Рыжая Бестия. Убежище для чужих теней. Книга 3

Натали Бурма

Рыжая Бестия. Убежище для чужих теней. Книга 3

Пролог: Отсвет на стали

Лондон. Весна 1870 года.

Воздух в небольшой, скромно обставленной квартире на Бейкер-стрит пахнет пылью, типографской краской и крепким, почти горьким кофе. Никаких медных спиралей, стеклянных шкафов с артефактами или зелёного света газовых рожков. Только полки, ломящиеся от книг, разбросанные по столу корректуры, старый глобус и стопки газет со всей Европы.

За столом, щурясь при тусклом свете керосиновой лампы, сидел человек. Он сильно изменился за пять лет. Строгая элегантность Алджернона Кольта сменилась небрежной интеллигентностью частного исследователя. Дорогой костюм уступил место удобному, поношенному пиджаку, золотые очки теперь с простыми стёклами, а в глазах вместо холодного блеска поселилась глубокая, хроническая усталость. Он вёл несколько колонок в научно-популярных журналах, консультировал издателей по истории оккультизма и… выжидал. Его настоящее имя теперь было известно немногим. Для мира он был Элиас Фэлкнер, литератор и историк.

Перед ним лежала раскрытая папка. Не отчёты «Порядка», а вырезки из провинциальных газет, письма от информаторов, собственные заметки, сделанные мелким, нервным почерком. Все они касались одного предмета: Агнессы Грей.

Он перебирал листы. Заметка из «Йоркшир Геральд» двухлетней давности: «Местные легенды обретают мир: таинственные явления в фамильном склепе лордов Девонширских прекращены благодаря вмешательству экспертов». Анонимная благодарность в «Лидс Меркьюри» за «разрешение давнего земельного спора путём изучения исторических документов и семейных преданий». Слухи, доносившиеся из Шамблз: о странном, но уважаемом «Бюро», куда идут за советом не только суеверные горничные, но и солидные джентльмены. О кружке энтузиастов, изучающих «местный фольклор и историю ремёсел». О мальчике с острым слухом, работающем на железной дороге и предотвращающем мелкие аварии.

Фэлкнер (бывший Кольт) откинулся на спинку стула, сложив пальцы домиком. На его лице не было ни злости, ни сожаления. Был лишь холодный, аналитический интерес. Его миссия потерпела крах. Архивариус бежал в Европу, его империя контроля развалилась, как карточный домик. Сам он был бы арестован или устранён, если бы не его способность растворяться в толпе и вовремя сжечь мосты. Но он не сдался. Он просто сменил инструмент.

«Рыжая бестия, – прошептал он в тишине комнаты. – Ты победила солдат. Но сможешь ли ты победить саму себя?»

Он взял листок с последней записью, сделанной сегодня утром после получения письма из Йорка. Информатор (бывший мелкий клерк, некогда связанный с «Порядком», а теперь подкупленный) писал о необычных симптомах у мисс Грей. О её возрастающей замкнутости, о слишком долгих «медитациях», о случаях, когда она выходила из Бюро с пустым, отсутствующим взглядом, будто не видя окружающего мира. О том, что её ближайший соратник, журналист Теодор Рэй, выглядит озабоченным.

«Фаза истощения, – констатировал он про себя. – Классическая для сильных сенситивов, взявших на себя непосильную ношу. Они горят ярко, но недолго. Их свет притягивает мотыльков – живых и мёртвых, – и в конце концов они сгорают, не в силах отфильтровать чужую боль от своей. Интересно… до какой степени она уже растворилась?»

Он достал чистый лист бумаги и начал писать. Адрес был ему хорошо знаком: Цюрих, Швейцария, доктору Танис Ренар. Их знакомство, начавшееся в подвалах «Истинного Порядка» и закончившееся её предательством, теперь свелось к редкой, сугубо деловой переписке. Она изучала историю и психологию оккультных движений. Он поставлял ей анонимные, но точные сведения о современных феноменах. Взамен получал доступ к её академическим выводам. Холодный, взаимовыгодный обмен информацией между бывшими коллегами, которые ни на секунду не доверяли друг другу.

«Дорогая доктор Ренар, – писал он, – Ваши последние тезисы о «синдроме психопомпа» в контексте незащищённых медиумов XIX века были, как всегда, проницательны. Позвольте предложить вашему вниманию уникальный полевой случай, идеально иллюстрирующий вашу теорию…»

Он описал симптомы Агнессы, не называя имён и места, но с такой клинической точностью, что Танис, несомненно, догадалась бы, о ком идёт речь. Он представлял это не как отчёт, а как «клиническое наблюдение», предлагая обсудить возможные исходы и… «гуманные интервенции».

«…Объект нашего старого, общего интереса, – продолжал он, – эволюционирует по предсказуемой, но трагической траектории. Внешнее давление устранено, что позволило болезни проявиться в чистом виде: это аутоагрессия дара, пожирающего носителя. Когда кризис наступит – а он неизбежен, – она окажется на распутье. И здесь, как мне кажется, научное сообщество (в лице таких здравомыслящих людей, как вы) могло бы предложить не репрессивные меры старого «Порядка», а цивилизованную альтернативу. Не клетку, а… санаторий. Не подавление, а управляемый покой. Из лучших, разумеется, побуждений – ради сохранения уникального феномена для науки и избавления самого субъекта от непосильного бремени».

Фэлкнер знал, что Танис Ренар презирает его методы и его сущность. Но он также знал её академическую жажду, её веру в науку как в инструмент помощи. Он играл на этой струне. Предлагал не захват, а «спасение». Искушение для того, кто когда-то сам отверг «Порядок», но по-прежнему верил, что знание должно приносить практическую пользу.

Он поставил точку, запечатал конверт и подошёл к окну. Лондонский смог клубился внизу, скрывая контуры города. Где-то там, на севере, в старом каменном городе, молодая женщина с медным фонарём в руках медленно превращалась из воина в памятник самой себе. А здесь, в дымном Лондоне, её бывший охотник, перекрасившийся в учёного-наблюдателя, готовил новую, изощрённую ловушку. Ловушку из сочувствия, научного интереса и предложения «тихой комнаты».

«Ты думала, что твоя битва закончена, Агнесса Грей, – тихо сказал он стеклу, за которым отражалось его собственное, постаревшее и лишённое иллюзий лицо. – Но самые опасные враги – это те, кто предлагает помощь, когда ты слаба. Удачи. Тебе она понадобится против моих… лучших побуждений».

Он потушил лампу. В комнате остался лишь тусклый отсвет уличного фонаря на стальном набалдашнике его трости, лежавшей на столе. Холодный, безжизненный свет. Предвестник иной, внутренней зимы и новой, куда более тонкой игры.

Глава 1: Тяжесть света

Йорк. Октябрь 1870.

Осень пришла рано и властно, окрасив стены Минартера в цвет старого золота и засыпав Шамблз хрустящим ковром из листьев. В Бюро на Стоунгейт пахло, как всегда, – книгами, воском, сушёными травами. Но к привычному букету добавился новый, едва уловимый оттенок – запах озона стал постоянным, сладковатым и тяжёлым, как перед грозой, которая никогда не начиналась.

Агнессе Грей было двадцать лет, но она чувствовала себя на все сорок.

Она сидела за своим столом и не видела разложенных перед ней бумаг – отчёта Лукаса о вибрациях нового моста через Фосс, письма от Молли Стоун с пучком засушенного болотного мха и странной, испещрённой линиями галькой, счёта от Теодора на покупку нового, усовершенствованного фонографа. Её взгляд был обращён внутрь. Туда, где уже несколько дней стоял непрерывный, низкочастотный гул.

Это был не шум города. Не гул генератора в углу (Теодор давно заменил его на более тихую и эффективную модель). Это был гул из-за Порога. Фоновый шум того самого мира, с которым она установила слишком прочную, слишком широкую связь. Раньше она открывала «двери» точечно, для решения конкретных задач. Теперь дверь, казалось, оставалась приоткрытой всегда. Сквозь неё просачивалось всё: тихие стоны забытых могил, эхо давних радостей, невысказанные упрёки, обрывки песен, забытых ещё при королеве Елизавете. И её собственное сознание, как губка, впитывало эту бесконечную ленту чужого опыта.

Физически она почти не изменилась. Лишь тени под глазами стали глубже, а в самих глазах, некогда ярко-зелёных и живых, появилось что-то отстранённое, будто она постоянно прислушивалась к далёкому, неслышному для других разговору.

Её размышления прервал тихий стук в дверь. Не клиентский звонок снизу, а стук в дверь её кабинета.

«Войдите».

В комнату осторожно вошёл Лукас. Ему было уже восемнадцать, и из тощего, испуганного мальчишки он превратился в худощавого, сосредоточенного юношу. Черты лица стали резче, но в глазах сохранилась та же болезненная чуткость, теперь обузданная дисциплиной. Он был одет в простую, но чистую рубашку и жилетку, его руки были слегка испачканы машинным маслом – он только что помогал Кроу с капризным двигателем для новой вытяжки в лавке.

«Мисс Грей, вы просили напомнить… Сегодня в четыре у сквайра Фаррингтона. Он прислал экипаж».

Агнесса медленно перевела на него взгляд, словно возвращаясь из далёкого путешествия.

«Сквайр Фаррингтон… Да, конечно. Благодарю, Лукас». Она попыталась улыбнуться, но улыбка получилась слабой, механической. «Отчёт по мосту я просмотрела. Твои наблюдения точны. На следующей неделе съездим, сделаем замеры вместе».

«Вам… вам не нужно ехать одной? – осторожно спросил Лукас. – Я могу… или мистер Рэй…»

«Со сквайром я справлюсь сама, – отрезала Агнесса, и в её голосе прозвучала усталая резкость. – Это просто формальность. Он выздоравливает уже три года, но ему по-прежнему нужны заверения, что «проклятие снято». – Она встала, и её движение показалось Лукасу слегка замедленным, будто она несла невидимый груз. – Приготовь, пожалуйста, мой портфель. Обычный набор».

Лукас кивнул и выскользнул за дверь. Он давно научился не только слышать вибрации металла, но и чувствовать колебания в людях. И в Агнессе сейчас вибрировало что-то нехорошее. Не болезнь. Не усталость. Что-то вроде… расфокусировки. Как будто её сущность медленно растворялась в каком-то бескрайнем, безличном поле. Он сжал кулаки, чувствуя своё бессилие. Он мог предсказать поломку моста, но как починить душу?

Поездка в Гринлоу-Холл была утомительной, но предсказуемой. Сквайр Фаррингтон, окончательно оправившийся от кошмара пятилетней давности, превратился в добродушного, немного скучающего помещика, одержимого идеей, что в его доме всё ещё «нечисто». Агнессе потребовалось менее часа, чтобы ещё раз обойти дом, «проверить» заранее подготовленные обереги (простые кристаллы кварца, заряженные её намерением на покой) и убедить сквайра, что его дом – самое безопасное место во всём Йоркшире. Она делала это автоматически, её настоящие мысли были далеко. Они были с той молодой женщиной из приюта Св. Марии, которая приходила несколько дней назад.

Та женщина, Эмили, потеряла сестру-близнеца год назад. И с тех пор чувствовала её присутствие. Не как призрак, а как часть себя. Она говорила, что иногда просыпается и не понимает, кто она – Эмили или Клара. Она искала не изгнания духа. Она искала разграничения. «Помогите мне найти, где заканчиваюсь я и начинается она», – умоляла она. Это был тончайший, сложнейший запрос. И Агнесса, погрузившись в её ауру, почувствовала не разорванную нить, а спутанный, болезненный клубок из двух очень похожих жизненных энергий. Распутать его, не повредив, было невероятно сложно. Она потратила на попытку несколько часов и ушла ни с чем, пообещав подумать. И с тех пор этот клубок жил в ней, добавляя свой тихий, навязчивый шум к общему гулу.

Возвращаясь в город в сумерках, Агнесса смотрела в окно экипажа на проплывающие мимо поля. Краски заката казались ей приглушёнными, далёкими, как будто смотрела она на мир через толстое, закопчённое стекло. Она сжала в кармане плаща тот самый кусок яшмы, подаренный Молли. Камень был тёплым, но его тихое «напоминание о дороге» тонуло в общем рокоте её внутреннего моря.

В Бюро её ждал Теодор. Он сидел в её кресле, читая свежий номер «Таймс», но вид у него был не читательский, а сторожевой. Он отложил газету, когда она вошла.

«Ну как, успокоила старого параноика?»

«На полгода, – машинально ответила Агнесса, снимая плащ. – Потом снова позовёт. Он уже получает от этого удовольствие».

Она села напротив него, и Теодор не смог сдержать лёгкой гримасы беспокойства. Он видел её каждый день, и поэтому перемены были так очевидны. Она была не просто уставшей. Она была… истощённой на каком-то глубинном уровне. Как свеча, догорающая не с краёв, а изнутри.

«Агнесса, нам нужно поговорить».

«Если это о фонографе, я просмотрела счёт, всё в порядке…»

«Не о фонографе! – он повысил голос, чего почти никогда не делал. – О тебе. Посмотри на себя. Ты спишь по четыре часа. Ты едва ешь. Ты разговариваешь с нами, а сама смотришь куда-то в пустоту. Лукас боится тебя беспокоить. Кроу ворчит, что ты «тащишь на себе всё болото разом». Что происходит?»

Агнесса закрыла глаза. Ей хотелось сказать ему, чтобы он оставил её в покое. Что она справится. Что это просто период напряжённой работы. Но ложь не шла с губ. Она доверяла Теодору. Любила его. Эта любовь, тихая и прочная, была одним из немногих якорей, ещё удерживавших её в мире живых, в мире конкретных чувств и чаепитий в пять часов.

«Они не уходят, Теодор, – тихо сказала она. – Раньше… раньше они приходили, получали помощь и уходили. А теперь… они остаются. Все. Каждый шёпот, каждый вздох, каждый невыплаканный смех. Они как… пыль. Оседают на мне. И я не знаю, как стряхнуть. Если я закрою дверь… – она открыла глаза, и в них вспыхнул искренний страх, – …я боюсь, что не смогу её открыть снова. Что потеряю дар. А без него… кто я?»

Теодор встал, подошёл и опустился перед её креслом на колени, взяв её холодные руки в свои.

«Ты – Агнесса Грей. С или без дара. Ты – та, кто построила это место. Кто собрала нас всех. Кто спасла сквайра, помогла сотням людей. Дар – это инструмент. А не ты сама. Ты начала использовать его, чтобы помогать. А теперь… кажется, он начал использовать тебя».

«Но если я перестану… что будет с ними? С теми, кто придёт? С Эмили, которая не может отделить себя от сестры? С духом того солдата, что до сих пор ищет свою невесту на вокзале?»

«Мир просуществовал тысячелетия без твоего вмешательства, – мягко, но настойчиво сказал Теодор. – Не всякая боль должна быть исцелена. Не всякая тайна – раскрыта. Ты не можешь взять на себя ответственность за все страдания этого мира, Агнесса. Ты сломаешься».

«А если я уже сломана?» – прошептала она, и в её голосе впервые за долгое время прозвучала детская беспомощность.

Теодор притянул её к себе, обнял. Она была такой лёгкой, такой хрупкой в его объятиях.

«Тогда мы тебя починим. Все вместе. Кроу, Молли, Лукас, я. Мы – твой круг. Мы – твоя защита. Но для начала ты должна позволить нам помочь. Должна сделать перерыв».

Она молчала, уткнувшись лицом в его плечо. Внутри всё сопротивлялось. Долг звал. Гул требовал внимания. Но физическая теплота Теодора, его твёрдая, реальная любовь была сильнее. Она кивнула, не в силах говорить.

«Хорошо, – сказал Теодор, и в его голосе прозвучало облегчение. – Завтра ты никуда не едешь. Никаких клиентов. Мы поедем за город. Просто так. Без духов, без камней, без гула. Посмотрим на осенние листья. Как обычные люди».

Он говорил это с такой твёрдой уверенностью, что Агнессе на мгновение показалось: да, это возможно. Просто смотреть на листья. Просто быть человеком.

Он уговорил её поесть хоть немного супа, который Лукас принёс из соседней харчевни, и ушёл, лишь когда увидел, что она засыпает, сидя в кресле у камина. Пообещав зайти рано утром.

Но когда он ушёл, и Агнесса, разбуженная резким щелчком полена в камине, осталась одна в тишине Бюро (гул, конечно, никуда не делся, он был внутри), её взгляд упал на медный фонарь. Он стоял на своём месте, чистый, отполированный. И в его матовой поверхности ей вдруг почудилось не её отражение, а нечто иное.

Тихий, безликий свет, льющийся из самой глубины металла. Он не был враждебным. В нём не было ни боли, ни печали, ни вопросов. Он был… спокойным. Обещающим покой. Не сон, не забвение, а нечто большее – полную, абсолютную тишину. Тишину, в которой не будет ни гула, ни чужих голосов, ни этого давящего долга. Просто тишина.

Она резко отвернулась, сжав виски пальцами. Сердце колотилось. Это было ново. Это было страшно. И самое страшное – часть её, уставшая до смерти, измотанная вечным шумом, смотрела на тот свет не с ужасом, а с тоской. С надеждой.

Внизу, на Шамблз, зажглись фонари. Их свет был жёлтым, тёплым, живым. Звуки вечернего города – голоса, скрип повозок, смех – доносились приглушённо. Но для Агнессы они звучали как из-за толстого стекла. Реальность отдалилась. А тихий, безликий свет из фонаря казался единственной настоящей вещью в комнате.

Она потушила лампу и легла, укрывшись одеялом. Но сон не шёл. Она лежала в темноте и чувствовала, как по её внутреннему ландшафту медленно, но неотвратимо наползает туман. Туман без звуков, без образов, без мыслей. Он просто был. И он обещал конец борьбе.

«Нет, – прошептала она в подушку, цепляясь за якорь голоса Теодора, за обещание завтрашней поездки за город. – Я не сдамся. Я Агнесса Грей. У меня есть круг. У меня есть дело».

Но слова звучали пусто. А тишина за Порогом звала всё настойчивее. Не угрожая, не требуя. Просто предлагая. Как самое простое, самое окончательное решение.

Она стояла на краю. Не пропасти безумия, а чего-то более коварного – пропасти абсолютного, безразличного покоя. И её следующий шаг определял, устоит ли она, найдя способ жить с даром, не растворяясь в нём, или позволит тишине поглотить себя, превратив из наследницы света в наследницу пустоты.

За окном пролетела поздняя птица, сорвав с крыши горсть листьев. Где-то в Лондоне человек по имени Элиас Фэлкнер запечатывал письмо, в котором предлагал «гуманное» решение её проблемы. А в Йорке Агнесса Грей, сжав кулаки под одеялом, из последних сил пыталась удержаться в мире, который всё больше хотел отпустить её в небытие.

Глава 2: Тени в отражении

Поездка за город так и не состоялась. Не потому, что Теодор забыл или передумал, а потому, что рано утром, ещё до восхода, в Бюро постучался неотложный клиент. И не простой.

Это был инспектор Грэм из городской полиции, суровый, седеющий мужчина с пронзительным взглядом, который за последние годы несколько раз обращался к Агнессе за «консультациями» по необъяснимым делам. Он стоял на пороге, капля дождя с его прорезиненного плаща падала на половик, и лицо его было напряжённым, почти испуганным – что для него было нехарактерно.

«Мисс Грей, прошу прощения за столь ранний час. Дело чрезвычайной важности. И… щекотливое».

Теодор, пришедший как раз с корзинкой завтрака (свежие булочки и термос с горячим кофе), замер в дверях, почуяв беду. Агнесса, несмотря на внутреннюю опустошённость, включилась автоматически. Полиция – это часть её нового, негласного статуса. Игнорировать нельзя.

«Войдите, инспектор. Теодор, пожалуйста, кофе».

Через пять минут инспектор Грэм, сжимая в руках дымящуюся чашку, излагал суть.

«Дом призрения «Добрый самаритянин» на Олдгейт-роуд. Три недели назад там умерла старая женщина, Марта Хиггинс. Ничего особенного – возраст, слабое сердце. Её тело передали медицинской школе для… учения студентов, как это часто бывает с невостребованными телами. И вот, с прошлой недели, в анатомическом зале начинаются… беспорядки».

Он помялся, явно стесняясь своих слов.

«Инструменты пропадают и находятся в других местах. Препараты портятся без видимой причины. Студенты жалуются на ощущение паники, удушья. А два дня назад ночной сторож поклялся, что видел, как один из… умерших на столе… сел и указал на дверь. Сторож сейчас в горячке, бредит».

Теодор свистнул. Агнесса же почувствовала, как холодная тяжесть опускается ей на плечи. Это был не просто призрак. Это была ярость, оскорблённая святость смерти, смешанная со страхом и болью безымянных, обездоленных людей, чьи тела использовали как учебный материал. Энергия должна была быть чудовищно густой и отравленной.

«Почему ко мне? – спросила она. – Обычно в таких случаях вызывают священника».

Инспектор покраснел.

«Директор медицинской школы – доктор Чейз – человек передовых взглядов. Священника он уже вызывал. Стало… ещё хуже. После окропления святой водой в леднике лопнули трубы. Доктор Чейз – старый рационалист, но он в панике. Он слышал о вас. Через городской совет. Он умоляет о помощи, готов заплатить любые деньги. И… он просит о полной скрытности. Скандал погубит школу».

Агнесса закрыла глаза. Внутренний гул на мгновение усилился, отозвавшись на сам характер проблемы – это был целый хор невысказанных обид, страх расчленения, горечь посмертного унижения. Взяться за это – значит нырнуть в самую гущу тьмы и боли. Отказаться – значит бросить в беде и доктора, и студентов, и, возможно, позволить этой силе вырваться наружу, поражая случайных людей.

«Я поеду, – тихо сказала она. – Одна. Это… не для посторонних глаз».

«Агнесса, нет! – воскликнул Теодор. – Ты вчера сама говорила…»

«Именно поэтому я должна поехать, – перебила она его, и в её голосе прозвучала сталь, которой не было слышно уже несколько недель. – Это не каприз сквайра. Это реальная опасность. И это моя работа, Теодор. Та самая, ради которой всё начиналось».

Она видела его боль, его страх за неё, и ей было мучительно стыдно причинять ему эту боль. Но другого пути не было. Долг был сильнее. И, что хуже всего, где-то в глубине души, под толщей усталости, она чувствовала щемящий интерес. Сильная, сложная задача. Вызов. Это отвлекало от внутреннего гула, предлагая вместо него конкретную, осязаемую битву. Это было привычно. Это было проще, чем бороться с тишиной в собственной душе.

Теодор понял это по её лицу. Он отступил, сжав губы.

«Хорошо. Но я еду с тобой до дверей. И жду снаружи. И если через два часа ты не выйдешь… я ворвусь внутрь, будь что будет».

Медицинская школа при Йоркском госпитале была мрачным кирпичным зданием в строгом стиле. Воздух вокруг даже на улице казался стерильным и тяжёлым, с примесью дезинфекции и чего-то сладковато-гнилостного. Доктор Чейз, высокий, сухой старик с очками в золотой оправе и нервным подёргиванием глаза, встретил её у чёрного хода. Он был воплощением сдержанного ужаса.

«Мисс Грей, вы… единственная надежда. Я… я всегда считал это предрассудком, но то, что там происходит… это нарушает законы природы!»

Он провёл её по длинным, выложенным кафелем коридорам. Было воскресенье, занятий не было, здание было пустынно, и их шаги гулко отдавались под сводами. Чем ближе они подходили к анатомическому театру и прилегающим лабораториям, тем сильнее становилось давление. Для Агнессы оно было почти физическим – холодный, липкий туман отчаяния и ярости. Но не безумной, а очень собранной. Она почувствовала не множество разрозненных духов, а одну, мощную, искажённую сущность. Сущность, сотканную из боли многих, но управляемую одной доминирующей волей – волей Марты Хиггинс.

Дверь в анатомический зал была заперта. Доктор дрожащей рукой вставил ключ.

«Я… я не могу туда. Меня начинает тошнить».

«Ждите здесь, – сказала Агнесса и вошла одна.

Комната была огромной, с рядами скамей для студентов и мраморным столом в центре. Сейчас он был пуст. Но энергетический след был чудовищным. Воздух висел тяжёлыми, невидимыми лохмотьями. На полках в стеклянных сосудах плавали органы, и Агнесса чувствовала смутное, болезненное эхо от каждого. Но средоточие было не здесь. Оно было дальше, за дверью с табличкой «Морг. Хранилище».

Она вошла туда. Длинное помещение с каменными столами и шкафами. Холод был пронизывающим. И тут она увидела её.

Фигура стояла у дальнего шкафа. Непрозрачная, плотная, как сгусток тумана, но с чёткими контурами пожилой женщины в простом сером платье. Это была не иллюзия, созданная прибором, как когда-то в Хэзлмир-Хаусе. Это было настоящее, насыщенное болью и сознанием посмертное явление. Марта Хиггинс повернула к ней голову. Лица не было видно, но ощущение взгляда было леденящим.

«Моё… – прошипел голос, звучавший не в ушах, а прямо в мозгу. – Моё. Отдайте. Не трогать. Они не имеют права…»

Это была не просто жажда мести. Это была первобытная, животная потребность в целостности. В уважении. В праве на собственное, пусть и мёртвое, тело.

«Марта, – тихо, но твёрдо сказала Агнесса, не делая резких движений. – Они причинили тебе боль. Осквернили твой покой. Я понимаю».

«ПОНИМАЕШЬ? – эхо взрыва мыслей едва не сбило Агнессу с ног. – ТЫ ЖИВАЯ! ТЁПЛАЯ! ТЫ НЕ ЗНАЕШЬ ХОЛОДА НОЖА! НЕ ЗНАЕШЬ, КОГДА РАЗРЕЗАЮТ ТВОЮ ПЛОТЬ, КАК ТКАНЬ!»