Обыкновенные монстры. Из пыли и праха

Чарли снял шляпу-котелок и провел длинной тонкой рукой по голове. Тьма ползла по нему, будто живое существо.

– Нам нужна ваша помощь, миссис Фик, – тихо сказал он. – Прошу вас.

«Странно, как одно решение в жизни может изменить все остальные, – подумала она, ругая себя. – Это все ты, Кэролайн Олбани Фик, и твое мягкое сердце. Однажды оно погубит тебя».

Но все же она заглушила доводы разума. Войдя в лавку, она посторонилась, пропуская паренька, а затем задвинула засов на уровне колена и сквозь мрак направилась к лестнице в подвал. Спустившись, Кэролайн зажгла свечу и жестом велела Чарли поскорее закрыть за собой дверь. Постепенно пламя разгорелось, высвечивая ступени. Этот подвал служил лабораторией на протяжении тридцати лет. Перед очагом стоял длинный дощатый стол, сколоченный Эдвардом несколько десятков лет назад; на нем вперемешку со стеклянными колбами, глиняными мензурками и пыльными дистилляторами были разбросаны стопки книг в кожаных переплетах и пергаменты с записями экспериментов Кэролайн. Повесив шаль на крючок, она придержала ее лезвием протеза, а здоровой рукой достала бутылочку с голубой пылью и осторожно поставила ее на стол.

Чарли же тем временем достал из плаща свиток, перевязанный бечевкой, и с любопытством посмотрел на сосуд.

– Что это?

Кэролайн замешкалась. Она держала огарок свечи боком, пламя разгорелось высоко.

– Я ходила посмотреть на труп, – тихо сказала она. – Труп Джейкоба Марбера. Это осталось от него.

– Джейкоба Марбера? – ноздри Чарли расширились.

– Да.

– Вы уверены? В том, что это был именно он?

– Черная всклокоченная борода. На руках и груди татуировки. Над трупом в воздухе висит облачко испорченной пыли, – она позволила себе слабо улыбнуться. – Я бы сказала, что уверена. Почти.

– Значит, он мертв, – вздохнул юноша. – Джейкоб Марбер мертв.

– А ты сомневался?

Он только кивнул.

– Значит, ты мудрее многих, Чарли Овид. А теперь скажи, что у тебя в руке? Послание?

Он молча протянул ей свиток. Кэролайн взяла его и медленно развернула, прижав угол тяжелым фолиантом. Это оказалось не сообщение, а нечто вроде рисунка, начертанного углем. Она зажгла еще одну свечу в блюдце, чтобы рассмотреть получше, и склонилась над бумагой.

– Зачем мне это?

– Мисс Дэйвеншоу сказала, что вы единственная, кто сможет прочесть.

– Это очень древние письмена, Чарли. Даже не знаю, смогу ли разобрать что-то.

– Но вы ведь знаете, что это? Знаете?

Кэролайн кивнула и спросила:

– Откуда это?

– На вилле под Агридженто нашлась… потайная комната, – ответил он. – Эти символы изображены там на всех стенах. Раньше, века́ назад, на этой вилле жили таланты. Она принадлежала Карндейлу, поэтому мисс Дэйвеншоу и отвезла нас туда. Сперва там были одни развалины, но мы постарались восстановить здание. Мисс Дэйвеншоу полагает, что эта надпись может быть ключом к открытию орсина и что она поможет нам вернуть Марлоу.

– Агносценты, – пробормотала Кэролайн. – Вот кто жил там. Они не были талантами, но жили рядом с ними, защищали их, хранили их знания.

– Агносценты, – прошептал юноша, пробуя на вкус незнакомое слово. – И как их найти?

– Найти? Ах, они давно исчезли, Чарли. О них ничего не слышно уже много веков.

Плечи Чарли поникли, и он разочарованно вздохнул. Кэролайн же поднесла бумагу совсем близко к глазам, пытаясь разобрать символы.

– Это не чистая латынь, а некая ее смесь с греческим. А вот эта пометка – древняя галльская руна. Похоже, указание на некую дверь, которая может открыться в любой стене. Дверь одна, а ключей много. Но что обозначают вот эти символы, мне неведомо. Вероятно, что-то вроде солнца. Или утро…

– Может, будет понятнее, взгляни вы на них своими глазами?

Кэролайн увидела тревожные морщинки вокруг глаз Чарли. Его послали сюда именно за этим, и он боится, что она откажет. Но Сицилия слишком далеко.

– Я не могу просто так взять и уехать, Чарли, – мягко сказала она. – Наверху у меня дети, о которых нужно заботиться. И еще Эдвард. Тут вся моя жизнь.

– Так возьмите их с собой. Что для вас осталось в этом Эдинбурге? Карндейла больше нет. Поезжайте все вместе.

– Я стара для такого путешествия. Я давно никуда не ездила.

Чарли неуверенно взял бутылочку с испорченной пылью. Было заметно, что он пытается придумать аргументы. Склянка тут же ярко засветилась. Кэролайн, заинтересованная символами, обернулась не сразу, а когда все же сделала это, то увидела, что Чарли уже откупорил сосуд. Светящаяся пыль закружилась вокруг его костяшек, словно клубок сажи в дымоходе.

– Положи на место! – грозно окликнула Кэролайн, но тут же осеклась и застыла на месте, не веря своим глазам.

Рана на лбу Чарли срасталась сама собой, будто зашиваемая невидимой нитью. Он медленно поднял руку к лицу, размазывая оставшуюся кровь.

– Зажила, – удивленно произнес он. – Моя рана…

Кэролайн выхватила бутылочку из его рук и поставила ее на стол. Вокруг ее пальцев тоже заплясали сверкающие искорки. Ее вновь окутало странное, давно забытое чувство, переполнявшее ее, словно вода чашу. Она изо всех сил вцепилась в край лабораторного стола, оставляя вмятины на дереве. Как тогда, давно, в детстве, когда еще была клинком…

– Миссис Фик? – Глаза Чарли сияли. – Мне… лучше? – потрясенно прошептал он. – Мой талант вернулся?

– Нет, – уверенно ответила Кэролайн. – Угаснувший талант не возродить. Твой талант пропал, Чарли, как и мой. Это действие пыли.

Она закупорила бутылочку, ощущая, как сила мгновенно покидает ее тело, и снова попробовала сжать столешницу. Бесполезно.

В наступившей тишине послышался скрип половиц сверху – это были тяжелые шаги ее брата Эдварда, пополнявшего запасы на полках.

Чарли разочарованно потирал заживший лоб, но вовсе не рвался к пузырьку. «Он еще так молод, – подумала Кэролайн. – Еще совсем невинный». Она вспомнила, с какой добротой о нем отзывалась Элис. А после подумала о таившейся в этом флаконе опасности, о заключенной в нем силе. О тех, кто захочет овладеть ею.

– А вы знали, что она так умеет? – спросил едва заметно дрожавший Чарли, прерывая ее размышления. – Что может заставить работать наши таланты вновь?

– Не знала, – ответила она.

– Но все было как-то не так, – продолжил Чарли. – Не так, как раньше. Я ощущал ее, эту пыль. Думаете, то же чувствовал и Джейкоб Марбер, когда применял свой талант? Словно… словно кто-то другой двигает его руками вместо него?

– Не знаю, Чарли, – тихо сказала Кэролайн, осторожно взяв бутылочку, продолжавшую светиться.

Пыль в ней будто ждала, когда до нее дотронутся вновь. Голубоватый свет выхватил из полутьмы и свиток с начертанными углем знаками.

– Мне нужно время подумать. Побольше узнать об этом.

– Хорошо, – сказал Чарли и добавил: – Это какая-то тайна?

Кэролайн взглянула на его мокрый котелок, уже начавший пахнуть затхлостью, и посмотрела во встревоженные глаза.

– Такие вещи всегда дают о себе знать. Вскоре за пылью потянутся другие.

– Но другр мертв, миссис Фик. Карндейл разрушен. Кто может прийти сюда?

Кэролайн подняла блюдце со свечой, стараясь разогнать мрак по углам.

– Мир талантов огромен, Чарли, и он не ограничивается одним лишь Карндейлом, – мрачно ответила она. – Ты не встретил и половины того, что в нем есть.

3. Костяная ведьма

В раннем детстве по ночам Джета Вайс лежала в повозке своего дяди, ощущая, как вокруг нее толкутся живые кости женщин из табора. Они пульсировали под толчками окружающей их крови, шевелились и скрипели, запертые в плоти тел. И, окутанная темнотой, она понимала – в ней пробуждается ведовство.

Она не говорила об этом никому, даже тете. Родителей она не помнила: они умерли от болезни, когда ей было всего два года. Их небольшая семья вместе с двумя другими восточными цыганскими семьями странствовала по Большому Пути между Грацем и Загребом в громыхающих повозках с парусиновыми навесами и звенящими колокольчиками. Отца и дядю Джеты в 1852 году, еще мальчишками, продали с аукциона в монастыре Святого Ильи в Валахии, а когда четыре года спустя рабство отменили, из Румынии они отправились на запад, подальше от своих сородичей, не имея при себе ничего, кроме краюшки хлеба и инструментов лудильщика. Когда ее дяде было девять, боярин отрубил ему левую руку, и тот с яростной гордостью демонстрировал обрубок всем гаджо[3], которые оказывались рядом. Вшитые в его плащ монеты блестели холодным светом, густые черные усы свисали ниже подбородка. Он ехал впереди каравана вместе с другими мужчинами, а женщины с Джетой находились в повозках позади. На перекрестках он слезал с лошади, чтобы прочесть оставленные другими цыганами путевые знаки – перевязанные тряпкой веточки, сломанные особым образом кости. А потом решал, куда поворачивать.

В южных лесах еще водились волки, но в больших городах, таких как Дубровник или Триест, уже давно властвовали люди. Цыгане занимались торговлей и кое-каким ремеслом, обслуживая местное население, и, хотя Джета ненавидела церковные дворы и скотобойни на окраинах городских кварталов, еще больше она ненавидела вечернее ощипывание и разделку куриных тушек. Уж слишком живыми ей казались кости. Но величайший ужас ей внушали человеческие мертвецы. Их кости были хрупкими и сухими, и ей, маленькой девочке в цветастых юбках, приходилось быть осторожной: они могли заплясать от одного лишь движения пальца. Она помнила, как в свете фонаря одиноко сидела у смертного одра своей даки-дедж[4], заставляя руку старухи подниматься к щеке, как делала она при жизни. И пока у костра снаружи пел и плакал табор, внутри Джеты бурлила запретная сила. Все ее кости, все ее маленькое тело охватила ответная боль, острая пульсация заставила ее задыхаться и плакать. Когда умерла даки-дедж, ей было пять лет. В ту ночь испуганная Джета поняла, что́ умеет делать.

Сращивать и разбивать кости.

Это было ее проклятием. В каждом человеческом теле примерно двести шесть костей, и Джета чувствовала каждую из них, пересчитывая их вновь и вновь. Мягкая ключица, похожая на плечики для одежды, на которых висит тело. Крошечная подковообразная подъязычная кость, не связанная ни с какими другими костями, а плавающая в мягких тканях, словно камень в банке с желе. Бедренные кости, длинные и крепкие, как дядины ломики. Она ощущала, как скрипят колени стариков, когда те идут рядом с лошадьми. Летними вечерами Джета сидела среди младенцев у костра, чувствуя, как срастаются пластины их черепов, а волосы у нее на руках встают дыбом.

Казалось, что она стоит в реке, тянущей ее за собой. Тяга к живым костям была слабее, по крайней мере поначалу. Но Джете всегда приходилось широко расставлять ноги и держаться, чтобы ее не унесло.

Со временем она уже не могла справиться с окружающим ее шорохом костей и скрывать свою истинную натуру. Рядом с большим количеством тел у нее кружилась голова, и тогда она зарывалась в тетины юбки. Родные не понимали ее, но видели, как Джета тосковала по одиночеству и свежему воздуху, как бледнела и начинала дрожать, когда они приближались к деревням и городам, и вскоре дядя, испугавшись, направил табор в глухие леса к северу от Мостара. И вот одним весенним днем, когда Джета рубила там хворост, топор выскользнул из хватки и отсек средний и указательный пальцы ее левой руки. И тогда ужас вновь нахлынул на Джету. На ее крики из-за сосен прибежал дядя, он обмотал ее окровавленную руку своей рубахой и понес девочку вниз по склону к повозкам. У нее кружилась голова, ее тошнило от боли. Но когда тетя развязала ткань, чтобы очистить рану, все увидели обрубки пальцев с окровавленным мясом, из которых, словно весенние побеги, торчали белые косточки. Ее тайна была раскрыта.

Она была уродом и монстром. И если с первым еще можно было смириться, то со вторым – никогда. В те же страшные дни к ним пришел незнакомец. В памяти Джеты все перемешалось, казалось, все произошло одновременно: топор, кровь, новые кости, гаджо, пробирающийся сквозь прохладную хвою, с красным лицом, цепляющийся большими пальцами за жилетку, хоть он и виделся ей лишь порождением воображения. В ее воспоминаниях оранжевое солнце отбрасывало длинные тени на горные склоны. Жилетка незнакомца была в пятнах засохшей крови, на голове красовалась черная шляпа с узкими полями. Он немного походил на медиума из Вены, с которым ее табор как-то столкнулся прошлой осенью. Этот человек прибыл на корабле, поезде, телеге и пешком с запада, из огромного города под названием Лондон. Его звали Коултон.

По его словам, он пришел за Джетой.

И она испугалась. Всю жизнь ее учили бояться большого мира, в котором живут гаджо. Они поработили ее народ, изуродовали ее дядю, они плевались при виде цыган, насмехались и издевались над ними с порога своих домов, когда мимо проезжали повозки. Но этот гаджо до поздней ночи сидел у их костра, и дядя, казалось, не возражал, этот человек говорил на ломаном цыганском, а ее дядя отвечал низким, грохочущим голосом. Она слышала их разговор, лежа одна под звездами, оторванная от всех, никому не нужная. Она слышала тяжелый звон монет на плаще дяди, слышала его медленные, недовольные вздохи. На следующий день он отрезал ей волосы, тетя сняла башмаки и вымыла ей ноги в тазу. После ее поставили босиком на землю, а она стояла и плакала, пока остальные члены табора собирали повозки и совершали над ней знамения мертвых, как они делали с ее даки-дедж, вот только Джета не была мертвой. Она стояла, зажав искалеченные пальцы с костями под мышкой, а боль, словно натянутая веревка, удерживала ее в вертикальном положении. Она продолжала плакать, пока повозки разворачивались и со скрипом навсегда уезжали из ее жизни, а страшный англичанин просто сидел и задумчиво глядел на пепел костра. На тот момент ей было восемь лет, и с тех пор она больше никогда не видела своих тетю и дядю.

Кости двух отрубленных пальцев восстановились, но плоть с кожей вокруг них нет, ибо то, что разрублено топором, никогда уже не станет целым.

Это случилось шесть лет назад, в другом месте. Теперь она была совсем другой. Четырнадцатилетняя Джета спокойно смотрела в дребезжащее окно наемного экипажа, наблюдая за проплывающими мимо шотландскими пейзажами, и вспоминала. О том, что было раньше, о том, что она потеряла. Ночью выпал снег, и белые дорожки уже почернели от грязи проезжающих повозок.

Детство ее выдалось не самым лучшим. Маленькой Джета испугалась бы того, во что она превратилась. Она убивала взрослых мужчин и женщин в грязных переулках Уоппинга, и вовсе не из крайней нужды; она убивала людей в Олдгейте и Саутварке ради выгоды и цели, а теперь была готова убить кого угодно в любом районе по приказу спасшего ее человека. Кожа ее была такой же смуглой, как у дяди, а смоляные волосы – как у тети. Она заплетала их в две косы, свисающих на грудь, как у даки-дедж. Густые брови соединялись в длинную строгую линию. Губы были полными, глаза – такими же черными, как и волосы, жесткими, кроме тех случаев, когда в них попадал солнечный свет. Тогда в их глубине мелькала та маленькая девочка, которой она была раньше. Но ярость к табору никогда не покидала Джету и отражалась в сжатой челюсти и свирепости взгляда. Гнев жил внутри нее так долго, что стал ее частью, как талант, как отполированные до блеска желтые кости двух пальцев на левой руке. И то, что она ненавидела больше всего, то, что винила во всех своих страданиях, в своем мрачном одиночестве, во всем, что ей довелось испытать за короткое время пребывания на этой земле, было именно тем, что делало ее особенной, – талантом. Будь все они прокляты.

Она подняла лицо. Напротив сидела мисс Рут и наблюдала за ней.

– Постараемся закончить побыстрее, – сказала та, разглаживая одеяло у себя на коленях.

Мисс Рут была намного старше Джеты и обидчива по натуре, а еще не любила надолго оставлять подземный мир Водопада. Когда-то, давным-давно, она была обращателем, пока ее не покинул талант, после чего испуганную и одинокую девочку вывезли из Карндейла. Пять лет она выступала в роли посредницы между Клакером Джеком и Джетой. Именно Рут устроила Джету в тот сомнительный пансион в Биллингсгейте, где костяной ведьме разрешили жить в обмен на кое-какие услуги.

Стальные седые волосы, бледно-голубые глаза и темно-синий плащ вкупе с ее неподвижностью придавали Рут по-зимнему холодный вид.

– Тебе нужно принять настойку, – сказала она.

Экипаж резко затормозил на покрытой слякотью дороге. Рут достала из сумки у своих ног маленький пузырек из граненого стекла и капнула три прозрачные капли во фляжку с холодным чаем. В сумке тихонько звякнули другие флаконы – яды, кислоты, темные зелья.

– Я тебе не домашняя собачка, – прошептала Джета тихо, почти про себя.

Рут лишь усмехнулась:

– Как скажешь. А теперь пей.

Джета на мгновение отстранилась, будто желая показать самостоятельность, но тут же потянулась за флягой, как делала и будет делать всегда. Чай она выпила несколькими быстрыми глотками. Почти мгновенно по костям разлилось онемение; она вздрогнула и провела дрожащей рукой по глазам. Чувствительность отступила, зелье Клакера Джека, что бы в нем ни было смешано, вновь доказало свою силу. Оно не нивелировало ее талант, а лишь ослабило его. Действовало, будто окно с плотно задернутыми шторами: свет проникал, но лишь немного. Зелье делало ее менее опасной, а заодно и приглушало муки, которые она испытывала в окружении большого количества костей. Когда-то Клакер Джек сказал, что большинство костяных ведьм живут в уединении, отшельницами в горных пещерах, сумасшедшими в лесных домиках, потому что не могут отстраниться от тяги к чужим костям.

Джета подняла взгляд к окну – они проезжали через заснеженную рощу. В окне она разглядела свое призрачное отражение. Простой плащ, под ним старое платье из разноцветных лоскутов. Неровные пуговицы из коричневой китовой кости. На левой руке гладкая перчатка из красной лайки, скрывающая два костяных пальца. На горле узкое ожерелье со сверкающей серебряной монетой.

– Ты ведь еще не бывала в Карндейле? – спросила Рут с каменным лицом. – Мерзкое местечко. Сама увидишь.

Джета старалась не показывать своих чувств. Она понимала, что эта женщина презирает ее – презирает и боится в равной степени. Как и все изгои, как их вождь и повелитель, сам Клакер Джек, Рут ненавидела таланты, ненавидела со всей страстной яростью презираемого. Ее разъедала ненависть, сырая злость на то, что кто-то может щедро пользоваться некогда принадлежавшим ей даром.

Да, Джета никогда раньше не бывала в институте. Иногда ей казалось, что ее всегда обходят стороной и не пускают туда, куда другие попадают по праву, полученному при рождении. Она никогда не спускалась и к Водопаду, где жили Клакер Джек и Рут, где в своей подземной нищете обитали изгои. Клакер Джек предупредил ее, что это место не для талантов; если бы там ее застали изгои, то разорвали бы на куски. Он держал в тайне сам факт существования Джеты ради ее собственной безопасности. Он единственный в ее ужасном детстве не бросил ее. «Ты мне как дочь», – сказал он однажды, вытягивая руку, чтобы пригладить ей волосы. Она хранила эти слова в глубине души и никогда не произносила их вслух, тем более в присутствии Рут, потому что знала: эта женщина криво усмехнется и все испортит.

Наемный экипаж неспешно остановился, извозчик спустился на землю, откинул деревянную, сильно потертую ступеньку и широко распахнул дверь.

– Вот то самое место, мэм, – обратился он к Рут, касаясь рукой полей своей шляпы. – Боюсь, тут мало что осталось. Лошади дальше не идут.

Джета вышла вслед за Рут. Под сапогами захрустел тонкий слой снега. Она столько раз за эти годы представляла это место, сначала с тоской, потом с гневом, молясь о том, чтобы его постигла самая ужасная участь. Черные ворота были закрыты, их створки – скреплены цепью, хотя было видно, что они едва держатся в петлях. На столбах лежали шапки снега, перед воротами же он был утоптан. Выведенная красной краской надпись предупреждала посторонних держаться подальше.

– Это из-за всяких зевак, – объяснил извозчик и запнулся, словно боясь их обидеть. – Конечно, я понимаю, вам хочется посмотреть место трагедии. Отдать дань уважения, как говорится. Но это небезопасные развалины. По крайней мере, не для прогулок. Осенью тут одна дама подвернула ногу. А из озера несколько недель назад вытащили труп моряка в увольнении. Должно быть, прочитал в газетах и тоже пришел поглазеть. Говорят, поскользнулся, упал и утонул.

Рут натянула перчатки и перекинула через плечо дорожную сумку, внутри которой звякнули склянки.

– Моряк утонул? Посреди Шотландии?

Возница потеребил усы и с любопытством посмотрел на сумку, словно гадая, что там могло находиться.

– Да уж. Не повезло ему.

– А как узнали, что это моряк? – спросила Джета.

Извозчик удивленно заморгал:

– По татуировкам, мисс. Уж очень странные они были. Мой кузен знаком с парнем, который его нашел. Сказал, что ужас, какая трагедия. Ну, если вы настаиваете, я бы посоветовал вам обеим быть как можно осторожнее. Держитесь подальше от озера. Могу проводить вас, если хотите. Понесу ваши… сумки и прочее.

Он кивком указал на поклажу мисс Рут.

– Мы не нуждаемся ни в носильщике, ни в сопровождении, – резко сказала она. – Только дождитесь нас. Не хотелось бы здесь задерживаться.

Джета подошла к воротам и заглянула внутрь. От холода у нее перехватило дыхание. За воротами простиралось казавшееся девственным ровное снежное поле, словно туда никогда не ступала нога человека, будто там никогда ничего не происходило. Она прошла несколько футов вдоль каменной стены, счистила локтем снег и перекинула через стену ноги. Через мгновение Рут последовала за ней.

– Если не возражаете, позвольте спросить, мэм, как долго вы с дочерью собираетесь здесь пробыть? – полюбопытствовал возница.

Но женщина не удосужилась ответить, а Джета, уже вдыхавшая странный неподвижный воздух Карндейла, даже не расслышала вопроса.

Идти было недолго. Джета остановилась на краю двора и оглянулась. Их кривые следы вели через белое поле к далекой стене, к ожидавшей за ней повозке. Рут шла рядом с ней. Джета поплотнее закуталась в плащ. Перед ними вырисовывалась засыпанная снегом разрушенная усадьба – почерневшие останки на фоне белого неба. Больше всего поражали размеры главного здания и ощущение глубокой старости. Массивная постройка из камня и мрачных обещаний. Она представила всех детей, которые приходили сюда, обретали здесь убежище, – и вновь в ней заклокотал старый гнев. Стены второго этажа местами были разрушены, внутренние помещения погружены во мрак, окна зияли. Скорее всего, стены в какой-то момент раскалились, потому что камни были опалены, а стекла в рамах расплавились. В воздухе, точно дым, висело чувство какой-то неправильности.

Волосы на затылке Джеты зашевелились. Внезапно костями она ощутила темную болезненную тягу, какую не испытывала раньше. Тягу, влекущую ее к поместью. Она резко обернулась к Рут.

– Ты сказала, что поместье заброшено.

– Так и должно быть. А что? Ты кого-то чувствуешь?

– Не кого-то, а что-то, – нахмурилась Джета.

– Кости повелителя пыли?

– Нет, чего-то… живого, я думаю.

– Может, какое-нибудь животное. – Рут достала из кармана нож и проверила лезвие пальцем в перчатке. – Но не будем мешкать. Начнем с орсина, если он еще там. Идем.

Неохотно, все еще ощущая исходящую из разрушенного строения тягу, Джета развернулась и позволила отвести себя через снежное поле к озеру. Вода походила на застывшее стекло и отражала серебристое небо. Покосившийся причал с одной стороны наполовину погрузился в воду, сквозь его доски под ногами просачивалась черная вода. Никаких лодок поблизости не было. Джета посмотрела на остров, на остатки древнего монастыря. На мгновение ей показалось, что из тени развалин на нее взирает какая-то маленькая фигура.

Тут под скрип досок к ней подошла Рут.

– Пожары по озеру не распространяются, – сказала она, указывая кивком на обгоревший остров. – Там поработал не пожар. Раньше там росло дерево. Прямо над орсином. Вяз с золотыми листьями, не облетавшими даже зимой.

– Даже зимой? – нахмурилась Джета.

– Одни говорили, что его питает глифик; другие – что глифик питается им.

Рут поправила горловину плаща и посмотрела на Джету бледными глазами, окруженными паутиной мелких морщинок.

– Тогда я была молода. Очень молода. Я стояла здесь же, и мне казалось, что глифик и дерево – это одно и то же. Мне казалось, что они поют и песнь эта обращена ко мне.

Она скорчила гримасу.

– Какой же глупой девчонкой я была! Надо было ненавидеть это место. Ненавидеть его директора.

Джета смутно вспомнила высокого, сурового и страшного мужчину. Того самого, что отправил ее в работный дом.

– Ну и черт с ним, – пробормотала она.