Последний Контакт

5) Приоритет выживания. Текущие параметры атмосферы: давление 1 бар;

кислород ~50% от земной нормы. Рекомендация: продолжать движение вниз по основному пути в сторону более плотных слоёв/биозон. Скафандры не снимать без признаков медицинской безопасности. При вынужденном переходе на местную смесь — поочерёдно, с контролем симптомов.

6) Вероятность повторного контакта. При наличии инфраструктуры

(станция/пути/тележки) вероятность повторного появления персонала высока. Оптимальная тактика: находиться на главном пути, не скрываться, не блокировать стрелки и проходы.

— Итог: продолжайте движение по главному пути. Подарки оставить на

станции/следующей площадке. Общение — кратким повторяемым сигналом. В помещения не входить.

Астра посмотрела на экран так, будто планшет только что совершил чудо, хотя на самом деле он произнёс набор очень очевидных вещей, просто произнёс их уверенно.

— Ну да, — сказала она. — “Не лезьте в чужие дома”. Сенсация.

Кулуп кивнул, но кивнул уже спокойнее — ему нужен был не гений, а подтверждение курса.

— Подарки на станции, — повторил он. — И дальше по главному пути.

Флюкс, не сбавляя шага, сказал:

— И кукушка по расписанию.

Астра убрала планшет обратно на крепление, поправила ремень и посмотрела вперёд, вдоль двух ниток колеи, уходящих вниз.

— Ладно, — сказала она. — Идём. И давайте больше не будем заходить в печки.

И они пошли дальше по широкой двухпутке — вниз по склону, туда, где рельсы вели не в случайный тупик, а в сеть.

Они шли по двухпутке быстро, почти без остановок. Склон всё ещё держал крутизну, но ниже полки становились шире, подсыпка — ровнее, а воздух заметно “плотнел” по ощущению снаружи: ветер уже не резал порывами, а тянул длиннее и мягче, как на больших открытых пространствах. Птицы попадались чаще — чёрные точки на светлом, иногда близко, иногда высоко, и их круги над уступами повторялись с точностью расписания.

Кулуп шагал рядом с Астрой и время от времени бросал взгляд на показания.

— Кислорода уже две трети, — сказал он наконец. — Это не “половина”, это

доля по факту. Планшет — повторюшка: говорит красиво, но всё и так понятно.

Астра не ответила сразу. Она шла, считая повороты, как будто повороты были надёжнее любых процентов.

Кулуп продолжил, уже сухо и точно:

— Барометр показывает один и три. Мы быстро спускаемся. Если принять местную

долю кислорода как постоянную, выходит примерно две трети от земной нормы по кислороду.

Астра повернула голову к нему.

— Теоретически этим можно дышать.

— Астра, подключи свой планшет к датчикам твоего скафандра, чтобы Кулуп не

говорил, что планшет — повторюшка. На всякий случай надо проверить качество воздуха, — попросил Флюкс.

— Я подключаю, — сказала она с тем тоном, которым обычно говорят: “я пытаюсь

поговорить с принтером”.

Разъём нашёлся не сразу. Потом нашёлся. Потом оказался не тот. Потом оказался тот, но крышечка решила, что она здесь главная.

Кулуп наклонился, не останавливаясь, и посмотрел.

— Дай сюда на секунду. Ты пытаешься вставить кабель в заглушку.

Кулуп забрал у неё кабель, покрутил его в пальцах, потом вздохнул и даже не стал пытаться “по проводам”.

— Забудь. У тебя скафандр в эфире, — сказал он.

Он быстро залез в меню планшета, нашёл список доступных модулей, ткнул в нужный идентификатор и включил беспроводное соединение. Ещё пара касаний — разрешения, протокол, подтверждение — и на экране всплыло: “подключено”.

Планшет мигнул, задумался, потом выдал сообщение о синхронизации. Астра подняла его повыше, чтобы не ловить блики, и они оба на ходу наклонились к экрану, как к костру.

— Давай “качество среды”, — сказала Астра.

— Уже, — ответил Кулуп. — Он прогревается. Или обижается. У этих штуковин

всегда тонкая душа.

Появилась полоска анализа. Секунда. Вторая. Третья. И вдруг планшет, как будто передумав быть вежливым, вывалил результат сразу несколькими строками.

Воздух: исключительно богат аэрозолями.

Источник: биогенный, вулканический.

Концентрация: высокая.

Ниже, мелким и неприятно подробным, шёл перечень, который не хотели читать вслух: десятки групп, какие-то неполные совпадения, “неизвестный профиль”, “нет базы”, “вероятно органическое”, “не рекомендуем”.

Астра остановила взгляд на одной фразе и медленно подняла голову.

— “Состав биогенных аэрозолей необычно разнообразен”, — прочитала она. —

“Рекомендация: не переходить на открытое дыхание”.

Кулуп коротко кивнул, будто именно этого и ждал.

— Вот и всё. Дышать можно. Но не нужно.

Астра молча убрала планшет обратно, будто он стал тяжелее.

— Значит, шлемы не снимаем, — сказала она.

— Даже на минуту, — подтвердил Кулуп. — Тут воздух не пустой. Он… с характером.

И они пошли дальше вниз по пологому склону, где ветер был постоянным и ровным, а где-то далеко, за поворотами серпантина, начиналась настоящая биосфера, которая уже успела добраться до них первой — просто в виде невидимой взвеси в воздухе.

— Значит, план простой, — сказала Астра. — Надо просто в город прийти. И дальше

в мэрию подать заявление.

Фраза прозвучала так буднично, что на секунду стало легче — как будто всё происходящее можно уложить в знакомый порядок: очередь, окно, бумага, печать. Флюкс, шедший впереди с мешком, обернулся и кивнул.

— Здравая мысль, — сказал он. — Найти орган власти. Официальных лиц. Изложить

ситуацию на понятных им “ку”.

Кулуп хмыкнул — тихо, почти уважительно.

— “Мэрия”, — повторил он. — Хорошо. Тогда нам нужен город. Или хотя бы место,

где сходятся пути.

Они посмотрели на рельсы: две нитки уходили вниз, к следующему перегибу рельефа. По краям попадались маленькие технические площадки, каменные бортики, редкие тупики — всё было устроено так, будто сеть начинается где-то впереди, ниже, в более сложной местности.

Астра сказала, скорее себе:

— Няшки… кукушканяшки… мэрия…

Флюкс поднял ладонь и сделал короткое, почти торжественное движение, будто ставил печать в воздухе:

— Я готов. У меня есть речь. “Ку. Ку-ку. Ку”. И пауза. И ещё раз “ку”.

— Только без заходов в печки, — сказала Астра.

— И без махания полчаса, — добавил Кулуп.

Они ускорились. Путь пошёл вниз ровной дугой, и впереди, за очередным

поворотом, виднелся более широкий уступ — как место, где может быть ещё одна станция, ещё один узел, ещё один шанс встретить не “няшку на трапе”, а кого-то, кто умеет отвечать не только взглядом.

И всё это время они продолжали идти по железной дороге — как по единственной линии, которая не требует догадок.

— Тридцать километров, — сказал Кулуп, не останавливаясь, будто просто отметил

очередную шпалу. — Если считать честно, по пути, а не по прямой.

Рельсы вели вниз, и вниз было видно уже иначе: не “склон”, а целая страна уступов. Серпантин давно стал мягче, туннели попались всего пару раз — короткие, сухие, с ровной кромкой, где камень будто помнил резец. А потом и вовсе начались участки, где полка расширялась, подсыпка становилась аккуратнее, а вокруг появлялось больше жизни — не пышной, но уверенной.

Барометр на запястье у Кулупа дошёл до полутора и замер.

— Давление… почти как на Титане, — сказал он. — Уровень кислорода - земное

высокогорье.

Флюкс кивнул. Мешок с подарками сидел на спине привычно — как будто это не дипломатия, а ещё один элемент снаряжения. Астра же всё время поглядывала на края пути: в трещинах всё ещё попадались те же тихие светящиеся ковры, но теперь они не выглядели “островками”. Скорее, как подсказки: где поверхность хранит тепло, где ветер меньше выметает пепел, где жизнь может не прятаться.

Потом они увидели гриб.

Он рос у самого полотна, чуть в стороне от подсыпки: толстая ножка, как светлая колонна из плотной ткани, и шляпка широкая, нависающая — не зонтом, а карнизом. Нижняя сторона шляпки была ребристой, ровными пластинами; по краю тянулся тонкий матовый ободок, будто гриб когда-то “подсветили” изнутри и он так и оставил на себе память о свете.

На шляпке сидела няшка.

Спокойно. Как будто это её скамейка, её остановка, её привычная высота над землёй, чтобы было видно дорогу и чтобы дорога видела её. Она сидела боком, хвост свисал пушистой лентой, волосы — густые, длинные — лежали по спине и стекали вниз почти до ножки гриба. Два стебелька над лбом торчали ровно, чуть дрожали от ветра. Глаза — большие, как у совы, с широкой переносицей, смотрели не “в упор”, а как-то сразу на всех троих, без выбора главного.

Они остановились так, чтобы между ними оставалось расстояние — не

символическое, а удобное: чтобы можно было замереть без резких шагов и не давить присутствием. Это у них уже стало правилом, даже без чтения подсказок “планшета-повторюшки”: краткость, предсказуемость, пауза.

Астра первой пошевелилась — медленно, видимо, чтобы это движение можно было заметить и успеть понять. Она сняла с ремня маленький свёрток из мешка: не самое “умное” и не самое “шумное”, а самое нейтральное — маленький зеркальный элемент, гладкий, без острых кромок, который приятно лежал в ладони и ничего не обещал, кроме поверхности.

Она раскрыла левую ладонь, положила туда зеркальце и подняла руку чуть выше уровня груди — так, чтобы было видно: предмет лежит свободно, без зажима, без “вот я сейчас брошу”. Подошла на один шаг — ровно один — и остановилась.

Няшка не двинулась. Только её взгляд чуть сместился: с руки на предмет, с предмета на ладонь. И снова на всех троих.

Астра очень осторожно, почти церемониально, вытянула руку вперёд — не “в лицо”, а в пространство между ними, как предлагают воду: можно взять, можно не брать. И застыла.

Няшка спрыгнула с гриба странно легко — без прыжка как усилия, просто как смена высоты. Подошла. Протянула свои маленькие ладони — тонкие, с мягкими движениями

— и так же спокойно забрала подарок из руки Астры.

Повернула зеркальце один раз, второй, поймала на нём свет — не ослепительный, а просто заметный — и, не меняя выражения, подняла взгляд. Потом подняла одну руку и показала направление: вниз и вправо, в ту сторону, где рельсы уходили к следующему изгибу склона.

И зачирикала — коротко, птичьей фразой, будто это не “разговор”, а отметка: туда.

Флюкс, стоявший рядом с мешком за спиной, не выдержал и очень мягко поднял обе ладони — пустые, показывая, что больше ничего не делает. Это был их

единственный жест, который они уже отрепетировали до простоты.

Кулуп молча кивнул — не как “спасибо”, а как “принято”. И на секунду стало ясно: они пришли не просто “в цивилизацию”, а в место, где даже указание дороги можно получить без дверей, без слов, без печатей — прямо на краю рельсов, у большого гриба, который служит и навесом, и знаком, и, кажется, местной лавочкой.

Няшка снова посмотрела вниз по путям — туда, куда показала — и ещё раз коротко зачирикала. Потом осталась стоять рядом с грибом, как если бы её работа на сегодня была выполнена: встретить, принять, направить.

А они, не торопясь и не оглядываясь слишком резко, пошли туда, куда им указали: вниз и вправо — туда, где рельсы обещали либо город, либо хотя бы следующую человеческую по смыслу вещь: развилку, станцию, чью-то дверь, чей-то взгляд, который не прячется.

Они отошли от гриба на пару десятков шагов. Рельсы шли вниз и вправо, подсыпка стала ровнее, и шаги снова вошли в ритм. Некоторое время никто не говорил — как будто слова могли сбить с места ту короткую сцену у гриба, и она рассыпалась бы на воздух.

Первым заговорил Кулуп.

— Ты видела её руки?

— Видела, — ответила Астра. — Когда она взяла подарок.

— Шесть пальцев, — сказал он. И произнёс это так, как произносят странную, но

простую вещь.

— Да, — кивнула Астра. — И два больших. Не один, а два. Оба как бы “рабочие”.

Флюкс, не оборачиваясь, добавил:

— Остальные тонкие. И брала она очень аккуратно. Прямо… как будто знает, что

можно напугать движением.

Они прошли ещё немного, и Астра продолжила, вспоминая медленно, чтобы не перепутать:

— А ноги… она же в носках была. Без обуви. И из этих носков торчали пальцы.

Такие же, как на руках, только крупнее. Два больших, и ещё четыре. И оба больших — по-разному стоят, как будто ими можно хватать.

Кулуп коротко сказал:

— Удобно.

— Да, — согласилась Астра. — Выглядит так, будто ей ботинки просто мешали бы.

Флюкс сказал тихо, почти удивлённо:

— И ладонь… у неё ладонь была мохнатая.

Астра сразу поняла, о чём он.

— Точно. Не вся рука. Руки у неё гладкие, без шерсти, как у человека. А внутри

ладони — мягкий ворс. Плотный. Как будто там всегда есть тёплая рукавичка.

Кулуп помолчал, потом произнёс:

— И одежда у неё не “костюм”. Она реально в вязаном.

— В вязаном, — повторила Астра. — Прямо видно петли. И носки — тоже. Всё

домашнее. Не как у нас.

Они спустились на длинную дугу, и ветер в микрофонах стал ровным, почти спокойным. Птица прошла где-то высоко, и её тень скользнула по рельсам, как быстрое пятно.

— А лицо… — сказала Астра и сама усмехнулась, потому что это звучало странно. —

Лицо как у персонажа из детского мультфильма.

Флюкс коротко ответил:

— Да.

— Большие глаза, как у совы, — продолжила она. — Переносица широкая. Нос совсем

маленький. Губы маленькие. Подбородок маленький. И при этом… не страшно. Просто… слишком мило.

Кулуп хмыкнул.

— Милота как оружие, — сказал он.

Астра посмотрела на мешок у Флюкса.

— Я ей подарила зеркало, а она даже не удивилась. Взяла спокойно и показала

дорогу, как будто мы тут каждый день ходим.

Флюкс сказал:

— И чирикала. Коротко. Несколько раз. Показала — и всё.

Они снова замолчали, потому что дальше обсуждать было нечего: рельсы шли туда, куда их направили. А всё остальное — руки с шестью пальцами, носки с пальцами, мохнатая ладонь и это удивительное “мультяшное” лицо — оставалось позади, но не уходило из памяти, как не уходит из рук ощущение чужого тёплого предмета, который держал секунду и уже отпустил.

Лес начался внезапно.

Не “постепенно пошли кусты гуще”, не “сначала редколесье”, а сразу — как будто кто-то повернул страницу. Ещё минуту назад по бокам были пепельные полки, камень и низкие пятна растительности, а теперь рельсы вошли в тёмную тень, и вокруг встали стволы. Гигантские.

Деревья поднимались вверх метров на сто — прямые, тяжёлые, с тёмной корой, которая казалась не гладкой, а слоистой, как если бы она нарастала лентами. Крона начиналась высоко, и от этого подлесок казался ещё ниже и ещё тише: всё большое было наверху, всё живое — внизу.

Они шли и невольно замедлились. Даже в скафандрах — даже при всём их “идём по железке” — темнота и высота заставляют идти аккуратнее, просто чтобы не пропустить, куда ступаешь.

Хвойные… да. Ближайшая аналогия — хвойные: длинные, узкие силуэты, ветви ярусами, игольчатая “листость”. Но иглы были не как у сосны — не жёсткие пучки, а более плоские, будто тонкие ремешки, свисающие гроздями. На некоторых ветвях они смотрелись как плотные кисти. На других — как шторы: цепочки зелёных полос, которые колыхались от движения воздуха.

Под ногами вместо пепла лежал тёмный настил — толстый слой опавшего,

волокнистого мусора. Он не хрустел: он пружинил. Местами этот настил был пробит корнями, которые выступали из земли как ребра. Корни тянулись поверху, уходили в стороны, переплетались и снова ныряли в почву — как будто деревья держали друг друга за руки, чтобы не уползти по склону.

И свет стал другим. Он не бил сверху, как на голых лавовых полках. Он

просачивался. Лежал пятнами. Между стволами шли узкие полосы яркости, а рядом — густая тень, в которой всё казалось ближе и мягче. На некоторых стволах были светлые потёки — не смола в привычном смысле, а скорее сухие полосы, как от застывшего сока, который когда-то вытек и остался на коре.

Подлесок был низкий, но плотный. Не травы — трав почти не было. Вместо них — кустарники с жёсткими листьями, похожими на маленькие лопатки, и ещё — ковры из чего-то вроде мха, только не бархатного, а нитчатого, как тонкая щетина. Эти ковры тянулись в тени, облепляли камни, корни, основания стволов. Где-то между ними торчали короткие “свечки” — светлые побеги, как молодые кончики, которые ещё не решили, быть им веткой или чем-то другим.

Иногда попадались грибы — не такие огромные, как тот, у которого сидела няшка, но всё равно крупные по земным меркам: толстые ножки, шляпки с тяжёлым краем. Некоторые были совсем тёмные, почти чёрные. Другие — светлые, с ребристой нижней стороной. И рядом с ними часто лежал более чистый участок подстилки, как если бы здесь регулярно кто-то проходил, цеплялся, ломал, потом снова зарастало.

Рельсы шли ровно и тихо. Подсыпка между шпалами была чище, чем вокруг, как будто лес уважал эту линию и не торопился её забирать. По краям колеи местами росли тонкие растения с узкими листьями, тянущимися к свету, — они прятались в самой кромке, где меньше топчут.

И тут лес сделал ещё одну вещь: он не только закрыл небо, он выровнял мир. Склон, который весь день был “вниз”, вдруг стал пологим. Под кронами рельеф выглядел спокойнее, как будто деревья держали грунт своим корневым ковром и не давали ему стекать.

Через пару сотен метров из тени вышла развилка.

Впереди уходила одна колея. А вправо поворачивали пути шире — две нитки, более уверенная линия, и поворот был сделан как магистральный: широкая дуга, более плотная подсыпка, заметные стрелки.

Флюкс остановился первым и посмотрел на Кулупа.

Кулуп взглянул на развилку так, как смотрят на схему, которая наконец совпала с реальностью.

— Нам направо, — сказал он.

Астра кивнула, но ещё секунду не могла оторвать взгляд от леса: от стволов в сто метров, от ярусных ветвей, от тёмной подстилки и тонких светлых полос между деревьями.

— Как будто нас спустили на лифте, — сказала она тихо. — Ещё там — камень и

пепел… а тут — сразу вот это.

Они повернули направо, и рельсы повели их глубже под кроны, туда, где магистраль исчезала в тени гигантских хвойных деревьев.

— Давление… один и шесть, — сообщил Кулуп, глядя на запястье.

Он сказал это машинально, но цифра почему-то прозвучала как щелчок выключателя. Потому что почти в ту же минуту лес перестал быть просто лесом.

Сначала они увидели верёвки. Нет — не верёвки: толстые тёмные канаты, натянутые между стволами. Потом — линии настилов, уходящие в сторону на высоте. Потом — лестницы, которые не стояли на земле, а висели, цепляясь за кору и уходя вверх, в сумрак под кронами.

И вдруг стало ясно: они уже давно вошли в город.

Город был сверху.

Высоко, между стволами гигантских хвойных, лежали подвесные дорожки — узкие настилы с бортиками, местами с сетчатыми боками. Они шли дугами, пересекались, расходились, поднимались уступами. К кое-каким дорожкам вели лестницы, похожие на вязанные из жёстких лент трапы; где-то висели площадки — квадратные, круглые, вытянутые, как пристани. На них стояли домики: небольшие, мягких форм, с матовыми окнами, с навесами, с какими-то висящими связками. Домики держались на стволах и на собственных подпорках, как гнёзда, только сделанные руками и многократно.

А внизу — на земле — было другое.

Тут и там среди корней и подстилки стояли крошечные каменные домики. Прямо будки. Они были настолько маленькие, что даже для няшек казались… тесными. Не дом. Скорее место “для одного”. Или для вещи. Или для чего-то, что не требует пространства.

И самое странное: железная дорога.

Рельсы уже не выглядели как “одна линия, ведущая куда-то”. Они были повсюду. Одиночные ветки, параллельные ветки, пересечения, короткие тупики, стрелки, развилки, маленькие “карманы” и петли. Местами ветка специально сворачивала к одной из каменных будок — и заходила внутрь. Как будто это не дом, а стойло. Только не для животного — для маленького паровозика.

Всё это вместе смотрелось… как аттракцион. Аккуратный, весёлый, с множеством путей, чтобы катать кого угодно и куда угодно. Для самых маленьких.

И везде они были — самые маленькие.

Даже в лесу, где деревья по сто метров, человек в скафандре ощущается маленьким. Но здесь это усиливалось другим: масштабом быта. Рельсы — игрушечные. Будки — игрушечные. Площадки и лестницы — словно рассчитаны на лёгкие шаги и короткие тела. И среди этого — они, трое больших, тяжёлых, громких по геометрии существ, идущих по “детской” инфраструктуре.

Няшки были повсюду.

На дорожках наверху. На площадках. На лестницах. На корнях рядом с путями. Они смотрели сверху вниз и сбоку — спокойно, без того выражения лица, которое у людей означает “удивление”, “страх”, “восторг”. Не было улыбок, не было округления глаз “ах!”. Было просто внимание: как смотрят на явление, которое не каждый день, но оно не рушит порядок вещей.

Как будто по улице прошёл слон.

Не надо кричать. Не надо бежать. Просто смотри, куда он идёт, и не стой у него на пути.

Астра шла медленно и вертела головой так, что шлем едва успевал за взглядом. Флюкс держал мешок с подарками, как будто это был их единственный “пропуск”. Кулуп пытался следить за рельсами и за тем, куда они вообще пришли, но это было невозможно: тут не было “одного направления”. Тут была сеть.

У одного из корней, прямо рядом с маленькой веткой, стояла няшка и причёсывала какое-то вьючное животное. Животное было низкое, крепкое, пушистое; оно терпеливо стояло, пока по его шерсти проходились гребнем или чем-то похожим на гребень. Няшка делала это уверенно и спокойно, словно это обычный утренний уход — а рядом по “улице” проходит трое землян в скафандрах, и это тоже можно вписать.

Астра остановилась, повернулась к ней и, стараясь, чтобы голос прозвучал дружелюбно, сказала шутливо — почти по-домашнему:

— А где у вас тут мэрия?

Няшка не вздрогнула. Она только подняла взгляд — большие совиные глаза, широкая переносица — и посмотрела на Астру так же спокойно, как смотрела бы на любой другой вопрос, заданный на улице. Потом снова посмотрела на животное, провела гребнем ещё раз по шерсти — и лишь после этого, не спеша, перевела внимание обратно на людей, как будто решала, какую именно “стрелку” в этом огромном детском городе им показать.

Потом просто перестала чесать, села на своего пони и коротким знаком показала: за мной.

Они двинулись следом. Внизу — тропинки между корнями и рельсами, короткие мостики через узкие ветки колеи. Над головой — подвесные дорожки, лестницы, площадки, по которым кто-то проходил мягко и быстро. Няшки смотрели со всех сторон, но никто не спускался и не суетился: просто провожали глазами, как провожают что-то необычное, но не срочное.

Через несколько десятков метров проводница остановилась у шкафа.

Он стоял у края пути, между двумя корнями: прямоугольный корпус, дверца, ручка

— как будто его можно было найти и на земной станции, только сделан аккуратнее

и тише. Няшка открыла дверцу. Флюкс наклонил голову и успел увидеть внутри слабое свечение: похожий на дисплей плоский круг. Няшка опустила голову чуть ниже, будто посмотрела что-то, не касаясь руками, и закрыла шкаф.

Потом она показала на широкую скамейку у путей: сидите здесь.

Они сели. Скамейка была рассчитана на кого-то меньше, но ширины хватило: трое в скафандрах заняли её аккуратно, стараясь не зацепить мешок и не цеплять друг друга локтями. Флюкс поставил мешок рядом.

Няшка снова принялась расчёсывать пони — спокойно, ровно, как будто это её работа и больше ничего не происходит. Она всё время тихо насвистывала: короткие птичьи фразы, одна за другой, почти без пауз, как фон.

Минуты через две по пути пришёл вагон.

Небольшой, низкий. Подъехал почти бесшумно — только тонкий металлический звук колёс по притёртым головкам рельс и лёгкая вибрация, когда он остановился точно у скамьи. Ни машиниста, ни кабины. Просто вагон, который приехал вовремя.