Час хлада и тьмы

Час хлада и тьмы

Глава 1

Я окунул перо Запретной птицы Островов в густую кровь демона-ловца и принялся выводить на коже Древнего Змея: «Нюргун наконец оторвал взгляд от уютного огня в камельке». Записи эти, не без гордости думаю я, когда-нибудь смогут стать частью хроники Мийрта или украсить архив любого короля. Но мне предстоит большая работа и спешить не хочется.

В ночном небе разливается неестественно-яркое, переливающееся золотом пламя Горнила: новый бог входит во Врата, силой или хитростью заслужив себе место среди бессмертных. Признаться, меня это не очень волнует, я по своей сути не больно религиозен. Станет в мире на несколько храмов и пару тысяч коленопреклонных людей больше. Придумают новые праздники.

Но хорошо все-таки, что не нужно зажигать лампу или призывать духа огня. При янтарном свете в облаках писать мне значительно легче, а то глаза, признаться, уже не те, что прежде, во времена Вечного короля. «Нюргун наконец оторвал взгляд от уютного огня в камельке, неспешно натянул шерстяные торбаса и вышел из балагана, мягко прикрыв за собой обитую кожей дверь».

Перо временно отправилось в чернильницу, а я потянулся к меху со слезами юных ведьм Березовой Рощи, который не далее как вчера обменял у болтуна Шестирука на ненужный мне обломок рога красной виверны. Торопиться некуда. Я пробежал глазами по серому бесформенному полотну, тянущемуся на многие десятки метров. Кожи Архаичного Змея хватит на две, а то и три истории, благо здесь, в конечной западной точке Проклятых песков Пятипрестолья, других охотников до этого чудесного материала не было. Многие думают, что Архаичные Змеи вымерли, но я-то знаю правду. Пришлось почти неделю выслеживать этого старого Змея, когда стало понятно, что скоро он сбросит кожу. Так и вышло.

Я сделал глоток, ощущая, как сладко-соленая жидкость тоскливо щемит сердце, словно правдивая история утопленницы, и в то же время нежно ласкает душу, точно рука первой любовницы. Перед глазами пронеслись картины чужих жизней, обрывки воспоминаний, яркие лоскуты грёз.

Но все-таки пора работать. Перо взмыло в воздух и опустилось на мою ладонь.

_______

Айгулан, неофит Ордена Равновесия Аяксина, с усилием подавил зевок, и осторожно покосился на мастера. Лысый и высокий, как статуя, мастер Геот двигался от одного костра к другому, вкрадчиво задавая вопросы и склоняясь над досками неофитов, на которых кружились волчки, возводились башни из гальки, раскладывались гадальные карты или прыгали игральные кости. На спине мастера серебрился символ бога – большая дверь без ручки.

– Не спать! – жестко сказал Лефан, старший неофит и помощник Геота по часовне. – Всем гадать! Солнце еще не поднялось.

Кто-то принялся роптать, и Лефан коротко огрел его палкой по спине. Несколько неофитов недовольно переглянулись. Скоро многие из них станут полноправными служителями в Ордене Аяксина, и тогда Лефан получит сполна. Если только к этому времени не поднимется еще выше по иерархической лестнице…

Айгулан усиленно заморгал, прогоняя навязчивый сон, и быстро бросил монеты на доску – «лик», «корона», «лик» – и уставился в огонь. Красное, оранжевое, белое. Тихий треск. И никаких видений, никаких образов. Сколько бы Айгулан ни напрягал зрение и слух, ничего нового ученик не уловил за все время испытания. Костер горел прямо поверх каменного пола, Геот следил за этим, время от времени бормоча заклинание, чтобы сотворить маленькое чудо. Монеты неофита вновь покатились по доске. «Корона», «корона», «лик».

Айгулан встряхнул головой, убаюканный монотонностью процесса испытания. Все-таки два дня без сна и почти без движенья даются сложнее, чем кажется. Хотя всем неофитам перед испытанием давали крепкий настой из лимонника, мёда и зеленого чая, спать хотелось нещадно. Всё тело затекло, мысли стали словно камни на склоне холма, ведущего к часовне.

– И всё равно это последнее испытание пустая формальность, – прошептал сосед Айгулана справа, рябой Фарих, попавший в неофиты из приюта. – В лучшем случае кто-то вообразит, что что-то увидел, его похвалят. Не поверят, впрочем, но похвалят. Традиция, что уж… Проклятье, ноги совсем отнялись. – Он кашлянул. – Да простит меня Аяксин Милостивый за сквернословие.

– Увы, посвящение закончится только с рассветом, как того требует обычай, – ответил Айгулан сочувственно, но едва слышно. Разговаривать запрещалось, но это помогало не спать. – Продержаться бы еще пару часов, Фарих.

– Ей-ей.

Он никогда бы не подумал, что будет так скучать по своей узкой жесткой койке в общей спальне. Юноша помассировал словно бы онемевшее лицо. Зевнул так, что затрещало за ушами. Вот бы прикрыть глаза. Хоть бы на мгновенье, на десять ударов сердца просто смежить воспаленные веки, чтобы немного отдохнуть…

Мягкая темнота обняла его. Тело перестало тяготить его, мысли растаяли… Айгулан, опомнившись, сильно встряхнул головой, аж в шее стрельнуло, затем машинально сгреб и подбросил свои монеты на доску. Украдкой оглянулся. Геот неподвижно замер у дальней стены часовни, поближе к черно-белому алтарю, а Лефан стоял спиной. Повезло, что никто не увидел, как Айгулан задремал.

Неофит уловил краем глаза странную картину на своей доске. И обмер, чувствуя, как мурашки ползут по спине… Все три монеты застыли на ребре. Причем в жуткой, невозможной форме: золотая румо, поверх нее серебрится сильда, еще выше тусклая тонкая купа.

– Мастер… – начал было Айгулан, резко оборачиваясь, но слова тут же комом застряли в горле.

Все неофиты были неподвижны, словно изваяния. Мастера и старшие ученики тоже. Кто-то завис во время движения. Одна гадальная карта Фариха зависла в воздухе, не касаясь других на доске. Айгулан словно оказался в часовне, полной деревянных манекенов из Дома Кулака, где прошло предыдущее испытание. Двигался только огонь, десятки костров, чей дым уходил далеко вверх, в Глаз на крыше. «Огонь за пределами нашего представления о жизни, горит он даже во сне. Его не может остановить даже бог. Аяксин чтит огонь, но не называет его другом, ведь огонь принадлежал Танатосу и был украден Хозяином», – вспомнились слова Геота.

Айгулан осторожно повернулся к своему костру, присмотрелся и вздрогнул.

– Видение… – шепотом обронил он, и сердце его волнительно забилось.

Огонь заметался сильнее, яростнее. Между всполохами двигались люди. Нет, не так. Колонны, полки, армии. Айгулан не разбирался в войне, но видел пики, мечи, луки и щиты. В шуршании огня слышны были гулкие шаги тысяч людей. Приказы и стоны боли. «В первом видении война», – жестко отметил неофит в памяти, как его учили… Пламя дрогнуло, и образ сменился. Из глубин костра вырвалась крупная острая снежинка, чьи края влажно сверкали от крови. Снежинка была одновременно и белой короной, к которой из костра тянулись руки. Такая двойственность обычное дело для сна, напомнил себе неофит, смаргивая и стараясь контролировать свой разум. Вдали протяжно и жалобно завыли волки. «Север, корона», – проговорил про себя Айгулан, когда жадный огонь поглотил снежинку.

Наконец костер вспыхнул выше и жарче прежнего, и неофит прищурился, хотя волшебное пламя не могло навредить ему. Айгулан сконцентрировался и разглядел в глубине, в чернильной черноте одинокую ломкую фигуру. Стройную и тонкую, словно подросток. Та поднималась по невидимой лестнице, цепляясь за голые стены. Белое, как мел, лицо, на котором застыло страдание, заострило черты. Вдруг страдание сменилось ликованием. Айгулан поймал себя на мысли, что это видение чем-то отличается от предыдущих. Пока он пытался понять, чем именно, фигура замерла на полушаге и принялась озираться. Вдруг она оглянулась на юношу, от чего у того моментально по телу побежали мурашки. «Не может быть!». Видения не создают «мосты» между зрителем и картиной, они никогда не открывают облик гадающего.

– ЗДРАВСТВУЙ, ЛЮБИТЕЛЬ ПОДГЛЯДЫВАТЬ. ТЫ ЖРЕЦ? ОТКУДА ТЫ СМОТРИШЬ?.. ВЕРА, ГАДАНИЕ. ЧУЮ ВОКРУГ ТЕБЯ МНОГО КРОВИ СТАРОГО ПАТРИКА.

Кровь застыла в жилах Айгулана от этого голоса, между тем визави продолжил:

– НО САМ ТЫ С ХЛАДНЫХ КРАЕВ, ГОЛОЙ ЗЕМЛИ ДИКАРЕЙ И ВОЛКОВ… КАКОМУ БОГУ ТЫ СЛУЖИШЬ, МАЛЬЧИК?! – оглушительно раздалось в голове неофита, и он вскочил, отдалясь от образа жуткого человека, который словно бы приблизился к огню.

– Аяксину, Великому Уравнителю! Защити меня, Бог Дверей и Справедливости!

Двери часовни шумно распахнулись. Из неоткуда налетел холодный ветер. Костер жадно вспыхнул и взлетел до потолка, разрывая связь с фигурой. Айгулан зажмурился и отшатнулся, чуя жар на лице. Ему показалось, что напоследок тот, кто стоял по другую сторону огня, коротко рассмеялся, словно само имя Бога Дверей его развеселило.

Бормотание и звук приближающихся шагов вывели неофита из оцепенения. Кто-то коснулся его локтя. Айгулан осторожно открыл глаза и покрутил головой. Время вернулось в норму. Люди двигались, храм полнился жизнью. Неофиты с тревогой смотрели на него. Монеты на доске лежали как обычно, без аномалий. "Лик", "лик", "корона".

– Что ты видел, Айгулан? – строго спросил матер Геот, положив руку ему на плечо.

– Да он просто задремал, – небрежно бросил высокомерный Лефан, стоящий неподалеку. – Не выдержал испытания, ясно же, мастер Геот. Ленивый северянин…

Но учитель метнул на него красноречивый взгляд, и тот сразу замолк.

– Монеты… монеты встали друг на друга. Румо, сильда, купа, – начал Айгулан неуверенно, и Геот ободряюще кивнул. Ученик прикрыл глаза, вспоминая. Его голос стал тверже. – Учитель… мне было три видения. Три разных символа. Я постарался всё запомнить, как вы учили… И огонь защитил меня от сущности из теней в конце. Там был… кто-то.

Ропот в часовне стал громче. Испытание порой награждало ученика одним видением. Редки были случаи двух за раз. Но про три видения Айгулан даже не слышал, хотя такие наверняка были.

– Говори, не медли, Айгулан. Пока память твоя еще крепка.

– Первое. Война, – сухими губами пробормотал ученик, зажмурившись. – Две воюющие армии, я не смог различить стягов, но обмундирование было разное… Второе видение – это Север. Там была кровь и корона. Снег… Снежная корона. Выли волки. А третье такое: кто-то поднимался по лестнице. Чёрный, как тень, но с белой кожей. Из какого-то подземелья. Он был один… Поднимался очень долго. Сплошные уверенность и злость… мне до сих пор жутко. И он видел меня, учитель! Видел!

Геот побледнел, а Лефан отшатнулся в ужасе.

– Невозможно, – раздался мягкий голос Фариха справа. – Такого просто не может быть…

– Никто не может смотреть сквозь священный огонь Аяксина, – со страхом и недоверием в голосе отрезал Лефан. – Ты перепутал, Айгулан. Скажи честно, мастер не накажет тебя.

– Ошибаешься-ошибаешься, Лефан, – поправил седой мастер Олинс, другой учитель в храме. Старик поправил круглые очки на горбатом носу и продолжил. – Порой случается, что особенно сильный-сильный дух, демон и даже настоящий ифаат может почувствовать, что за ним наблюдают. Он разговаривал с тобой, юноша?

– Он… он спросил меня, какому богу я служу. – Айгулан нахмурился. – А еще сказал, что чует кровь Патрика. «Старый Патрик» – сказал он. Речь ведь о Патрике Синем, Первом правителе и основателе нашего королевства?

Мастер Геот не ответил, лишь переглянулся с Олинсом, который медленно, словно нехотя два раза кивнул, и затем стремительно направился к выходу из часовни.

– Мастер Олинс, мастер Кагрових, прошу завершить испытание без меня. Айгулана отпустите, он прошел испытание. Пусть его проводят в Зал Слуха через час. Я иду к магистру.

Айгулан обессиленно опустился на пол перед своей доской и взял монеты в руку. Он боялся смотреть в огонь, памятуя о человеке на лестнице. Тяжелые бронзовые двери храма гулко закрылись за Геотом, и ученик вздрогнул.

***

Нюргун наконец оторвал взгляд от уютного огня в камельке, неспешно натянул шерстяные торбаса и вышел из балагана, мягко прикрыв за собой дверь, чтобы не потревожить чуткий сон матери. Снег ослепительно горел под лучами утреннего солнца, белое сияющее одеяло раскинулось сколько хватало глаз. Вдали, за бесконечными изгибами леса, он мягко перетекал в небо.

Колючий, голодный холод привычно обжег лицо, и мысли мужчины мгновенно прояснились. Он медленно вдохнул и выдохнул бодрящий ледяной воздух, обжигающий ноздри. Мысли запорхали, точно испуганные утки. В последнее время Нюргун много думал о разном. Иногда вслух.

– Видимо, старею, да, – пробормотал он и пошел прочь от балагана. – Дед так говорил: «Коли начнешь много думать без дела и толка, то близится твоя последняя зима». Да, и не ему, Нюргуну, сыну Эрчимэна Быстроногого, спорить с промыслом богов. Высокий Тойон Одна-Нога-На-Земле-Другая-На-Небе решит, когда его век подойдет к концу. Никто вечно не живет в Среднем мире.

Он махнул рукой своему двоюродному брату Айсену, стоящему неподалеку от стада, и тот весело махнул в ответ.

– Ыччу, дубак! Снега за ночь еще намело, убай, – еще издалека сказал Айсен. – Ненормально это, ненормально. Шестой месяц только идет.

– По-нашему шестой, да. По календарю «синих» десятый.

– Всё равно, – покачал головой Айсен и оперся на старый пастуший посох, напоминавший уже скорее камень, чем дерево. – Слишком холодно для такого времени, ночью то и дело подмораживает. Странно.

Нюргун кивнул. Да, странно.

– У Айтала ночью три лошади пропало.

– Тууй! – поразился Нюргун, аж подпрыгнув на месте. – Что случилось?! Волки так близко? А у нас? – Он помрачнел. – Что же ты меня не разбудил?

Айсен, прищурившись, медленно обвел взглядом стадо.

– Ни одна не пропала, убай, – наконец выдал он. – Сыновья дважды пересчитали. Глупый жадный Айтал просто ближе к лесу держал стадо, ты же знаешь.

– Всё равно, всё равно… Уже третий случай в деревне, да. В этот сезон всё больше волков идёт.

Айсен посмотрел на него, выпятив толстую нижнюю губу.

– Не думаю, что это волки.

– Тьфу, опять ты про эти сказки, что все молодые заладили… – проворчал брат и покачал головой.

– Думай как хочешь, убай, но с севера что-то идёт. Погода быстро меняется, ветер стал совсем злой… Еще большие группы боевых варваров с Белых гор и Ледяного ущелья были замечены в долине. А два дня назад помнишь? Ночью.

Нюргун нахмурился, но все-таки кивнул. Да, он помнил. Хлопанье огромных крыльев где-то в вышине. Что-то невообразимо большое неспешно пролетело над их деревней. Но ни одна птица не может наделать такого шума, даже взрослая северная сова, способная унести трехлетнего ребенка в своих когтях.

– Шаман сейчас камлает.

Липкий пот мгновенно выступил на спине Нюргуна.

– Как? – хрипло спросил он. – Что ты сразу-то не сказал? А как старейшины?

– Они дали добро с рассветом. В их больших стадах тоже пропажи. А на границе с лесом охотники видели странные следы. Сапоги и лапы. – Он сглотнул, тревожно заозирался. – Рядом. Сапоги и лапы, убай. И холодом от леса тянет – настоящей стужей с Крайнего Севера…

Мужчины замолчали, словно силясь услышать резкие удары в бубен или надрывные крики-стоны-хрипы вошедшего в транс шамана из отдельно стоящей высокой юрты, окрашенной в сакральные цвета племени. Но отсюда, конечно, их было не уловить.

– Ты сейчас за почтой, убай? Пора ехать в Куорат?

– Да. Солнце вон какое, самая пора. Пока матушка еще крепко спит, поеду. Может, сахару в Куорате возьму немного, она любит сахар, да.

Айсен молча кивнул.

– Брат, ждешь письма от кого-то? – поинтересовался Нюргун спустя мгновенье.

– Какой там… Моя-то старшая – Айталина-куо – в Круг же устроилась. Работает на постоялом дворе у хорошего толстого человека, ей зачем мне писать. Раз в полгода приезжает с мужем – и то польза. – Он шмыгнул красным от холода носом. – А твой Айгулан в большом городе на юге, в Арканате. Как он там, убай?

– Вот сейчас за почтой поеду и узнаю как раз. Надеюсь, работу хорошую нашел, да. Уж давно нет вестей от…

Они замолчали, когда заметили, что к ним стремительным шагом, пружинистой походкой приближается Сахая, молодая ученица шамана. Нюргун на миг залюбовался ее ладной фигуркой, которая угадывалась даже под оленьей шубой. Все-таки видно, что она дитя «гостевой ночи», лишь наполовину луноликая, целованная снегом ахаска, на другую же половину «синяя». Вон и светлая прядь волос выбивается из-под меховой джабаки.

– Доброго вам солнца, Нюргун, Айсен.

– Доброго солнца и тебе, – ответили мужчины.

– Нюргун, ты сегодня за почтой? – спросила она, щурясь из-за снега.

– Сегодня, когда ещё, – ответил Нюргун.

Она бросила на него тяжелый взгляд. Нюргун спустя мгновенье отвел глаза: никак не мог привыкнуть, что один глаз у нее всегда закрыт, еще с рождения. Говаривали, что светлые духи дали ей способность видеть в обоих мирах – людском, и мире духов. Говаривали также, что это могли сделать и не духи, а демоны из Нижнего мира.

– Эту бумагу отдай тойону в Куорате. – Она протянула ему сложенный в несколько раз грубый лист желтой бумаги. Да не заглядывай туда, Нюргун! Это от старейшин, их ума дело. Не открывай.

Нюргун вовремя сжал зубы, чтобы не ответить ей грубо, и кивнул, а молодой Айсен не сдержался:

– Ты пока что никто для нас, женщина. Не шаманка и не удаганка, знай свое место, пришлая. И твои слова для нас – что ветер для скалы и холод для звёзд.

Она злобно фыркнула и повернулась к ним спиной, не удостоив ответом.

– Младший брат, послушай, – начал Нюргун. – Старейшинам всё равно, что она не чистых кровей ахасов – у нее большой дар, так говорят женщины, особенно роженицы… Наш шаман стар. Да дадут ему духи долгих зим и сытых вечеров. Но в ближайшие несколько зим он уйдет в мир иной. Сахая займет его место… И тогда она вспомнит своих обидчиков, – негромко сказал Нюргун, когда девушка была достаточно далеко. – Постарайся держать язык в узде при ней.

Сородич принялся обдумывать эту новую, неприятную для него мысль.

***

Он брел под звездами, в свете ущербной луны, не разбирая дороги и обхватив себя руками. Не от холода – от отчаяния и горького чувства одиночества. Продуваемый всеми ветрами долины. По колено проваливаясь в снег. Без кухлянки, шапки и торбасов. Холод кусал и резал его нещадно, но, как ни старался, не мог отнять жизнь. Волки и хищники пострашнее несколько раз подбирались очень близко к нему под покровом темноты, но странным образом обходили одинокого путника. То ли его странный запах их отпугивал, то ли чутье подсказывало, что лучше не связываться.

Он смотрел только под ноги, моргая, чтобы согнать с ресниц прилипший снег. Мысли медленно и тяжело двигались в сознании, словно глыбы льда в море. Изгнание. Вот чем всё закончилось. Его изгнали из родного племени, в котором он встретил семнадцать зим. Выставили без теплой одежды и еды, не дав даже ножа. «Чудовище, – выпалили они, глядя на него с ужасом и страхом. – Ты не человек, а урод. Мы всегда знали это! Ты отродье ледяной бездны, сын подземного мира, не место тебе возле людей. Уходи!».

Не то чтобы он и раньше бы в почете у соплеменников, но после произошедшего обратной дороги не было. Одиночество. Еще с детства многие знали о его жутком даре. «Хладный дар» – так называла его согбенная годами удаганка, впервые поняв природу его силы. «Дар тёмной крови Севера, очень старой крови, нечеловеческой». Если другие нуждались в тепле и огне, то ему мороз всегда был нипочем. Некоторые завидовали, особенно охотники, уходящие в дальние рейды и мерзнувшие во время преследования зверя. И, конечно, все в племени страшились, что рано или поздно он использует дар против них, проведет черту между миром людей и миром Севера.

Но ведь он не вредил никому. До предыдущей ночи… Перед глазами возникла луноликая девушка с озорными глазами и хитрой улыбкой. Не хотелось поднимать ее имя со дна своей мутной памяти… Но промелькнули картины: звезды в ясном небе, горячий шепот на коже, всегда открытый Дом Собраний, страстные и спешные объятья, долгий поцелуй, за который не стыдно отдать и целый мир. Затем – обрывистый вскрик и страх в ее глазах. За четыре удара сердца она превратилась в ледяную скульптуру, жизнь навсегда потухла в ее зрачках.

Он вскинул голову, потому что уловил в унылом, монотонном шуме ветра какой-то низкий гул. Пригляделся. Пещера, густо занесенная снегом. Едва-едва виднелся черный щербатый провал входа. Юноша кивнул сам себе.

Туда он заберется, заползет подальше и умрет. От голода или когтей медведя, если тот выбрал эту пещеру как свою берлогу. Или просто от тоски. Может ли человек просто умереть от тоски? Наверное, да.

Потому что нет у него теперь права жить среди людей.

Камни под снегом нещадно исцарапали кожу на руках, но он не обращал на это внимания. Перед смертью о таком не думаешь. Едва удалось продраться через завал и ветер перестал реветь в лицо, как раздался требовательный властный голос. Даже более требовательный и властный, чем у вождя в его племени.

«Кто ты такой и как пробрался сюда, в мои владения?». Несколько долгих мгновений ему понадобилось, чтобы понять, что голос грохочет у него в голове, а не под сводами пещеры.

– Я пришел умирать, – с трудом разлепив слипшееся губы, просипел он, тщетно силясь увидеть собеседника в темноте. Но мрак надежно скрывал фигуру говорящего. – Мне нет места среди людей.

«В этом я могу тебе помочь». После этих слов на него обрушился морозный поток такой страшной неудержимой силы, что дыхание сперло, кости затрещали, а одежда превратилась в осколки и рассыпалась в труху. Такая же судьба постигла волосы по всему телу. Но его сердце все еще билось, причем с удвоенной силой. Сердце запело, словно ждало этого очень давно.

– Я всё еще жив, – заметил юноша удивленно, и его взгляд упал на пол пещеры, где он только сейчас заприметил несколько обледенелых камней, удивительно похожих на человеческие черепа и грудные клетки.

«Вижу. Ты демон или полубог с Крайнего Севера, где варвары молятся на человекоподобные скалы? Говори, пока я не смял тебя в когтях».

– Нет, я… Не знаю. Моей матерью точно была женщина, а отца я никогда не видел. Может, он не был человеком… – голос его изменился, стал сильнее. – Почему я чувствую себя лучше после твоего ледяного дыхания? Я словно… заново научился дышать.

Темнота задвигалась, что-то большое поднялось с камней. Говорящий с ним вытянул белую чешуйчатую шею толщиной с туловище взрослого оленя – блеснули серебристые глаза с вертикальным зрачком – и шумно потянул воздух над гостем пещеры. Юноша заметил, что каждая перламутровая чешуйка была размером с его ладонь.

«В тебе есть густая капля крови Хладного бога, Муустымаа. Многие народы поклонялись и боялись его много зим назад в этих землях и дальше к Пустому морю. Каким-то чудом, спустя поколения, в тебе проявилась его сила, человек. По меньшей мере, часть её. Ты понимаешь, о чем я говорю?».

– Наверное, нет, впервые слышу это имя… Ты настоящий дракон? Или мое видение перед смертью? Может, у меня жар, безумие… Старейшины говорили, что белые драконы давно вымерли, «еще при дедах наших дедов».

«Не врали старейшины. Остался лишь я. Во время Битвы за долину я был самым молодым белым драконом, и когда Хладный бог пал, преданный младшими духами, но забравший с собой сотни жизней врагов, я был в самом хвосте Белой Армады. Моего всадника на лету убили колдуны, а я, к сожалению, выжил. И сбежал».

Дракон замолчал. От усталости у юноши подкосились ноги, и он сел прямо на пол пещеры. Глаза начали слипаться.

– Если я умру во сне, похорони меня, дракон, а не ешь, хорошо? Сородичи говорили, что в моей крови «яд зимы».

«Это не яд, а дары Хладного. Спи, мальчик. Ты всколыхнул в моей душе давние мечты… Я подумаю, что могут сделать дальний потомок великого бога Севера и последний белый дракон. Как минимум, умереть ты всегда успеешь».

Юноша устало кивнул и позволил тяжелым векам сомкнуться.

***

Грунвальд дернулся и рывком сел в кровати. В ушах – гремучий стук крови. В сжатом кулаке – раскрытый складной нож. Липкий пот стекает по лицу и груди.

– Когда-нибудь, котик, ты откроешь эту железяку случайно и порежешься во сне, – сонно пробормотала девушка, потягиваясь в кровати. – К кому мне тогда ходить ночевать?

– Извини, что разбудил, Кармина, – ответил он звонким, дрожащим после кошмара голосом, стараясь унять дыхание.

Сон медленно покидал его сознание, оставляя горькое послевкусие. В ушах стихало далекое эхо криков.

– Ничего, мне всё равно уже пора уходить… – Она указала на слабый луч солнца, пробившийся через видавшие виды серые шторы. – Опять приснилась та резня на границе?

Грунвальд кивнул и утер одеялом холодный пот. Сделал медленный вдох и выдох. «Я должен помнить. Я должен». Когда сердце более-менее успокоилось, он взглянул на девушку. Та уже поднялась и томно потянулась. Простенькая белая ночнушка задралась, открывая гладкое атласное тело, холеную кожу.