Любовь войны, по мотивам цикла "Империя без имени"

Alexander Grigoryev

Любовь войны, по мотивам цикла "Империя без имени"

Глава I. Тени на Арбитре

Часть 1. Станция «Арбитр»

Станция «Арбитр» висела в ледяной черноте нейтральной зоны, слепящим алмазом искрясь в свете далекой звезды. Внутри её огромного вращающегося цилиндра царила искусственная, но безупречная весна. В конференц-залах пахло озоном, свежей краской и тревожным ожиданием первого контакта. Воздух гудел от низкого гума сотен голосов, смешивавшихся на десятке языков. Здесь, на ежегодной ассамблее, впервые за поколение встречались студенты двух галактик, разделенных тремя тысячелетиями молчания.

Артём Лисовский чувствовал себя чужим. Его скромный костюм, купленный на последние кредиты отца, терялся среди бархатных мантий наследников Фонов и лаконичных, но безупречно сшитых форм делегатов от Домов. Он стоял у стены, стараясь быть невидимым, и наблюдал. Наблюдал, как сыновья имперских аристократов обменивались презрительными взглядами с прагматичными инженерами с Тёмной стороны. Наблюдал, как за каждым улыбчивым рукопожатием следили десятки глаз – не из любопытства, а из холодного, профессионального интереса.

И тогда он увидел её.

Она сидела одна, отгородившись от шумной толпы тонкой обложкой бумажного блокнота. Делегатка от Империи Десяти, судя по серому форменному жакету с шевроном Дома Шестого. Но в её осанке не было ни казённой выправки, ни агрессивной уверенности. Была лишь усталая сосредоточенность. Она что-то быстро писала, изредка отводя взгляд в сторону высокого витража, изображавшего карту забытых маячных маршрутов. Свет от него падал на её лицо, освещая чёткий контур скулы и тень от длинных ресниц.

Артём не собирался подходить. Но её ручка – простая, пластиковая – вдруг сорвалась со стола и покатилась прямо к его ногам. Механизм был до смешного банален, почти нарочитый. Он наклонился, поднял её. Их пальцы ненадолго встретились, когда он возвращал находку.

«Кажется, ваша», – сказал он, и его собственный голос показался ему неестественно глухим.

Она взглянула на него. Не поверхностно, а внимательно, будто искала в его чертах что-то знакомое. В её глазах, цвета тёмного янтаря, не было ни враждебности, ни подобострастия.

«Спасибо», – ответила она просто. Её улыбка была едва заметной, скорее тенью усталости вокруг губ. Она снова отвернулась к блокноту, и Артём, отступая, успел мельком увидеть на верхнем листе не схемы или формулы, а быстрый, нервный набросок – контур одинокого маяка на фоне спирали галактики и несколько строк, написанных стремительным почерком.

В этот момент из динамиков объявили о начале следующей сессии. Толпа зашевелилась, потекла к дверям. Артём, отступая к выходу, потерял её из виду. Но в его памяти, вопреки всем инструкциям и предостережениям, уже навсегда отпечатался образ одинокой фигуры у витража, чья тишина оказалась громче всего окружающего шума. Он не знал её имени. Но впервые за долгие годы на этой станции, построенной для диалога, он встретил взгляд, в котором не читалось расчета. Только такая же, как у него, отстранённая грусть.

Часть 2. Кабинет маркиза

Кабинет маркиза Элиана фон Лорена располагался на вершине Шпиля Вечности – небоскрёба из черного стекла и полированной стали, вонзившегося в вечно пасмурное небо столицы Второй Империи, Нова-Константинополя. За панорамным окном, занимавшим всю стену, клубились свинцовые туманы, скрывающие город, а ниже – лишь редкие булавочные уколы огней, принадлежащих тем, кто жил под облаками. Здесь, на высоте, воздух фильтровали до стерильной чистоты, а тишину нарушал лишь едва уловимый гул антигравитационных лифтов в шахтах здания.

Сам маркиз сидел, вернее, возлежал в кресле-троне, обитой кожей вымершей рептилии с планеты Зерен-4. Он не читал доклад. Он смотрел на голографическую проекцию, висевшую в центре комнаты. Объемные строки текста и лица медленно вращались в воздухе, освещая его холодное, аристократическое лицо резким синим светом. Лицо было молодым – курс биокоррекции в клиниках Дома Второго делал своё дело безупречно, – но в глазах стояла усталость, накопленная за десятилетия управления состоянием, влиянием и страхом.

Проекция показывала выдержки из финальных отчётов службы надзора «Арбитра». В центре – два студенческих профиля. Артём Лисовский. Лира Кейн. Рядом – логи их перемещений, тепловые карты случайных пересечений в коридорах, увеличенный кадр с возвращением ручки. Цифры вероятности «непреднамеренного контакта» стремились к нулю.

«Идеологическая простуда, ваше сиятельство, – тихо, но чётко произнёс голос из темноты. – На первой стадии. Симптомы: нерегламентированное, неконтролируемое общение. Отсутствие должной дистанции. Обмен материальными артефактами».

Маркиз не обернулся. Он знал, что говорит Главный Наблюдатель, тень в углу, чье присутствие ощущалось лишь по лёгкому запаху озона и металла.

«Лисовский, – медленно проговорил фон Лорен, проводя пальцем по голограмме, увеличивая изображение лица Артёма. – Сын Игната Лисовского. Того самого, кто должен нам… значительную сумму. Мальчик подавал надежды. Тихий. Послушный. Идеальная глина». В его голосе прозвучало не раздражение, а скорее разочарование, как у мастера, обнаружившего трещину в почти готовом изделии.

Он перевёл взгляд на изображение Лиры. «Кейн. Дочь дезертира. Выросла в пограничной грязи. Умна, амбициозна, голодна. Идеальный рекрут для их Прагматиков. Что их свело? Случайность? Скука? Или… программа?»

Наблюдатель молчал, предоставляя маркизу делать выводы самому.

Фон Лорен откинулся на спинку кресла. Внешнее спокойствие было маской. Внутри всё сжималось холодными тисками. Эта «простуда» была не болезнью, а симптомом. Симптомом гниения. Той самой рыхлой, опасной мягкости, которая начиналась с малого: с незапланированной улыбки, с поднятой ручки, с взгляда, полного не вражды, а простого человеческого любопытства. Это было страшнее открытого мятежа. Мятеж можно сжечь. Как бороться с тихой эрозией основ?

«Протокол «Карантин», – сказал он наконец, и его голос, тихий и ровный, разрезал тишину, как лезвие. – Никаких резких движений. Никаких арестов. За каждым – персональное внимание. Лисовского… нужно создать ему ситуацию лояльности. Напомнить о долгах семьи. Предложить путь к их искуплению. Тихий, достойный путь на службе Империи». Он сделал паузу, глядя на лицо Лиры. «А её… её кураторам в Доме Шестом следует передать наши заверения в её безопасности. И ненавязчиво напомнить, что у всех есть слабые места. У неё, я полагаю, это мать. Информацию о её состоянии подготовьте».

Он выключил голограмму одним резким жестом. Комната погрузилась в полумрак, освещённая лишь тусклым светом города под облаками.

«Эта «простуда», – произнёс маркиз уже в почти полной темноте, обращаясь скорее к самому себе, – должна либо быть изолирована, либо… направлена в нужное русло. Иногда слабость можно превратить в оружие. Обоюдоострое. Опасное. Но оружие». Он повернул кресло к окну, к бескрайнему туману. «Следите. И ждите моих указаний. Война, господа, начинается не с выстрелов. Она начинается с тихого шепота между чужими в переполненном зале».

Часть 3. Заседание Палаты Ресурсов

Зал Палаты Ресурсов Дома Первого был лишён окон. Его стены, отполированные до зеркального блеска чёрным базальтом, отражали холодный свет люминесцентных панелей, создавая ощущение бесконечного, уходящего вглубь лабиринта. Воздух был сухим, обеднённым, будто выкачанным вакуумными насосами, а тишину нарушал лишь едва слышный гул систем жизнеобеспечения и мерный, безэмоциональный голос докладчика.

Уполномоченный Кейд, куратор программы внешнего взаимодействия, стоял перед трибуной из матового металла. Его лицо, как и лица десяти других членов Палаты, сидевших за полукруглым столом, было бесстрастным. Эмоции считались неэффективным расходом биологической энергии.

«Точка пять семь: бюджет на программу культурного и академического влияния на нейтральных плацдармах, – произнёс Кейд, не повышая тона. Голограмма перед ним отобразила столбцы цифр. – Основная статья расходов – конференция «Арбитр». Анализ эффективности предыдущего цикла показывает рост сетевых контактов первой степени на четыре целых три десятых процента. Однако качественный анализ выявляет статистическую аномалию».

Один из членов Палаты, Уполномоченная Вейра, подняла руку. Её движение было экономным и точным.«Аномалия. Детализируйте».«Студентка Лира Кейн, Академия Дома Шестого, – продолжил Кейд. На голограмме появилось досье: фотография, биометрические данные, успеваемость, психометрический профиль. – В ходе сессии HTS-47 зафиксирован непротокольный физический контакт с субъектом со стороны Второй Империи. Субъект: Артём Лисовский. Контакт классифицирован как случайный, однако последующая активность Кейн показывает отклонение от стандартного паттерна поведения делегата. Частота возвращений в сектор общественного питания в те же временные интервалы, что и у Лисовского, возрастает на восемнадцать процентов. Письменные заметки, изъятые для плановой проверки, содержат нерелевантные теме конференции пометки, предположительно, личного характера».

В зале воцарилась тишина, тяжелая и оценочная.

«Личная инициатива – неэффективна и создает точки уязвимости, – констатировал старший член Палаты, Уполномоченный Рен. Его голос был похож на скрип ржавого механизма. – Кейн является дочерью дезертира. Её лояльность требует постоянной верификации. Её мать содержится в корректирующем учреждении «Цикл». Это рычаг. Но необходима и непосредственная оценка ситуации».

Кейд кивнул.«Предлагается усилить бюджетную статью «контроль и калибровка». Включить в неё расходы на оперативную разработку контакта Кейн. Задействовать агента влияния на месте для создания управляемой среды взаимодействия. Если аномалия окажется продуктивной – её можно направить. Если деструктивной – ликвидировать с минимальными издержками. Цель: превратить случайный контакт в канал получения информации о внутриимперских группировках, в частности, о долговых обязательствах клана Лисовских».

Голограмма сменилась. Теперь на ней красовались новые цифры: стоимость внедрения агента, оплата информаторов, техническое обеспечение слежки. Бюджет на «культурное влияние» вырос на двенадцать целых четыре десятых процента.

«Кейн должна получить задание, – сказала Вейра, её глаза бегло пробежали по обновленным цифрам. – Стандартная процедура вербовки под легендой сбора исследовательских данных. Её естественный интерес к субъекту Лисовскому следует использовать как мотивацию. Одновременно её куратору в Доме Шестом следует передать рекомендацию ужесточить контроль за её коммуникациями и напомнить о её семейных обстоятельствах. Дисциплина через осознание последствий».

«Утверждается, – раздался голос Рена. Никакого голосования не последовало. Консенсус был достигнут молчаливо, в процессе обмена данными. – Бюджет принят. Программа «Культурное влияние» переходит в активную фазу с элементами контролируемого конфликта. Наблюдение за аномалией «Кейн-Лисовский» получить приоритет «Гамма». Информировать Дом Шестой, что их актив взят в совместную разработку. Любое отклонение от предписанных паттернов – доложить немедленно».

Кейд склонил голову. Заседание было закончено. Цифры утверждены. Живые люди в этих расчётах были лишь переменными величинами, чья ценность определялась их полезностью или уровнем создаваемого ими риска. Империя Десяти не вела войн из чувств. Она проводила операции, оптимизируя ресурсы. А тихая студенческая симпатия на далёкой станции только что стала новой строкой в бюджете, объектом финансирования и пристального, бездушного изучения.

Часть 4. Весточка из дома

Конверт из плотной, пожелтевшей от времени бумаги ждал его на столе в каюте. Он лежал поверх аккуратной стопки технических манусков, как нелепый, чужеродный артефакт. На нём не было адреса, лишь фамильный вензель «Л» – выдавленный печатью, которую Артём помнил с детства. Отец всегда использовал её для официальной, особенно плохой корреспонденции. Электронное сообщение было бы быстрее, но маркиз фон Лорен, как поговаривали, ценил в долговых обязательствах осязаемую, почти средневековую весомость.

Артём долго смотрел на конверт, словно пытаясь рентгеновским взглядом прочесть сквозь бумагу меру надвигающейся беды. За иллюминатором медленно проплывала звёздная пыль туманности «Плачущий Ангел», но её холодная красота не приносила успокоения. Внутри всё сжалось в тугой, болезненный узел. Он разорвал конверт. Листок исписан отцовским почерком – резким, угловатым, с годами ставшим ещё более неровным.

«Артём.

Пишу тебе без предисловий, ибо время на них нет. Сумма долга нашему покровителю удвоена. Обстоятельства изменились. Старые обязательства, о которых ты не знал, вышли на поверхность. Проценты начислены ретроактивно за пять лет. Канцелярия маркиза предоставила полный расчёт. Оспаривать его не представляется возможным.

Твоя учёба была нашей единственной надеждой. Надеждой не на богатство, а на положение, которое могло бы дать нам защиту. Теперь эта надежда обернулась против нас. Сам факт твоего обучения в Университете, твоего присутствия на «Арбитре» – всё это теперь включено в расчёт рисков. Маркиз считает, что инвестировал в наше будущее, а мы не смогли обеспечить ожидаемой отдачи. Его доверие, как оказалось, имеет точную стоимость.

Я более не могу выполнять свои обязанности в архивах. Мне предложили… иную службу. Подробности неважны. Важно то, что выход есть, Артём. Для тебя.

К тебе на станцию выедет представитель маркиза. Человек по имени Виктор. Он объяснит тебе суть предложения. Речь идёт о простом, техническом задании. О проверке лояльности. О твоём долге перед семьёй, которую ты, уехав, возможно, начал забывать.

Не пытайся связаться со мной через обычные каналы. Это письмо дойдёт до тебя старыми путями. Рассматривай его как последний свободный поступок твоего отца.

Выбор, сын мой, иллюзия. Но иногда нам дают шанс выбрать форму своей несвободы. Выбери ту, что оставит нам честь. Или то, что от неё останется.

Береги себя.Игнат.»

Артём опустил листок. Бумага хрустнула в его абсолютно сухих, холодных пальцах. В ушах стоял звон. «Удвоен». «Ретроактивно». «Инвестировал». Слова отца, всегда такого сдержанного, такого гордого в своей бедности, были пропитаны унизительной, вымученной покорностью. Он не просил о помощи. Он констатировал факт: сын стал частью уравнения, переменной в финансовом отчёте.

Артём подошёл к иллюминатору, прижал лоб к холодному стеклу. Где-то там, в этом коридоре между империями, висела станция «Арбитр», а на ней – девушка с глазами цвета старого мёда и усталой улыбкой. Миг тишины, вспыхнувший между ними, теперь казался не просто случайностью, а роскошью, на которую у него не было прав. Преступлением.

«Простое, техническое задание». Он понимал, что это значит. Его учёба, его доступ, его присутствие здесь – всё это не было его заслугой. Это был аванс. И сейчас пришло время платить по счетам.

Человек по имени Виктор уже был в пути. Артём взглянул на свой блокнот, где рядом с расчётами напряжённости поля маяка он после конференции неосознанно нарисовал спираль. Просто спираль. Теперь она выглядела как лабиринт с одним входом. Выбора не было. Было лишь долгое, медленное погружение в трясину долга, где самым ценным козырем становилось его молчание и его готовность предать ту самую хрупкую надежду, которую он едва успел узнать.

Часть 5. Уведомление

Сообщение пришло не через личный канал. Оно всплыло в общем рабочем интерфейсе её учебного терминала, помеченное сухим служебным ярлыком «Уведомление о статусе зависимого лица». Лира как раз дописывала заключение к отчёту о дипломатических жестах эпохи Великой Отсечки, и сухие строчки на экране какое-то время не регистрировались сознанием. Просто ещё один бюрократический фантом.

Потом смысл слов ударил её в солнечное сплетение, лишив воздуха.

Кейн Элис, подопечная. Переведена в лечебный блок №9 для прохождения интенсивного корректирующего цикла. Посещения: приостановлены. Переписка: подлежит предварительной цензуре. Основание: признаки рецидива идеологической нестабильности.

В ушах зазвенело. Лечебный блок №9. Это не клиника. Это даже не тюрьма. Это место, о котором в академии говорили шёпотом, место «глубокой калибровки». Там не лечили – там перезагружали. Стирали проблемные паттерны мышления, выжигали сомнения, оставляя лишь чистый, функциональный каркас лояльности. Из девятого блока возвращались другими. Если возвращались.

Руки Леры похолодели, пальцы онемели, не в силах даже сжать кулаки. Она вглядывалась в экран, будто надеясь, что буквы вот-вот перестроятся, образуя другую, менее чудовищную фразу. Но они оставались неумолимо чёткими на бледном фоне интерфейса. «Признаки рецидива». Какие признаки? Мать, сломленная годами в трудовом лагере за «неверный выбор» её мужа, боялась собственной тени. Она не говорила о политике, не мечтала, не надеялась. Она просто тихо существовала, благодарная за миску питательной пасты и крышу над головой. Её единственным «рецидивом» могла быть недостаточно искренняя улыбка на ежемесячной проверке или случайный взгляд в окно, полный немой тоски.

Лира откинулась на стуле, закрыв глаза. За веками вспыхнуло воспоминание: последнее посещение. Мать сидела за стерильным столом, её руки лежали перед ней ладонями вниз, как на допросе. Она вдруг, прервав рассказ Леры об учёбе, тихо спросила: «А на той станции… там звёзды… они такие же, как здесь?» В её голосе была та самая жажда, то самое неуместное любопытство, которое система выжигала на корню. Лира, испуганная, ответила резко: «Неважно. Важно, что я здесь, и у меня всё хорошо». Мать кивнула и замолчала, снова уйдя в себя. Этот взгляд, полный невысказанного вопроса, теперь казался Лере смертным приговором, который она сама и подписала.

Это было наказание. Чёткое, ясное, безличное. Наказание за что?

Ответ пришёл мгновенно, леденя душу. «Арбитр». Её непротокольные маршруты. Её затянувшееся молчание в столовой, когда она наблюдала за тем парнем с Той Стороны – Артёмом. Её внезапный интерес к «непродуктивным» историческим гипотезам о мотивах Георгия. За всем этим следили. Всё учли. И выбрали самый действенный рычаг: не её саму, а её единственную уязвимую точку, затерянную в глубине колонии на границе.

Она почувствовала приступ тошноты. Это не было эмоцией. Это был физиологический сбой, реакция системы на ввод недопустимых данных. Ей нужно было успокоиться. Нужно было думать.

На экране терминала рядом с уведомлением мигал значок нового входящего задания. От её личного куратора из Дома Шестого. Тема: «Уточнение исследовательских параметров по проекту «Архивы Отсечки». В тексте, в деловом, почти дружеском тоне, куратор предлагал «углубить анализ», сосредоточившись на конкретных личностях эпохи, их связях и возможных мотивах. В качестве «интересного кейса» упоминался клан Лисовских со стороны Второй Империи, их архивные фонды и «интересные долговые обязательства». Задание сопровождалось гарантией увеличения академического пайка и – отдельным пунктом – «возможностью пересмотра условий содержания зависимых лиц по итогам успешного выполнения».

Сообщение было мастерски составлено. В нём не было угроз. Была лишь причинно-следственная связь. Твоя мать в девятом блоке. У нас есть задание. От твоего успеха зависит её состояние. Всё просто. Всё рационально.

Лира медленно выдохнула. Дрожь в руках не прекращалась. Она посмотрела на свой бумажный блокнот, лежащий рядом с терминалом. На той странице, где она вчера вечером, вопреки всем правилам, записала всего одну строчку после случайной встречи в ботаническом саду: «Он молчал, как человек, который тоже боится звука собственных шагов».

Теперь её шаги должны были вести по строго очерченному пути. Любое отклонение, любой шёпот, любое проявление слабости могли стать последней каплей для матери в лечебном блоке №9. Тихая симпатия, мелькнувшая в небе «Арбитра», только что обрела цену. Цену, которую Лира была обязана заплатить, даже не зная её окончательного размера.

Часть 6. Первая записка

В ботаническом секторе «Арбитра» стоял густой, влажный запах земли и цветущих орхидей с Проциона-В. Воздух был тяжёлым, насыщенным кислородом, и некоторые посетители жаловались на лёгкое головокружение, но для Леры это был единственный уголок станции, где камеры слежения терялись среди лиан и причудливых стволов, а жужжание систем вентиляции заглушалось шелестом автоматических систем полива.

Она пришла сюда не по маршруту, а по наитию, петляя между террас с папоротниками, словно пытаясь сбить с толку невидимого наблюдателя. Сердце глухо стучало о рёбра. В кармане её простого серого жакета лежал сложенный вчетверо листок из того же блокнота. Слова на нём были выведены быстрым, нервным почерком, почти шифром.

Артём появился у входа в секцию суккулентов десятью минутами позже. Он шёл не спеша, руки в карманах, взгляд будто бы рассеянно скользил по табличкам с латинскими названиями. Но Лира заметила, как его плечи напряглись, когда он её увидел. Он тоже выбрал этот путь неслучайно.

Они встретились взглядами у искусственного ручья, где тонкие струйки воды стекали по чёрным базальтовым камням. Ни слова. Лира сделала вид, что поправляет прядь волос, и в этом движении крошечный бумажный квадратик выскользнул из её пальцев, упав на влажный мох у её ног. Она не остановилась, не оглянулась, двинулась дальше по тропинке, растворяясь в зелени.

Артём замедлил шаг. Он наклонился, будто чтобы завязать шнурок на безупречно чистом ботинке. Ловким, почти невидимым движением пальцы подхватили влажный листок. Он разгладил его в кармане, чувствуя, как бумага отсырела и может расползтись.

Прочитал он уже в уборной, забравшись в последнюю кабинку. Бумага была хрупкой, чернила слегка расплылись, но слова от этого казались ещё более отчаянными.

«Ты тоже чувствуешь, что нас слушают? Не отвечай здесь. Завтра, 14:00, сектор D-12, архив низкого приоритета. Возьми манускрипт по гидропонике III эпохи. Я буду с работой об архитектуре маяков «типа Ковчег». Сожги это.»

Вопрос висел в воздухе, острый и голый. «Ты тоже чувствуешь…» Он не был о теории заговора. Он был о базовом, животном ощущении – ощущении прицела на спине, шепота в наушнике, невидимого присутствия третьего в каждом молчании между ними. Она не спрашивала, верит ли он в слежку. Она спрашивала, чувствует ли он её кожей, как чувствовала она.

И своим «не отвечай здесь» она признавала его компетентность. Признавала, что он понимает правила этой игры, в которую их втянули, не спрашивая. «Сожги это.» Это был не просто призыв к осторожности. Это был ритуал. Ритуал создания общего, тайного знания, которое должно было исчезнуть, оставив лишь факт своего существования в их памяти.

Артём выполнил просьбу. Он достал дешёвую картонную зажигалку, поднёс огонёк к уголку бумаги. Пламя жадно съело вопрос, превратив его в чёрный пепел, который он спустил в унитаз. Запах гари смешался с запахом дезинфектанта.

Теперь это знание существовало только в нём. И, как он надеялся, в ней. Они ещё не обменялись ни единым словом вслух, но уже стали соучастниками. Соучастниками в осознании той стены, которая их разделяла и одновременно прижимала друг к другу. Завтра в 14:00 в архиве низкого приоритета, среди пыльных манускриптов о забытых технологиях, им предстояло проверить, можно ли построить мост через пропасть, которую другие намеренно расширяли. И первый шаг на этом мосту был сделан – признанием общего страха.

Часть 7. Предложение

Виктор оказался не похож на угрюмого энфора или изысканного аристократа. Он был человеком в скромном костюме цвета стальной пыли, с приятным, ничем не примечательным лицом, которое забывалось через мгновение после встречи. Он подошёл к Артёму в самой людной точке станции – в центральном атриуме «Арбитра», где под прозрачным куполом кипела искусственная жизнь: смеялись студенты, торговались делегаты, звенели фонтаны.

«Артём Лисовский? – спросил Виктор с лёгкой, деловой улыбкой. Его голос был тихим, но идеально слышимым сквозь шум. – Прошу прощения за беспокойство. Меня зовут Виктор. Мне поручено передать вам кое-какие документы от вашего отца. И обсудить текущие… финансовые перспективы».

Он произнёс это так, будто предлагал выгодную стажировку. Артём кивнул, чувствуя, как под маской спокойствия по лицу разливается ледяная волна. Он последовал за Виктором в маленькое, звукоизолированное кафе на верхнем ярусе атриума. Место было выбрано идеально: уединённая кабинка с видом на всю суету внизу, но без шанса быть нечаянно услышанным.