха

– Хм-м. Надеюсь, Генри Бергаст сейчас как раз с чертями в аду.

– Я бы и сама охотно отправила его туда, – сплюнула Джета.

– Ну, посмотрела бы я на твои попытки, – тихо сказала Рут, словно опасаясь, что предмет их разговора оживет. – Слабый на его месте так долго не прожил бы. Ты не единственная, кого он отверг. Клакер Джек, узнав о его смерти, поднял бокал – ты знаешь? И еще поднял бокал за всех, чья жизнь оборвалась из-за всей этой «банды талантов».

Последние слова прозвучали с отвращением. Джета попыталась представить Клакера Джека, произносящего тост. Он всегда заботился о ней, присматривал за ней, любил ее – может, даже несмотря на ее талант. Но внутри него таилась ненависть, острая ненависть к Карндейлу. Она снова посмотрела на остров и обратила внимание на то, что половина его поверхности как бы приподнята, словно крышка консервной банки. Из переплетения корней вяза в стороны торчали тонкие ветки, похожие на руки мертвецов.

Но со стороны монастыря Джета не ощущала ни тяги, ни боли, ни смутного предчувствия. Ее кости не ныли. Иначе и быть не могло. Если глифик и существовал там когда-то на самом деле, то он давно исчез с лица земли. Остров был мертв.

Они отправились в поездку ради испорченной пыли.

Они отбыли с вокзала Кингс-Кросс, всю ночь прислушиваясь к реву паровоза, и уже приближались к Питерборо, когда зимнюю тьму прорезали первые лучи красного солнца. Они проделали долгий и утомительный путь из Эдинбурга в Карндейл. Джета должна была выполнить для Рут роль ищейки – найти кости погибшего в пожаре таланта, повелителя пыли, слуги другра и убийцы детей. Кости человека по имени Джейкоб Марбер. Если его тела не окажется в Карндейле, им придется прочесать кладбища и улицы Эдинбурга. Ибо его тело должно было где-то оставаться, а пыль до сих пор сохраняла свои силы.

И Клакер Джек очень хотел бы заполучить ее.

Все это Джета знала потому, что Клакер сам решил об этом рассказать. Но она не была настолько глупа и понимала, что о многом он мог умолчать. Например, почему для такого задания потребовались они обе. Или о том, что другр может оказаться реальным существом, а не просто кошмаром. До Лондона быстро дошли слухи о сожжении Карндейла, о гибели его глифика, о разрушении его орсина. Даже Джета, державшаяся в тени, как клочок тьмы на фоне еще более кромешной тьмы, спустя несколько дней узнала о судьбе института и смерти его устрашающего директора Генри Бергаста. Услышав новости, она испытала острое чувство удовольствия. Зашла в первую попавшуюся шоколадную лавку и, не обращая внимания на взгляды других посетителей, заказала целую коробку карамелек. Она была удивлена, когда несколько месяцев спустя Клакер Джек предложил лично увидеться с ней по поводу Карндейла.

Они встретились на скотобойне и прошли между висящими на крюках, все еще истекающими кровью тушами. В дверном проеме их дожидалась Рут. С тех пор как Джета видела Клакера Джека в последний раз, он постарел. Или она повзрослела. Во всяком случае, он выглядел иначе – более хрупко, – и она ощутила это. В его глазах промелькнула нервозность, словно он совсем не доверял ей, и Джете не понравился этот всполох. Ей хотелось сказать, что она благодарна ему, что многим ему обязана, что он ей в некотором роде как отец. Разве не он спас ее, не он вырвал ее из того ужасного Общества вспомоществования дамам, не он, зная о ее таланте, все равно взял ее себе под крыло? Разве не он сказал, что она может стать чем-то бо́льшим, чем просто талант? Почему же сейчас он смотрит на нее так строго?

На сером лице застыла маска серьезности, взгляд был суров. Итак, она должна найти тело Джейкоба Марбера. Рут извлечет из трупа испорченную пыль, изолирует и сохранит ее, а Джета сотрет все улики и возможных свидетелей. В Эдинбурге они должны были узнать все о судьбе Карндейла, о том, что случилось с экспериментами Генри Бергаста. И о судьбе старых талантов. Неужели погибли все до единого? «О да, это очень любопытно, – тихо сказал Клакер Джек, раздвигая свисавшие в виде занавеса цепи. – Очень любопытно».

«Конечно же, я был знаком с Генри Бергастом, – прошептал он, придвигаясь ближе. – Не совсем мальчиком. Но уже после того, как меня выставили из Карндейла. Мы переписывались много лет. Я наблюдал за тем, как он меняется. Во многом я с ним не соглашался. Но когда мы перестаем прислушиваться к миру – мы перестаем его понимать. Бергаст отличался блестящим умом, следует отдать ему должное, но умом, лелеющим ужасные планы».

Снаружи доносилось мычание скота в загонах. Ботинки оставляли кровавые следы на бетонном полу.

Джета и Рут развернулись и пошли прочь от озера. Поднявшийся ветер разбрасывал снег и развевал их юбки. Белое небо темнело. Далеко на склоне высилась черная усадьба, похожая на терпеливо замершего на месте паука.

Джета ни за что не стала бы горевать о Карндейле, каким бы он ни был. Не стала бы скорбеть ни по глифику, который нашел ее в своих снах далеко в восточных лесах к северу от Мостара, ни по орсину, который придал глифику сил. Ни по Коултону, который привез ее в Лондон. Сначала они ехали в поезде из Вены, где ее доводили до обморока полчища человеческих костей, а затем, уже медленнее, по пустым сельским пейзажам, пока Коултон продолжал наблюдать за тем, как девочку мучает ее собственный талант. Ведь в конце концов он тоже бросил ее. Она не стала бы горевать и о Харрогейт, той ужасной женщине в черной вуали, которая держала ее в подвале, испытывая и задавая вопросы. Не стала бы горевать и обо всех детях, которые счастливо жили здесь в своего рода семейной обстановке, окруженные никогда не ведомыми ей заботой и любовью. Нет. И никогда-никогда она не будет оплакивать то чудовище Бергаста, который приехал в Лондон, чтобы ночью посмотреть на нее в свете кривого фонаря и с неодобрением покачать головой в знак отказа.

«Она нам не подходит», – сказал он.

На следующее утро Коултон оставил ее на пороге работного дома для сирот в Степни с пожертвованием в две гинеи на содержание и складной коробкой, в которой лежала единственная смена одежды. По ночам она закрывала глаза, и, пока другие дети спали, от тяжести их костей у нее кружилась голова, ее тошнило. Теперь ее табором были эти гаджо. Весь нечистый мир. Она представляла большой зал Карндейла, каким его описывал Коултон, смех таких же, как она, маленьких костяных ведьм и прочих бегающих по коридорам талантов, собирающихся вместе за едой. В восемь лет она еще очень плохо понимала английский и постоянно плакала во сне. В Степни Джета пробыла недолго; ее койку с явным удовольствием отдали другой сиротке, а она отправилась бродяжничать среди сточных канав в трущобах Сент-Джайлс-Хай-стрит, воруя, вступая в драки за объедки с другими бездомными. И постоянно сжимая руками череп от боли из-за тысяч мелких костей в этих телах, обматывая собственные костяные пальцы тряпками, словно прокаженная, чтобы скрыть правду о себе. Вплоть до того дня, когда перед ней появился высокий грязный мужчина в плохо подходящих друг другу предметах гардероба. Он опустился рядом с ней на колени, снял с головы шелковую шляпу и прошептал, что знает, кто она такая.

Так она впервые увидела Клакера Джека.

Он забрал ее из трущоб, забрал из прежней жизни, все время шепча о том, что Бергаст и Карндейл поступили с ней плохо, о том, что его когда-то бросили, как и многих других, и что они с Джетой не такие уж и разные, несмотря на ее талант. Они могли бы стать почти что семьей. В стоявшем у обочины обшарпанном экипаже сидела мисс Рут, которая осмотрела ее с ног до головы, словно оценивая кусок мяса, а затем отвернулась.

– Мы будем кормить тебя и заботиться о тебе, дитя, – сказал Клакер Джек, похлопывая по перегородке и подавая сигнал извозчику. – А со временем ты найдешь способ отплатить нам.

Маленькой цыганской девочке, выросшей в балканских лесах, Лондон представлялся бурым от копоти кошмаром. Во всем были виноваты люди из Карндейла во главе с Бергастом – это они ввергли ее в этот ужас, а потом бросили умирать. Все они видели, кто она, и осуждали ее за это.

Все, кроме этого странного, грязного человека.

– Но ты никому не должна доверять, – добавил он, – никому, кроме меня. Что такое? Это из-за костей вокруг? У меня есть лекарство, которое поможет тебе справиться с болезнью. Ты хочешь его принять, да? Ну ладно, успокойся. Ты будешь моей тайной, а я – твоей.

Она ощущала, как покачиваются его кости, как шевелятся кости запястья поправляющей юбку Рут, как поднимаются и опускаются кости рук сидящего впереди извозчика.

– Ты не обидишь меня? – пропищала Джета.

– О дитя, – вздохнул Клакер Джек и медленно, словно стараясь не напугать робкого зверька, протянул руку и прижал Джету к себе. От прикосновения другого человека, даже сквозь пальто и перчатки, от ощущения его тяжелой руки на плечах, она совершенно неожиданно и беспомощно расплакалась.

Джета вспоминала ту первую их встречу, вспоминала, как покачивался экипаж, как пахло табачным дымом шерстяное пальто Клакера Джека, и думала о том, насколько давними кажутся эти воспоминания. Между тем Рут привела ее к покрытому снегом двору и к парадному входу в поместье Карндейл.

– Ну так что? Повелитель пыли похоронен здесь или нет? – спросила она.

Джета ответила неуверенным взглядом и вошла в дверь. Крыша обвалилась. Джета подняла глаза к белому, ослепительно яркому небу. Силуэтом выделялись обугленные балки. Огромная лестница белела нетронутым слоем снега, а там, куда снег не добрался, была черной от некогда бушевавшей здесь огненной бури. Перила исчезли, половина ступеней провалилась. И все же Джета ощущала себя как во сне, она переживала те моменты, которые давно представляла – как она опаздывает на завтрак, бежит по фойе под руку с другой девочкой, как они вместе смеются. Как считают ступеньки, прыгая по ним во время детской игры. Как она удивленно всматривается в огромное витражное окно, за которым встает солнце. Она развернулась. Стена обвалилась, и от былой красоты, от знаменитого витража не осталось и следа. Вдруг Джета вновь ощутила тягу, похожую на поток холодной воды, – тягу, будто дергавшую ее за одежду и волосы.

– Рут, – прошептала она резко и указала на потолок.

Подобрав юбки и опираясь руками в перчатках на разрушенную балюстраду, Джета направилась наверх. На полпути ей пришлось перепрыгнуть через провал. Рут следовала за ней, позвякивая склянками в сумке.

На втором этаже царил полумрак, нарушаемый лишь пятнами света из пустых окон среди обугленных стен. Они медленно шли по широкому коридору, мимо выгоревших комнат со сломанными каркасами кроватей и клочьями занавесок. Влекущая Джету темная тяга не походила ни на что испытанное раньше. Невозможно сильная. В мозгу засвербила боль. Джета потерла запястья, поморщилась и замедлила шаг.

Тяга привела ее в комнату в конце коридора. Перешагнув через звенящие на полу обломки, она растерянно заморгала от внезапного дневного света. Задняя часть комнаты обрушилась, и теперь на этом месте снежные поля спускались к сланцево-серому озеру. На груде обломков сидело нечто, в чем Джета не сразу опознала повернувшую голову птицу.

Птицу, целиком состоявшую из костей. Из костей и оборванных перьев. Металлическая грудная пластина скрывала сросшиеся вместе вилочковую кость и грудину. Безглазые глазницы смотрели в пустоту. Птица – или каким бы существом она ни была – отрывисто хрустнула костями и снова замерла.

Словно в трансе, осторожно, чтобы не напугать существо, Джета шагнула вперед, сняла перчатку с левой руки и протянула к нему два своих костяных пальца. Существо на мгновение замешкалось, а затем прыгнуло на них и снова затихло.

– О боже, – прошептала стоявшая в дверном проеме Рут. – Это костяная птица.

Джета подняла другую руку и провела пальцами по тонкому скелету. Как же она была прекрасна!

– Костяная птица, – пробормотала она в изумлении.

Никогда раньше она не представляла ничего подобного. Она восхищалась изысканным мастерством, с которым было создано это существо, восхищалась переплетением узлов и невидимых нитей, благодаря которому кости держались вместе. Хвостовые позвонки птицы слегка подрагивали. Наверняка это дело рук сильной костяной ведьмы, куда более могущественной, чем она.

– Она кажется… такой старой, – пробормотала Джета.

– Считалось, что все они уничтожены, – помрачнев, сказала Рут. – Когда-то их было девятнадцать. Или примерно столько. Я читала о них. Их создала одна костяная ведьма лет сто назад. Сама она умерла, а ее творения сохранились.

Рут покачала головой, лицо ее побледнело.

– Любопытно, что доктор Бергаст хранил ее все это время. Говорят, эти создания были посланниками из нашего мира в другой. Но что они передавали в мир мертвых, кому… никто об этом не писал. В этом-то и кроется проблема истории: нам известно лишь то, что решили сохранить живые. И кто скажет, сколько знаний утрачено?

К одной ноге птицы бечевкой был привязан бумажный свиток. Джета сняла его и изучила. Это было адресованное Генри Бергасту предупреждение, отправленное еще до пожара. В нем упоминались Джейкоб Марбер, лич и возможная гибель глифика. Джета передала записку Рут, та прочитала ее и подняла глаза.

– Это из Лондона. Отправлено несколько месяцев назад. Похоже, не успело прибыть вовремя. Значит, это… существо находилось здесь с самого пожара. Просто ждало.

– Лондон, – медленно произнесла Джета. – Наверное, прибыла с Никель-стрит-Уэст. От Харрогейт.

– Скорее всего. Одному Богу известно, что замышляла Маргарет. Презренная женщина, вечно сующая всюду свой нос.

Сложив бумагу, Рут засунула ее в перчатку.

– Ты ощутила ее там, внизу?

– Не знаю. Может быть. Трудновато чувствовать с… лекарством.

– Думаю, это была она. Зло призывает зло, не так ли? Впрочем, костяная птица вряд ли поможет нам найти кости повелителя пыли. Ну-ка, дай мне ее.

Рут вытянула обе руки, костяная птица же на пальцах Джеты щелкнула и задрожала. Мгновение девушка не понимала, что Рут имеет в виду, а затем отшатнулась от нее.

– Нет, не надо.

– Что не надо? Уничтожать ее? – выгнула брови Рут. – Почему бы и нет?

Джета замялась. Ей хотелось привести какие-то убедительные доводы, чтобы Рут согласилась. Но вместо этого, не удержавшись, она пробормотала:

– Потому что она красивая.

Рут презрительно рассмеялась.

– Не надо, – с убийственной мягкостью повторила Джета. – А то я сама сверну тебе шею.

– И разочаруешь своего драгоценного Клакера Джека? – спросила Рут, ничуть не смутившись. – Ну уж, не думаю, собачка. И что ты с ней сделаешь? Будешь держать в Биллингсгейте? Надеешься, хозяйка не заметит ее? Или кто-то из жильцов? Нельзя скрывать свою истинную сущность и при этом держать такое существо.

Джета шагнула еще дальше к стене:

– Не трогай ее.

Рут переплела пальцы и уставилась на нее бледными и мутными, как у ящерицы, глазами. А затем медленно подняла брови.

– Ну что ж, пожалуй, нам лучше разделиться, – наконец произнесла она. – На севере темнеет рано, хотелось бы вернуться до наступления ночи.

– Тогда иди, – сказала Джета.

Рут слабо улыбнулась и на мгновение задержала на ней взгляд, а после вышла из комнаты.

Оставшись одна, Джета шумно выдохнула. Она подошла к разрушенной стене и посмотрела на заснеженные поля. Ее била дрожь. Она была еще ребенком, но рано повзрослевшим. Вот что с ней сделал мир. Стоило Джете провести скелетными пальцами по черепу костяной птицы, как она ощутила в руке слабое покалывание.

– Что бы ты сказала, умей ты говорить? – пробормотала она. – Может быть, ты знаешь что-нибудь о повелителе пыли по имени Джейкоб Марбер?

Неподвижная птица хранила молчание.

Затем Джета ощутила что-то еще. Разглядывая покрытое снегом поле и выпуская клубы пара изо рта, она пыталась разгадать это чувство. Волоски на ее шее встали дыбом. Казалось, будто совсем рядом, в соседней комнате, перешептывается целая толпа народа. Но здесь никого не было, на снегу виднелись следы лишь ее и Рут, ведшие по тропинке в сторону озера. Джета повернулась, чтобы уйти, но тут же замерла.

В дверях стоял маленький мальчик в грязной одежде и с подвернутыми рукавами, гораздо моложе Джеты, очень бледный. Сквозь его тело просвечивала стена. От его кожи исходило слабое голубоватое сияние, а сам он выглядел размыто, словно его лицо и тело впопыхах набросали углем, а затем размазали рисунок пальцем. Черные волосы развевались на воздухе, будто под водой. Он явно был одним из талантов, но раньше Джета не видела никого подобного ему.

– Кто ты такой и что тебе надо? – спросила она чуть более требовательно, чем хотела.

Мальчик не шелохнулся. Время, казалось, замедлилось. Что-то в этом ребенке вызывало в Джете жалость, и она закусила губу. Холодный мир вокруг отдалялся от нее. Она вспомнила о том, как сама была одинокой маленькой девочкой в Лондоне, как над дверной коробкой у теплых труб, за которыми она пряталась, просачивался желтый туман. Как капала вода в темном переулке. Какой холодной была рука мистера Коултона, когда он вел ее по ступенькам работного дома для сирот, как она дрожала, когда врач взял у Коултона гинею, а затем, поправив жилетку, приказал ей никогда не показывать костяные пальцы другим…

Джета растерянно моргнула. Костяная птица на запястье щелкнула и снова затихла. Вокруг скрипел огромный особняк, будто в его комнатах двигалось нечто. Что-то тут было не так. И Джета поняла, что именно. Кости мальчика не тянули ее к себе. Совсем. Словно он состоял из одних лишь пыли и света, а также из печали, столь же бесплотной, как воспоминания.

Призрак. Мальчик, мерцающий и смотрящий на нее мертвыми глазами, был призраком.

– Ты не Чарли, – прошептал он.

4. Темный помощник

В первые вечера в Эдинбурге, несмотря на смешанную со снегом слякоть, Чарли отправлялся на север по Вест-Боу к улицам Старого города с фонарем в одной руке и принадлежащим Элис Куик кольтом «Миротворец» в другой. Он вспоминал ощущение от испорченной пыли в подвале миссис Фик, вспоминал, как в его плоти вновь вспыхнул талант и сладость покалывающих огоньков, что тот нес с собой.

Он ожил в нем, существовал по-настоящему, а потом вновь исчез. Чарли даже не знал, как к этому относиться. Поэтому он оставлял миссис Фик и ее брата спать в их ветхой лавке и выходил на ночные улицы, вспоминая своих друзей – как бы странно ни звучало для него сейчас это слово, – друзей, разбросанных по свету. Одни жили теперь на вилле под Агридженто, другие плыли на пароходе по освещенным водам где-то к востоку от Александрии. Комако вела охоту на улицах Барселоны. Но, по крайней мере, убеждал он себя, они были в безопасности. В безопасности и сухости. И как всегда, мысли его перескакивали к Марлоу. Он вспоминал, как смотрел на него ночами в Карндейле, как они шептались, как маленькая рука Марлоу лежала в его большой, как мальчик икал, когда смеялся, и не мог остановиться. В такие моменты Чарли плотнее надвигал капюшон на лицо, благодарный за темноту, ведь по его щекам стекали уже не только капли дождя. На площадях из тумана выплывали каменные церкви, приземистые и черные, плащ тяжелел от сырости, а Чарли продолжал шагать вперед, вспоминая бледное лицо Марлоу, словно искал его. Но на деле он искал лишь неприятностей и нового для себя ощущения томительной боли, ведь пожар в Карндейле изменил все.

В том числе и его самого.

Так, например, теперь его тело покрывали шрамы. И не только миссис Фик заметила это. Он ненавидел, что все остальные смотрели на него так, будто он чрезвычайно хрупкое существо. Ко так и вовсе предпочитала держаться от него подальше. А Элис дала свой револьвер и кучу патронов для надежности, после того как внимательно оглядела длинный шрам под его ухом и еще один на горле. И царапины на руках. Обкусанные до крови ногти. Гладкая раньше кожа Чарли покрылась прыщами. Со времени Карндейла он не вырос, но раздался в плечах и груди и от этого казался шире. Ловя свое отражение в окнах, он видел все те же темные, широко расставленные глаза, но с застывшим в них теперь выражением печали. И дело было не только в Марлоу. Он просто забыл о том, другом мире, о скрываемых им ужасах. Ему было известно лишь то, что Мар заперт в нем, как муха в янтаре, но он не мог вспомнить, что это означает.

Но больше всего его раздражала новообретенная слабость. Ощущение боли, продолжительной боли, и медленное восстановление, если раны вообще заживали. Вся странность происходящего заставила его сомневаться в том, кто он на самом деле. Всю жизнь он был неуязвимым. Человеком, любые раны которого мгновенно затягивались. Все это исчезло враз с его талантом, вырванным из него Бергастом на краю орсина. На долгом пути в Эдинбург Чарли всю ночь просидел в каюте второго класса, нанося длинные порезы на руки и предплечья, с недоверием ощущая боль и размазывая кровь в едва теплившейся надежде на возвращение таланта. Но он так и не вернулся. Теперь Чарли был самым обычным человеком, таким же, как все. И для спасения Марлоу стал бесполезным.

«Ты должен найти способ, – сказал ему Мар вчера во сне. – Способ вернуть меня. Должен. Должен».

Высокий голосок Мара звучал в голове Чарли постоянно – ровный и спокойный, как в ту последнюю ночь. Убежденный в том, что это возможно. Верящий в него. Никто из остальных, как бы он ни любил их, – ни Ко, ни Рибс, ни Оскар, ни Элис – не подвел Мара так, как подвел он, пусть в тот момент они и находились далеко. Они не жили с этим чувством вины, не расхаживали по палубе наемного средиземноморского судна в бессоннице, преследуемые призраками и мыслями не о будущем, а об оборвавшейся в прошлом жизни. Мисс Дэйвеншоу привезла их на юг, на старинную виллу под Агридженто на Сицилии – на виллу, которая уже более ста лет находилась в собственности Карндейла и некогда была убежищем для талантов. Таковой она будет опять. Новый Карндейл. Это было ее мечтой. А затем на камне в потайной комнате под прачечной они нашли надписи, причем на языке, которого не знала даже мисс Дэйвеншоу. Но висевший за алтарем древний гобелен дал им подсказку: открывающийся орсин с выходящими из него фигурами, окутанными тенью. Мисс Дэйвеншоу надеялась, что это инструкции по обращению с орсином. Возможно, даже описание, как найти талант и вернуть его в этот мир. Если бы только они могли его прочесть!

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Notes

1

Английский викарий (кат.).

2

Почему вы меня беспокоите? (кат.)

3

Гаджо – не цыган или же цыган, воспитанный вне цыганских традиций. Прим. ред.

4

Даки-дедж в цыганской культуре называют бабушку по материнской линии. Прим. ред.