Империя симбионтов, живые маяки 5.2. (продолжение Империя начало проблем)

– Третий этап, – продолжил Лозовский, его голос был монотонным, как у диктора, зачитывающего инструкцию. – Ввод группы «Лимб-0». Подавление миндалевидного тела и островковой доли. Устранение эмоционального окрашивания сенсорного входа и внутренних ощущений.

Игла вновь вошла в сосуд. На этот раз изменения были тоньше, но значимее. Датчики, отслеживавшие микрореакции вегетативной нервной системы (изменения кожного сопротивления, микроскопические подёргивания мышц лица), зафиксировали резкое падение активности. Мозг терял способность чувствовать происходящее. Боль, страх, дискомфорт, интерес – всё это превращалось в нейтральные сигналы, лишённые валентности.

– Эмоциональный фон объекта приведён к нулю, – констатировала Климова. – Стволовые структуры, моторная кора, сенсорные зоны – в норме. Он может видеть, слышать, двигаться. Но не может придать этому значение. Не может сформировать отношение. Не может вспомнить.

– Идеальное состояние, – произнёс Лозовский. – Теперь начинаем обратный процесс. Постепенно выводим из криостазиса. Медленно. Наблюдаем за стабильностью подавления.

Суспензия в капсуле начала медленно откачиваться, замещаясь тёплым, насыщенным кислородом воздухом. Температура внутри поползла вверх с точностью до десятой градуса. Первой отреагировала дыхательная система. Грудная клетка Альфа-М резко, судорожно вздрогнула, затем сделала глубокий, хриплый вдох. Потом второй. Третий. Ритм постепенно выровнялся, став ровным и механическим. Он дышал. Но его глаза оставались закрытыми.

По мере отогрева начали появляться микро-движения. Пальцы руки слегка подрагивали. Веко дрогнуло. Но это были не осознанные движения. Это была проверка систем – автономная настройка нейромышечных связей, лишённая высшего контроля.

– Повышаем сенсорную нагрузку, – сказал Лозовский. – Включить базовые стимулы. Свет – 100 люкс, белый. Звук – фоновая частота 200 Гц.

В капсуле зажегся мягкий, рассеянный свет. Из встроенных динамиков пошёл ровный, монотонный гул. На ЭЭГ в зрительной и слуховой коре появилась ожидаемая активность. Мозг регистрировал стимулы. Но активность не распространялась дальше первичных зон. Не было всплесков в ассоциативной коре, не было попытки интерпретировать, понять. Сигнал приходил и гас, как волна о бетонную стену.

– Когнитивные цепи разорваны, – тихо сказала Волкова, глядя на экран. Она больше не пыталась интерпретировать. Она просто констатировала факт, как того требовал протокол. – Стимул не вызывает когнитивного отклика. Только физиологическую регистрацию.

– Именно так, – одобрил Лозовский, и в его голосе впервые прозвучало что-то, отдалённо напоминающее удовлетворение. – Личность убита. Функции – сохранены. Теперь мы можем безопасно изучать логический модуль. Без риска, что он попытается нас обмануть, воздействовать на нас или даже просто… понять, что с ним происходит.

Он обернулся к команде. Его лицо за зеркальным визором было неразличимо.– Калибровка завершена успешно. Протокол эффективен. Мы доказали, что это возможно. Теперь переходим к фазе тестирования. Первая задача для объекта: распознавание паттернов. Дадим его логическому аппарату пищу. Посмотрим, как он работает в чистом виде, без «шума» сознания.

Команда замерла в ожидании. На экране жизненных показателей висело тело Альфа-М, дышащее ровно, с закрытыми глазами. Его мозг был жив. В нём текли токи, передавались сигналы. Но там, где должно было быть «Я», теперь зияла тишина. Искусственно созданная, стерильная пустота.

Волкова вдруг с абсолютной ясностью осознала: они только что совершили нечто более чудовищное, чем просто пытки. Они совершили идеальное преступление против разума. Они убили душу, оставив нетронутым инструмент. И сделали это с такой методичной, научной точностью, что даже ужас перед этим act'ом был отфильтрован протоколом, превращён в «интересное наблюдение».

Она посмотрела на Ермакова. Он смотрел на неё через визор. И в его непроницаемом взгляде она прочла не осуждение, не предупреждение. Она прочла понимание. Он знал, что она чувствует. И его задача была следить, чтобы это чувство никогда не прорвалось наружу.

Калибровка была закончена. Инструмент был готов к использованию.

Часть 16. Первый нейроскан всех участников

Калибровка ингибиторов была не только подготовкой образца. Она была стресс-тестом и для команды. Теперь требовалось зафиксировать их исходное состояние, создать «чистый» эталон, точку отсчёта, к которой можно было бы вернуться при малейшем подозрении.

Процедура была назначена на 14:00, сразу после стабилизации Альфа-М. Её проводил Ермаков, используя портативный нейросканер, одобренный для медицинского применения, но модифицированный отделом «Тихий Карьер». Аппарат напоминал плотный обруч с внутренней паутиной сенсоров и светодиодов. Его надевали на голову, и он в течение семи минут снимал карту базовой активности мозга, фоновые ритмы, паттерны связности между ключевыми зонами. Это была не глубокая томография, а скорее «когнитивный отпечаток пальца».

Порядок был определён жребием, выданным нейтральным компьютером. Первой шла Климова.

Она села в кресло в медпункте, выпрямила спину, сложила руки на коленях. Её лицо было бесстрастно.– Прибор не причиняет боли, – сказал Ермаков, проверяя соединения. – Возможен лёгкий дискомфорт от света. Старайтесь не думать ни о чём конкретном. Лучше смотрите на нейтральную точку.– Я знаю принцип действия, – ответила Климова. – Я готова.

Она закрыла глаза. Ермаков надел сканер. Зашипели помпы, внутри обруча замигал тёплый, пульсирующий красный свет. На экране планшета офицера начали выстраиваться графики: альфа-ритм (спокойное бодрствование), бета-ритм (активность), тета (лёгкое медитативное состояние). Картина была удивительно… ровной. Пики активности были низкими, колебания минимальными. Особое внимание Ермаков уделил связи между префронтальной корой (логика, контроль) и миндалевидным телом (страх, эмоции). Связь была ослаблена, почти как у Альфа-М после ингибиторов, но естественным образом. Её мозг уже давно выстроил мощные барьеры.

– Интересно, – тихо проговорил Ермаков, делая пометки. – Высокая активность в зонах, ответственных за визуализацию и пространственное мышление. И подавленная – в зонах автобиографической памяти.– Я решаю трёхмерные геномные пазлы, – так же тихо ответила Климова, не открывая глаз. – И не вспоминаю. Это эффективно.Сканирование завершилось. Её «отпечаток» был сохранен под шифром «К-00: Исходная стабильность». Риск заражения: 3% (минимальный).

Вторым был Лозовский. Он занял кресло с видом человека, которому это безразлично, но который понимает необходимость.– Прибор похож на тот, что мы использовали на фронте для диагностики контузий, – заметил он, позволяя Ермакову надеть обруч.– Модификация, – коротко ответил офицер. – Начинаем.

Мозг Лозовского оказался полной противоположностью мозга Климовой. На графиках бушевала активность. Не хаотичная, а высокоорганизованная, стремительная. Бета-ритмы зашкаливали, особенно в зонах, отвечающих за планирование, предсказание и анализ рисков. Это был мозг полководца или шахматиста, который просчитывает десятки ходов вперёд. Но было и кое-что ещё. В глубине, в древних структурах мозга (в гипоталамусе, островковой доле), датчики уловили устойчивый, низкоамплитудный тремор – признак хронического, глубоко запрятанного стресса. Следы инцидента на «Рассвете». Однако связь между этими зонами и сознательными отделами была искусственно, почти хирургически ослаблена. Лозовский не подавлял свою травму. Он её изолировал, превратил в отдельный, не влияющий на решения модуль, как злокачественную опухоль в капсуле.

– Высокая нагрузка на исполнительные функции, – прокомментировал Ермаков. – Рекомендован режим с усиленным отдыхом.– Отдых – это когда проект будет завершён, – отрезал Лозовский.

Его профиль сохранили как «Л-00: Высокий контроль, фоновый стресс». Риск заражения: 8% (умеренный, в случае прорыва изоляции травмы).

Последней была Волкова. Она вошла в медпункт бледная, после скандала в столовой и просмотра сериала её психологическая броня дала трещины. Ермаков это видел.– Расслабьтесь, доктор. Это просто замер.– Я знаю, для чего это, – сказала она, садясь. – Чтобы потом было с чем сравнить, когда мы начнём «заражаться» от них.– Для контроля, – поправил Ермаков, но без обычной железной интонации. Он надел сканер.

Мозг Волковой был штормом. Графики скакали, ритмы смешивались. Высокая активность в префронтальной коре (анализ), но ещё более высокая – в островковой доле и передней поясной коре, зонах, ответственных за эмпатию, социальные эмоции, восприятие чужой боли и моральный конфликт. Связь между этими зонами была не просто сильной – она была гиперактивной, образуя петлю постоянной внутренней дискуссии: анализ vs. чувство, долг vs. этика. Это был мозг, раздираемый внутренним спором. Кроме того, сканер зафиксировал всплески в зрительной коре, когда она закрывала глаза – признак яркого визуального мышления, способности представлять образы, в том числе, вероятно, и те, что вызывали у неё страдание.