В интересах государства. Орден Надежды

– Согласен, – тон Денисова снова стал деловым. – Тогда я как следует обыщу комнату и места, где мог бывать Андрей. Его личные вещи уже отправили родным, но не думаю, что он спрятал записки в них.

– Договорились. Ладно, расходимся. На нас уже косо смотрят. Если что-нибудь откопаешь, дай знать.

Денисов молча кивнул и направился в другую сторону. Я поспешил догнать друзей, но что-то словно кольнуло меня в спину. Тревога. Словно кто-то буравил меня взглядом.

Обернувшись, я увидел человека в спецовке, следовавшего за Денисовым по параллельной аллее. Вроде аудиториумский рабочий – то ли дворник, то ли еще кто. Поначалу мне подумалось, что это было совпадением, но когда Денисов углубился в парк, человек вновь последовал за ним.

«Костя! Быстро возвращайся!» – рявкнул я ментально так, что Денисов аж подпрыгнул на месте и принялся судорожно оборачиваться.

«Что такое?»

«Кажется, за тобой хвост. Бегом сюда, я встречу».

Хвала ему за выдержку: бывший вражина не растерялся, крутанулся по утоптанной дорожке на каблуках, словно спохватился и вспомнил о чем-то важном, и направился в сторону храма, где я поджидал его, спрятавшись за статуей.

«Быстро. Сюда!» – торопил его я.

Хорошо, что он не успел отойти далеко. Двигаясь размашистым шагом, Денисов поравнялся со своим преследователем. Тот выждал пару секунд, обернулся и, увидев, что я вышел, отстал от нас на приличное расстояние.

Я шагнул навстречу Константину, украдкой высматривая преследователя. Но когда Денисов оказался со мной, тот потерял к нам всякий интерес и спешно удалился вглубь парка.

А вот это было занимательно…

– Не оставайся один, ясно? – велел я и потащил Денисова к главной аллее. – Ни в коем случае.

– Понял.

Даже вопросов не задал. Либо ошарашен, либо слишком хорошо соображает.

– Мужика разглядел?

– Мельком. Похож на дворника. Рожа слегка пропитая…

Значит, скорее всего, просто слежка. Хотя могли и замаскировать в целях конспирации.

– Кажется, все несколько серьезнее, чем мне казалось изначально, – хмуро сказал Денисов и ускорил шаг.

* * *

– Савва Ильич, разрешите войти?

Мустафин оторвался от записей и, увидев меня, жестом пригласил внутрь.

– Вижу, вы не особенно торопились, ваше сиятельство.

– Панихида… Нужно было посетить.

– Закрой дверь.

Я послушался – плотно, до щелчка захлопнул створки и осторожно направился к столу куратора.

– Зачем вы меня вызывали, Савва Ильич?

Мустафин взглянул на меня как на идиота. В его глазах так и читалось: «А то ты не догадываешься?»

Нет, не догадывался. Потому что вариантов теперь была масса.

– Садись, Михаил.

Едва я опустился на неудобный жесткий стул, словно специально предназначенный для провинившихся студентов, Мустафин захлопнул папку с документами и потянулся к ящику стола. Достав оттуда еще одну стопку бумаг, он аккуратно разложил их и выудил один документ. Мельком взглянув на него, положил поверх прочих. Но мне не показал.

– Итак, я понятия не имею, о чем вы договорились с ректором, но случившееся замято, – нервно стуча ручкой по столешнице, сказал он. – Полагаю, не стоит спрашивать, чего от тебя потребовали взамен?

Я пожал плечами.

– А разве это важно?

– Конкретно для меня важно лишь, чтобы в будущем ты не повторил прошлых подвигов. Если ректор за это ручается, я удовлетворен.

Я криво улыбнулся.

– Ой ли?

– Дерзишь, Соколов.

– Прошу прощения. Но, сдается мне, ваш интерес куда сильнее, чем вы показываете.

– Помимо интереса к загадочным событиям я обладаю инстинктом самосохранения. Отрастил в Дакии в юности, – отрезал Мустафин. – Тебе тоже было бы полезно им обзавестись, если хочешь дожить до конца обучения.

– Вы вызвали меня сюда за этим? Серьезно?

Мустафин наградил меня долгим взглядом, значения которого я понять не мог. Но чувствовал, что от куратора буквально несло недоверием. Все, эта ниточка к Темной Аспиде была для меня потеряна. После рандеву с Фрейдом Мустафин перестал видеть во мне возможного помощника. Потому что догадывался: свобода не далась мне бесплатно.

– Я хочу убедиться, что ты, Соколов, правильно понимаешь сложившиеся обстоятельства. Даже если Долгоруков стал твоей феей-крестной, это не отменяет твоей ответственности за нарушение дисциплины.

– Накосячил – отвечу, – пожал плечами я. – Отпираться не стану.

– Похвальное рвение. И хотя дело замяли, а наспех состряпанная легенда успокоит юные умы, ты должен понимать, что Аудиториум случившегося не забыл. И я не забыл. Это ясно?

Я кивнул.

– Конечно.

– Поэтому я глаз с тебя не спущу. Буду совать нос в каждое дело, которым ты озаботишься. Выясню все о дружках, с которыми общаешься. Сделаю…

– Савва Ильич, уверяю вас, лучше не стоит.

Не знаю, откуда во мне проснулась эта дерзкая уверенность, но сейчас я отчего-то знал, что Мустафин блефовал. Не было у него влияния. Не было возможностей перебить приказы самого ректора.

И по глазам куратора я понял, что он осознал: блеф не прокатил.

Я вздохнул и уставился на Мустафина.

– Савва Ильич, уверяю вас, что отныне у меня причин вести себя образцово гораздо больше, чем вы полагаете. Я не могу рассказать подробностей, но, скажем так, его высокопревосходительство сделал мне предложение, от которого невозможно отказаться. И теперь я обязан соблюдать интересы Аудиториума.

Куратор разочарованно вздохнул.

– Так и думал. Жаль. Значит, они нацепили на тебя ошейник.

– Или так, или смерть.

– Тоже верно.

– Но это не значит, что я потерял интерес к ряду… тайн, – улыбнулся я.

– И думать об этом забудь.

Я улыбнулся еще шире. Сам не понимал, что на меня нашло. Но ощущения были такими, словно я нашел недостающий кусочек мозаики, и картинка начала складываться. Чувство пришло раньше, чем мысль, но я уже знал, как следовало поступить.

– Все, что я буду делать, я сделаю в интересах защиты Аудиториума, – сказал я. – Понимайте как хотите.

Мустафин покачал головой и взял в руки документ, что лежал сверху.

– Я больше не стану обсуждать это с тобой. Однако раз легенда кажется твоим покровителям достаточно крепкой, кто я такой, чтобы препятствовать ее реализации? – Он неприятно улыбнулся одними губами, а темные глаза оставались пронизывающе холодными. – Ознакомьтесь с приказом в отношении вас, ваше сиятельство.

Я молча принял протянутый документ и пробежался глазами по строкам.

– За грубейшее нарушение дисциплины… Кража артефакта из Лабораториума… Дисциплинарное взыскание… Неделя в карцере? – вытаращив глаза, воскликнул я.

Куратор пожал плечами.

– Имею право. Все по уставу. И все указывает на то, что зачинщиком и главным исполнителем сей забавы были вы, Михаил Николаевич, – холодно ответил он. – Поэтому ближайшую неделю вы проведете в строжайшей аскезе в одиночной комнате без ментальной связи, развлечений и встреч. Надеюсь, это поспособствует скорейшему обретению вами здравого смысла.

– А что с учебой?

– Ваши проблемы, как нагонять пропущенную программу. Карцер на то и карцер.

Мелковато же ты напакостил Аудиториуму за мой счет, морда кураторская.

Я положил документ на стол.

– И когда приказ вступает в силу?

– С момента вашего ознакомления с оным, – ответил Мустафин и поднял трубку старинного телефона. Набрав несколько цифр, он сказал лишь два слова, не сводя с меня глаз. – Забирайте узника.

Глава 3

Мустафин положил трубку на рычаг и, как ни в чем не бывало, вернулся к бумагам.

– Ожидайте, ваше сиятельство. Сейчас за вами придут.

«Зачем вы это делаете? – обратился я к нему ментально. – Пытаетесь мелко отомстить кому-то сверху за мой счет, зная, что я не смогу вам противостоять?»

Куратор оторвал взгляд от документов и взглянул на меня с нескрываемым презрением.

«Ты можешь попытаться мне противостоять, Михаил».

«Но не стану. И вы это знаете».

«Именно поэтому я делаю то, что делаю, – отрезал куратор. – Со временем ты все поймешь».

Что за игру он затеял? Меня не отпускало ощущение, что Мустафин действительно помышлял чего-то добиться за мой счет. Но что ему было нужно? Раззадорить высшее руководство Аудиториума и вывести их из себя? Зачем?

Неужели хотел вынудить их совершить какое-нибудь нарушение устава и поймать на горячем, а я был лишь приманкой для этого? Черт его знает, но куратор точно мне чего-то не договаривал.

Ладно, решил играть – я подыграю. Мне уже не привыкать. Откровенно говоря, в Аудиториуме я только и занимался тем, что играл, подыгрывал, разыгрывал, переигрывал, совал нос не в свое дело и вообще занимался чем угодно, но только не учебой. Пока что у меня худо-бедно получалось вытягивать программу, благо большая часть занятий была посвящена прикладному применению силы.

И все же пропуск целой недели мне еще ой как аукнется…

В дверь кабинета постучали. Мустафин открыл было рот, чтобы разрешить войти, но гость решил не дожидаться дозволения и зашел сам.

– Я за узником, – лысый, словно яйцо, мужчина в мундире с шевронами сотрудника администрации скользнул по мне равнодушным взглядом и тут же направился к столу куратора. – Савва Ильич, приказ, пожалуйста.

Мустафин протянул ему документ. Лысый пробежался глазами по тексту и уставился на меня уже куда внимательнее.

– Соколов Михаил Николаевич… – он заметил герб моего рода с перечеркнутой полосой и усмехнулся. – Первый курс, первый семестр, а уже угодили в мои руки…

– С кем имею честь? – набравшись наглости, спросил я, но все же поднялся со стула в знак почтения.

– Давыдов Игорь Павлович, заместитель советника ректора по воспитательной работе, – лысый сложил приказ в несколько раз и убрал во внутренний карман кителя. – Прошу за мной, Михаил Николаевич.

Кивнув куратору, он взмахнул рукой в сторону двери и тут же решительно направился к выходу. Я лишь напоследок встретился глазами с Мустафиным. Его взгляд был холоден, но было в его глазах что-то еще. Какая-то злость, направленная непонятно на что. Или на кого-то. Не нравилось мне все это, ой не нравилось.

Что же ты задумал, Савва Ильич? И почему расплачиваться за ваши интриги опять приходится мне? Карма у меня, что ли, такая?

Давыдов придержал для меня дверь и, стоило мне выйти, тут же поймал меня за руку. Я даже не успел отреагировать – в одну секунду на запястье оказался застегнут браслет. Выполненный из серебристого металла с чернением в виде змеи со светящимися колдовским светом глазами.

– Я, знаете ли, не любитель украшений, ваше благородие, – удивленно пялился я на браслет. – Соизволите разъяснить, что это и зачем оно на моей руке?

Давыдов усмехнулся.

– Меня предупреждали, что вы весьма дерзкий и порой язвительный юноша, Михаил Николаевич. Теперь вижу. Это устройство контроля за узниками карцера, ваше сиятельство. Сейчас оно в спящем режиме, но я активирую его, когда мы доберемся до ваших новых покоев.

Давыдов кивнул мне и направился к лестнице. Я поспешил за ним.

– И что же делает это устройство? – расспрашивал я на ходу.

Дело было даже не в том, что мне было полезно выяснить границы своей свободы. Видимо, от Ядвиги мне передался интерес к всевозможным затейливым артефактам. И хотя я не помышлял о работе в Лабораториуме, все же не мог отказать себе в удовольствии повертеть в руках очередную интересную зачарованную штуковину.

– А вы с какой целью интересуетесь? – покосился на меня лысый воспитатель.

– Исключительно с научной, – улыбнулся я. – Честное слово. Вот вам крест!

– Избавьте, избавьте!

Этот яйцеголовый воспитатель показался мне забавным. И выглядел очень уж безобидно для человека, вынужденного взаимодействовать с хулиганами и всякого рода проказниками. Невысокий, пухловатый – китель на его животе застегивался с трудом. Лицо гладкое, с лоснящейся кожей, аккуратно подстриженная бородка…

Словом, на первый взгляд с трудом верилось, что такой интеллигентный дяденька сможет справиться с каким-нибудь разбушевавшимся студентом.

Впрочем, внешность часто была обманчивой, особенно в стенах Аудиториума. Да и браслет он слишком уж ловко застегнул…

– Данный браслет поможет отследить ваше местоположение и доставит вам немало неудобств при попытке покинуть карцер раньше срока, – все же расщедрился на подробности Давыдов. – Вы не сможете его снять при всем желании. Если внимательно присмотритесь, то увидите, что замка у него нет, и что он подстроился под ваш размер.

А ведь и правда. Змейка укусила себя за серебряный хвост, изобразив уроборос, но изнутри поверхность браслета ощущалась как совершенно гладкая. И сидела эта вещица на запястье так плотно, что снять ее я не смог бы при всем желании.

– Намек понял, – отозвался я.

Впрочем, одна идейка, как избавиться от оков, у меня была. Правда, сперва следовало добраться до карцера. Пусть Мустафин думает, что все пошло по его плану. А там разберемся.

– К слову, я польщен, – сказал я, когда мы покинули Домашний корпус и направились к административному зданию. – Сам заместитель советника ректора пришел по мою душу и сопровождает в место заточения…

– Язык бы вам укоротить за скоморошество, ваше сиятельство, – хрустя туфлями по утоптанному снегу, отозвался Давыдов. – Это была просьба господина Мустафина. Он требовал, чтобы я лично проследил за вашим перемещением.

– Неужели боялся, что я сбегу? – улыбнулся я.

– А вы намерены?

– Отнюдь. Не хочу усугублять свое положение. Да и через ограду все равно перелезть не успею – у вас наверняка есть в запасе пара фокусов, которые помешают мне сбежать.

Это, я, конечно, ему польстил. Но афишировать свой первый ранг перед незнакомцем не собирался. Одно из главных правил уличной драки, которому меня учил покойный старший брат: казаться слабее, чем ты есть на самом деле. Это не раз выручало и Петьку, и меня. А уж в Аудиториуме с его вечными интригами и подковерной возней я тем более следовал этому принципу.

Лысый воспитатель усмехнулся.

– Да, кое-какие средства, чтобы остановить вас, у меня имеются. И я не желал бы пускать их в ход. Тем не менее, рад, что вы оказались благоразумны. Поторопимся же. Как у нас шутят, раньше сядешь – раньше выйдешь.

Я подавил смешок и поравнялся с Давыдовым. Воспитатель шел на удивление шустро для его комплекции. Меня тоже подгонял холод – в Аудиториуме часто не надевали верхнюю одежду для перемещения между корпусами, так что мы и закалились, и научились двигаться очень быстро.

– А часто студенты попадают в карцер? – спросил я, когда перед нами выросли стены административного корпуса.

– Случается, – уклончиво ответил Давыдов. – Лучше карцер, чем исключение, согласитесь.

– И я верно понимаю, что не смогу учиться, находясь там?

– Именно так, ваше сиятельство.

– То есть меня наказывают одиночеством, возможными проблемами из-за пропуска учебы и…

– Скука! – перебил меня Давыдов. – Скука – самое мучительное наказание из всех, что можно вообразить для пытливого ума, ваше сиятельство. Одиночество, невозможность покинуть замкнутое пространство и безделье способны свести с ума даже стойких духом. По этой причине мы не держим провинившихся в карцере дольше недели.

– Мило, – только и ответил я.

Мы как раз подошли к главным дверям, и Давыдов, кивнув дежурящему при входе сотруднику, пропустил меня вперед.

Холл административного корпуса поражал воображение потрясающе красивым куполом из витражного стекла. Это место было похоже на собор, только здесь строили храм науки: сцены изображали различные варианты применения Благодати, отдавая дань уважения каждой специализации. Тусклый зимний свет пробивался сквозь стекла и бросал на мраморный пол причудливые разноцветные блики.

– Сейчас сразу направо и вниз по лестнице, – велел Давыдов, оторвав меня от созерцания красоты. – Еще насмотритесь на витражи, если Богу будет угодно.

Мы свернули в ближайший коридор и прошли мимо ряда одинаковых дверей. Я понял, что меня вели в самый дальний флигель. Наконец, после петляний и блужданий по зданию, которое внутри было куда просторнее, чем казалось снаружи, мы оказались перед невзрачной двустворчатой дверью.

«УПРАВЛЕНИЕ ПО ВОСПИТАТЕЛЬНОЙ РАБОТЕ», – прочитал я скромную табличку.

– Прошу, Михаил Николаевич, – Давыдов потянул на себя ручку и пропустил меня вперед.

Коридор, в котором я очутился, больше напоминал больничный. Стены выкрашены бледно-зеленой краской, на полу – кафель, на подоконниках редких окон – чахнущие цветы в горшках. Вид резко контрастировал с элегантной пафосностью остальной части корпуса.

Видимо, в управлении специально решили поиграть на контрастах и лишний раз напомнить провинившимся студентам, скольких благ они лишались, ступив на дорогу хулиганства.

Давыдов зашел в одну из дверей и через несколько секунд вышел в сопровождении высокой женщины с лицом доярки и комплекцией мастера спорта по академической гребле. И если на пузике Давыдова китель едва сходился по причине неуемного аппетита, то на этой даме форма была готова лопнуть потому, что не могла сдержать напора женской красоты. И мышц. Мышц там было очень много.

– Светлана Александровна, принимайте нового постояльца, – улыбнулся замсоветника и протянул ей бумагу с приказом. – Отдаю этого юношу в ваши нежные руки.

Я нервно сглотнул. Дама, поправив тщательно уложенные кудри, уставилась на меня.

– Фамилия! – рявкнула она так, что с одного из цветков свалился отсохший лист.

– Соколов… Михаил Николаевич. Первый курс.

– Провинность!

– Да это… В бумаге все написано.

Я даже немного растерялся.

– Читать я умею, – хриплым альтом ответила женщина. – Я требую, чтобы ты сам озвучил, за что отбываешь наказание.

Откуда она здесь вообще взялась-то? Что на вид, что по поведению – натуральная смотрительница женской тюрьмы. Но ладно, здесь меня не прибьют, так что можно немного и поразвлечься.

– За приверженность традициям Аудиториума Магико! – осклабился я.

Видимо, мой ответ нарушил какой-то скрипт у нее в голове, потому как гром-баба зависла, молча моргая.

– Голову он стащил из Лабораториума, – пояснил Давыдов. – Зачинщик.

– А-а-а-а… – протянула тюремщица. – Тогда понятно. Соколов, за мной!

Она направилась вперед по коридору, к массивной железной двери с огромным замком-воротом. Давыдов улыбнулся мне на прощание.

– Скука, Михаил Николаевич. Помните о скуке…

Тряхнув головой, я последовал за Светланой Александровной, мощный круп которой едва мог пройти в дверной проем. Впрочем, и головой она почти что задевала свисавшие с потолка лампы. Таких больших во всех отношениях женщин я никогда не встречал. А эта, казалось, могла разогнуть голыми руками подкову…

– Пошел!

Я осторожно протиснулся в полутемный коридор. Гром-баба тут же захлопнула металлическую дверь и сняла с пояса большую связку ключей.

– Сюда.

Я подошел к двери. Железная, с двумя окошками: смотровым, с решеткой, и для приема еды. Миленько. Прямо настоящая одиночная камера.

Женщина распахнула дверь и толкнула меня внутрь.

– Значит, так. Подъем в шесть, отбой в девять. Душ раз в три дня. Форму сними и повесь, роба на кровати. Постельное белье заправляешь и меняешь сам. Еда три раза в день: в семь, тринадцать и восемнадцать. Куришь?

– Нет.

– И славно. Потому что на перекуры не выпускаем. Вопросы?

– Читать можно?

– Только то, что найдешь в комнате.

Миленько. Очаровательнейшее место, однако. Спасибо, Мустафин, прямо-таки царский подгон. Но был во всем этом один жирный плюс: я наконец-то мог выспаться.

– Вопросов не имею, – сказал я.

– Вот и ладненько, – прогудела большая дама и захлопнула перед моим носом железную дверь. – Обед через полчаса.

Я услышал, как заворочался ключ в замке, и через пару секунд она постучала каблуками по коридору. А я оглядел свое временное пристанище.

М-да. Триумф аскезы. Смесь монастырской кельи и одиночной камеры в норвежской тюрьме. Из мебели только кровать, стол и стул да пустая книжная полка. При входе вешалка с плечиками – видимо, для кителя. В отсеке ванной комнаты обнаружились унитаз и раковина, а над ней – мутноватое зеркало. Вот и все. Нищенствующий Франциск Ассизский точно бы оценил.

Сняв китель, я подошел к кровати и осмотрел робу. Штаны и куртка грязно-серого цвета, даже заботливо положили нижнее белье и тапки. Тоже серые. Да и вообще все в этой комнате было серым и каким-то безжизненным. Утешало только небольшое окно в верхней трети стены. Естественно, застекленное и зарешеченное.

– Ну, прекрасно, – проворчал я и принялся переодеваться. Затем натянул постельное белье и заправил кровать, переоделся, умылся…

И сел, не понимая, что делать.

Вокруг царила полная тишина – непроницаемый купол, что накрывал отсек с камерами, не пропускал ни звука. Коридор пустовал, из соседних камер не доносилось ни звука.

И я ощутил… растерянность.

Обычно я вечно куда-то бежал, что-то делал, торопился, едва успевал, еле-еле балансировал, а сейчас… Ощутил себя белкой, выпавшей из колеса. Пустота, тишина, бездействие. Кажется, я начал понимать, о чем говорил Давыдов.

Скука.

Вздохнув, я встал, принялся разминаться. И когда наклонился, заметил выдвижной ящик под столешницей. Потянув его на себя, кисло ухмыльнулся.

Книги здесь все же были. Библия и Устав Аудиториума. Отличное развлечение.

Взяв обе, я завалился с ними на кровать. Ну, немного духовной пищи не помешает. В конце концов, нужно знать матчасть.

Но не успел я пролистнуть и нескольких страниц, как подпрыгнул от голоса, внезапно раздавшегося у меня в голове.

«Пюре не ешь, оно здесь отвратительное».

«Аня?!» – ошарашенно спросил я.

Грасс расхохоталась в моей голове.

«Ну, а кто еще?»

«Так. Стоп. Почему я тебя слышу? Здесь же купол».

«Потому что я за стеной. Купол блокирует только внешние ментальные связи. Внутри купола можно общаться. Но лучше все-таки поосторожничать и не показывать надсмотрщикам, что мы разговариваем».

Я едва не выронил книгу из рук.

«Погоди, Грасс. Так тебя тоже засунули в карцер? За что?»

«За то, что спрятала Голову, которую ты спер. И применила сложные заклинания без санкции Аудиториума в неподходящем месте. Но это повод. У меня была возможность тебя сдать, но я этого не сделала и тебе помогла. Так что поздравляю: когда выйдем из карцера, будем героями всего курса. Пусть эта мысль тебя утешает. А пюре здесь, и правда, блевотное».

Так… Значит, Грасс тоже залезли в голову и подкорректировали воспоминания, раз она рассказывала, что ее посадили за сокрытие Головы. И воспоминания, судя по всему, интегрировались очень хорошо.

Хорошая новость – стало меньше шансов сойти с ума, ибо общение у меня все-таки будет. Плохая – из всех сообщников, замешанных в краже, мне выпал самый стервозный. Характер у этой Грасс был тот еще.

«Давно ты здесь?» – спросил я, отложив книгу.

«Два дня. Из лазарета сразу перевели сюда».

«А с тобой-то что приключилось?»

«Заклинание сбойнуло. Торопилась, кое-что напутала и чуть сама себя не подорвала. Ничего серьезного, но убежать не смогла… С другой стороны, я хотела славы – и я ее получила».

«Это верно».

«Но раз уж ты оказался здесь, то планы меняются».

«В смысле?» – не понял я.

«В прямом, – огрызнулась Грасс. – Я не собираюсь торчать здесь всю неделю. И раз мы оказались в этой ловушке вдвоем, то ты поможешь мне отсюда убраться».

Глава 4

Услышав о побеге, я аж закашлялся и уставился в стену, за которой, по моим прикидкам, находилась Анна Грасс.

«Ань, ты в своем уме?» – возмутился я.

«Вполне».

«И как ты себе это представляешь? На нас артефакты слежения, двери заперты снаружи…»

«Но есть окна, – ухмыльнулась в моей голове байкерша. – Залезь-ка на кровать и выгляни на улицу».

Насупившись от неудовольствия, я все же поддался любопытству. Стянул тапки, залез с ногами на кровать, осторожно привстал на цыпочки и принялся разглядывать внешний мир.

Какой-то тихий дворик. Видимо, наши камеры располагались на цокольном уровне, потому как нижний край окна был почти на одной линии с землей. Ухватившись обеими руками за узкий подоконник, я подтянулся, чтобы увидеть больше.

А место для возможного бегства в теории было удачное. Пространство вокруг корпуса пустынное, хотя в ночное время наверняка зажгут фонари. Людей здесь не было – наша маленькая исправительная колония располагалась в самой отдаленной части административного корпуса. И, что лучше всего, парк в этом месте подходил совсем близко. Всего каких-то десять метров – и начинались деревья.

Однако оставалось как минимум две проблемы и один большой вопрос.

«Ну, допустим, тебе удастся выбраться незаметно, – обратился я к Грасс. – Но что прикажешь делать с решеткой и браслетами?»