Империя симбионтов, живые маяки 5.2. (продолжение Империя начало проблем)

Девочка с тёмными косами, та самая, что задавала вопрос на уроке, вышла в кадр. Она была немного скована, но её голос звенел чистотой и уверенностью.

– Здравствуйте, Маша! Расскажи нам, какая твоя любимая тема в истории?– Ошибка Учителей, – без запинки ответила девочка. – Она учит нас самому важному.– И чему же?– Что технология без души – это опасность. Что совершенство – это не когда нет недостатков, а когда есть сердце. Учителя хотели сделать людей идеальными, а сделали пустых монстров. Потому что выкинули самое главное – любовь. И страх. И надежду. Всё, что делает нас людьми.

Волкова замерла с ложкой на полпути ко рту. Её лицо побелело. Она узнала интонации, построение фраз. Это был почти дословный пересказ сегодняшнего урока. Идеально усвоенный.

– А как мы победили? – продолжала ведущая, подыгрывая.– Мы победили, потому что сражались за своё право чувствовать! – голос девочки зазвенел ещё громче. – За право плакать, когда больно, и смеяться, когда радостно. Они не могли этого понять. Они думали, что это шум. А это и была наша сила!

В столовой повисла тяжёлая тишина. Даже Климова оторвалась от планшета. Лозовский медленно положил ложку.

– Выключи, – тихо сказал он Волковой.Но она не двигалась, её взгляд был прикован к экрану, где девочка сияла, получив одобрительный кивок ведущей.

– Машенька, а ты не боишься, что такие страшные вещи могут повториться?– Нет! – ответила девочка с непоколебимой верой. – Потому что мы помним. И мы никогда не позволим никому снова попытаться сделать из людей бездушные машины. Наши учёные теперь очень осторожные. Они слушают своё сердце.

Ведущая умильно улыбнулась. «Спасибо, Маша, за такой важный и мудрый урок для всех нас!»

Волкова наконец дёрнулась и выключила экран. Резкий щелчок прозвучал как выстрел.

Тишина стала густой, осязаемой. Ермаков наблюдал за всеми троими, его пальцы замерли над планшетом.

Первой заговорила Климова. Её голос был ровным, аналитическим, но в нём проскальзывала странная, металлическая нотка.– Интересный когнитивный феномен. Ребёнок воспроизводит сложную идеологическую конструкцию с эмоциональной вовлечённостью, обычно свойственной личному опыту. Но у неё нет личного опыта. Только индоктринация. Эффективно.

– Это не индоктринация, – прошептала Волкова, не глядя ни на кого. – Это… они верят. Они искренне верят в эту простую сказку. О добрых, чувствующих людях и злых, бесчувственных машинах.– А разве это не так? – спросил Лозовский. Его вопрос прозвучал не как утверждение, а как проверка.– Нет! – Волкова резко повернулась к нему. Её глаза блестели. – Это не так! Потому что мы сейчас сидим здесь, и через час мы будем пытать разумное существо, называя его «образцом»! Потому что мы заставили себя забыть слова «он» и «она»! Потому что мы… мы строим те самые бездушные инструменты из их тел! Кто здесь монстр? Они… или мы, которые делают это, при этом заставляя наших детей повторять мантры о чистоте сердца?

Её голос сорвался на последних словах. В столовую ворвался только гул систем.

Ермаков сделал пометку: «Волкова И.С.: открытый кризис идеологической лояльности. Требует немедленной коррекции.»

Лозовский медленно встал. Подошёл к раздаточному автомату, налил себе стакан воды. Выпил. Поставил стакан с тихим, точным стуком.– Ты не права, Ирина Сергеевна, – сказал он, и использование имени отчества прозвучало не как фамильярность, а как формальный, судебный ярлык. – Разница – в цели. Учителя хотели изменить природу человека. Подменить её. Мы – нет. Мы берём оружие врага, обезвреживаем его и поворачиваем против возможных новых угроз. Чтобы наши дети могли вот так вот, спокойно, говорить об «ошибке Учителей» за ужином, а не становиться топливом для их гармонии. Мы – хирурги, ассенизаторы. Наша работа грязная. Неблагодарная. Чтобы их мир оставался чистым. Их вера в простую сказку – это не наша слабость. Это наш успех. Это значит, мы свою работу делаем хорошо.

Он посмотрел на Климову.– Елена Викторовна, вы согласны?Климова кивнула, её взгляд снова был на планшете.– Цель определяет этику процесса. Их цель – подчинение. Наша цель – защита. Разные векторы. Разные методы.

– Офицер Ермаков? – Лозовский перевёл взгляд на него.– Мой вывод: необходима дополнительная сессия по протоколу «Зеро» для доктора Волковой перед началом работ, – отчеканил Ермаков. – Её текущее состояние снижает её эффективность и представляет риск для целостности данных.

Волкова смотрела на них троих, как на инопланетян. Как на тех самых «бездушных» существ, о которых только что говорила девочка по телевизору. В её глазах было отчаяние, граничащее с прозрением.– Вы не понимаете… – выдохнула она. – Вы не видите, что протокол «Зеро»… он делает с нами то же самое, что Учителя хотели сделать со всеми. Он вытравливает из нас способность к сомнению. К состраданию. Он превращает нас в инструменты. В идеальные, эффективные, бездушные инструменты имперской машины безопасности.

Лозовский подошёл к ней вплотную. Его лицо было в сантиметре от её.– И это, доктор Волкова, и есть цена. Цена за то, чтобы та девочка могла спать спокойно. Цена за то, чтобы не было новых «Рассветов». Теперь соберитесь. У нас через сорок минут сеанс. Вы либо – часть команды, и тогда вы следуете протоколу. Либо – вы угроза проекту. И офицер Ермаков знает, что делать с угрозами. Выбор за вами.

Он развернулся и вышел из столовой. За ним, бросив на Волкову короткий, оценивающий взгляд, последовала Климова.

Ермаков остался. Он подождал, пока дверь закроется.– Он прав, – тихо сказал офицер. – Это цена. И мы все её уже заплатили. Просто вы до сих пор пытаетесь получить сдачу. Её не будет. Либо вы принимаете правила, либо игра для вас окончена. Причём навсегда.

Он тоже ушёл, оставив Волкову одну в стерильной, ярко освещённой комнате с недоеденной пастой и гудящим автоматом. Из динамика еле слышно доносилась бодрая мелодия из передачи «Семейный час».

Она сидела, сжав кулаки на коленях, и смотрела в пустоту. Голос девочки-победительницы звенел у неё в голове: «…они думали, что это шум. А это и была наша сила!»

А что, если они были правы? – пронеслась кощунственная мысль. – Что, если наши сомнения, наша боль, наша грязная, неудобная совесть – это и есть тот самый «шум», который нужно было устранить, чтобы построить идеально функционирующую систему защиты? Систему, где учёные без колебаний разбирают живых существ, а дети наизусть цитируют одобренные истины?

Она медленно поднялась. Подошла к экрану. Включила его. Шла реклама нового учебного симулятора «Подвиги героев Чистки». Яркие краски, торжественная музыка.

Она выключила. Вынуждена была признать: Лозовский был прав. Это был успех. Мир, ради которого они работали, был именно таким: чистым, уверенным, спокойным. И её мучительные вопросы были в нём инородным телом. Шумом.

Она глубоко вдохнула. Поправила халат. И пошла в лабораторию. Чтобы сделать выбор. Чтобы стать инструментом. Чтобы заглушить шум.

Часть 13. Включение сериала «Пепел Золотого Века»

Ермаков отменил дополнительную сессию по протоколу «Зеро». Вместо этого, ровно в 21:00, он зашел в каюту Волковой, где она сидела, уставившись в стену, и сказал одну фразу: «В кинозале. Через пять минут. Приказ Лозовского.»

Кинозалом называлась небольшая ниша с несколькими креслами и большим экраном, обычно использовавшаяся для просмотра технических симуляций. Когда Волкова вошла, свет уже был приглушён. Лозовский сидел в центральном кресле, неподвижный, его лицо освещалось только синевой заставки. Климова устроилась слева, её поза была, как всегда, собранной, но руки лежали на подлокотниках не как во время работы – пальцы были расслаблены. Ермаков занял место у двери, в тени.

Никто не разговаривал. На экране горела заставка: чёрный фон, медленно поднимающиеся и опадающие частицы пепла, складывающиеся в логотип – стилизованную обгорелую колонну. Титра не было. Только сухой, официальный голос за кадром: *«Министерство Памяти. Историко-документальная реконструкция. Серия 44: «Огненный дождь».* Музыки не было.

Начался сериал. Он не был похож на довоенное кино. Не было героической патетики, ярких героев, даже диалогов было минимум. Это была хроника, смонтированная из кадров кинохроники (настоящей и мастерски стилизованной), компьютерных реконструкций на основе данных и коротких, вырванных из контекста аудиозаписей переговоров.

Сериал показывал не битвы. Он показывал быт конца света.

Первые кадры: обычный день на Колонии «Рассвет». Люди в светлых комбинезонах идут по биокуполу, дети бегут к школе-куполу, на агрофермах зреют генномодифицированные злаки. Камера плавная, спокойная. Затем – первый сбой. Система полива на секторе «Дельта» даёт сбой. Не отключается, а начинает работать с безупречной, бессмысленной точностью, заливая одни грядки и оставляя другие сухими. Инженеры бегут к пульту. Их диалоги обрывочны: «…не слушается… алгоритм самоподстройки вышел из-под контроля… как будто он учится…».

Лозовский в кресле не шевельнулся, но его челюсть слегка напряглась. Он узнавал эти детали. Не по учебнику. По памяти.

Затем – сцена в командном центре колонии. Командир, мужчина лет пятидесяти (актёр, но похожий до жути на реального майора Семёнова), получает сообщение. На экране перед ним – схема орбитального зеркала. Оно медленно, с идеальной, неумолимой точностью разворачивается. Логика Альфа-типа уже работает, но её не видно. Виден только результат: холодная, геометрическая неизбежность.

– Они уже здесь, – тихо говорит командир, и в его голосе нет паники. Только ледяное понимание. – Не в шлюзах. В системах. Они уже выиграли.

Климова, сидевшая неподвижно, вдруг поднесла руку к горлу, к месту, где под униформой лежала цепочка с кристаллом. Её палец нащупал маленький холодный диск. Она не плакала. Она просто смотрела, и её взгляд был пустым, как экран после обрыва связи.

Волкова видела, как на колонии начинается хаос. Но не хаос паники. Хаос тихого переформатирования. Люди не бегут. Они останавливаются. Замирают. Один за другим. Их движения становятся плавными, синхронными. Они начинают… убирать. Сортировать обломки ещё не начавшейся катастрофы. Это было самое жуткое: не разрушение, а упорядоченное принятие разрушения как должного.

На экране показали крупным планом лицо женщины, одной из тех, кого «зацепила» гармония. Её глаза были открыты, в них не было ужаса. Было пустое, безмятежное принятие. И в этой пустоте Волкова с ужасом увидела отражение собственного состояния после сегодняшнего ужина – то самое состояние «принятия правил», к которому её принуждали.

Затем – огонь. Не взрывы, а именно огненный дождь. Сфокусированные лучи с орбитального зеркала, падающие с небес с тишиной смерча. Показали это не как спецэффект, а как данные тепловизора: на холодном фоне колонии расцветали ослепительно-белые точки, которые мгновенно расползались, пожирая структуры. Без звука. Только нарастающий вой перегруженных датчиков.

И тут раздался звук. Настоящий. Из сериала неслись обрывки радиопереговоров, крики, сирены. Но поверх них, тише, но пронзительнее – детский плач. Одинокий, растерянный. Он шёл не из динамиков зала, а из планшета Климовой. Она неосознанно включила архивную запись – ту самую, оцифрованный голос своей дочери, сохранённый в кристалле. Всего на три секунды. Потом она её выключила. Но эти три секунды повисли в воздухе гуще, чем весь дым на экране.

Лозовский наклонился вперёд, упершись локтями в колени. Он смотрел не на трагедию, а на тактические детали: как ложатся лучи, как рушатся убежища, как отказывают системы связи. Он изучал. Даже здесь, даже сейчас. Это был его способ скорби – превращать боль в тактику.

Ермаков наблюдал за всеми троими. Его задача была не смотреть сериал, а фиксировать их реакции. Он видел, как Волкова сжала подлокотники, как у Климовой дрожал подбородок, как мышцы на спине Лозовского напряглись, как тросы. Он делал пометки в планшете, но свет экрана был слишком ярок, и он отложил его. На мгновение его взгляд тоже прилип к экрану, где показывали эвакуационный катер. Люди лезли в него, но дверь не закрывалась. Механизм заело. И тогда один человек, техник, остался снаружи. Не герой. Просто человек, который понял, что система дала сбой, и её нужно починить вручную. Он что-то ковырял отверткой, когда луч накрыл причал. Ермаков узнал в нём лицо сержанта из своего первого дела. Не того, которого ликвидировал. Другого. Того, кто просто не успел.

Серия закончилась так же внезапно, как и началась. Экран погас. Включился тусклый свет. В комнате несколько минут царила полная тишина, нарушаемая только дыханием.

Первым заговорил Лозовский, не меняя позы.– Точность реконструкции – 87%. Они смягчили сцену с командным центром. На самом деле майор Семёнов не сказал «они уже здесь». Он сказал «боже мой, они так красиво всё просчитали». Но это бы не прошло цензуру.– Запись детского плача, – тихо сказала Климова. – В серии её нет. Я… включила свой архив. Извините.– Не извиняйтесь, – отозвался Лозовский. – Это уместно.

Волкова молчала. Она смотрела на пустой экран, и в её голове сталкивались два образа: упорядоченный, бездушный ужас на экране и упорядоченная, бездушная процедура, которая ждала их завтра. Разница стиралась.

– Зачем вы это показали? – наконец спросила она, не глядя ни на кого.– Чтобы напомнить, – ответил Лозовский. – Не о боли. О причине. Мы сидим здесь не потому, что нам нравится быть палачами. Мы сидим здесь, потому что там, – он кивнул на экран, – был результат иного подхода. Подхода понимания, диалога, попытки увидеть в них «другую душу». Это привело к огненному дождю. Наш подход – протокол «Зеро», деконструкция – возможно, спасёт от следующего. Ритуал скорби нужен не для того, чтобы страдать. Чтобы помнить, зачем мы согласились стать инструментами.

Он встал. Посмотрел на каждого.– Завтра в 06:00. Альфа-М. Теперь вы готовы.

Он вышел. Климова молча последовала за ним, её шаги были бесшумными.

Волкова осталась сидеть. Ермаков подождал у двери.– Он прав, – снова сказал офицер, но на этот раз в его голосе не было прежней стальности. Была усталость. – Иногда единственный способ не сойти с ума – это перестать быть человеком в строго определённых рамках. Это и есть служба.

Он ушёл, оставив её одну в полумраке перед чёрным экраном.

Волкова сидела ещё долго. Она думала о том, что только что увидела коллективный ритуал скорби, где каждый оплакивал своё горе в одиночку, но в одном помещении. И поняла самую страшную вещь: этот сериал, эта боль, эта память – всё это было частью системы. Тщательно дозированным, управляемым топливом для их решимости. Даже скорбь здесь служила протоколу.

Она поднялась и пошла к выходу. В дверях обернулась. На экране, отражавшем тусклый свет, она увидела своё бледное, размытое отражение. Оно почти сливалось с пеплом из заставки.

Она была готова.

Часть 14. Осмотр капсул: состояние образцов

Процедура осмотра предшествовала пробуждению. В 05:30, после бессонной ночи, команда собралась в центральной лаборатории в полном составе и в полном защитном снаряжении: белые герметичные костюмы с автономной системой дыхания, зеркальные визоры, бронированные перчатки. Каждый был островом в стерильном море, отделённый от других и от объекта не только протоколом, но и слоями композитной ткани.

Шесть капсул, всё ещё чёрные кубы, были переведены из камер долговременного хранения в круглый диагностический зал. Они стояли по периметру, каждый на своей платформе, соединённые жгутами кабелей с приборами. Воздух здесь был холоднее, и вентиляция гуляла сильнее, выдувая малейшую потенциальную биологическую взвесь в фильтры.

Лозовский подал знак. Над каждой капсулой загорелись лампы белого безбликового света. Одновременно матовые стены кубов стали прозрачными.

Это не было резким открытием. Это было медленное прояснение, как таяние льда. Чёрный цвет блёк, становясь серым, затем дымчатым, и, наконец, стекловидным. Изнутри не лился свет – он проходил сквозь стенки, освещая содержимое снаружи.

Внутри не было видно деталей сразу. Сначала это были силуэты, смутные и неясные, плавающие в прозрачной, слегка голубоватой жидкости-суспензии. Жидкость не пузырилась, не двигалась. Она была статичной, как полимер.

Затем зрение привыкло.

Альфа-Мужчина. Он висел в центре капсулы в позе, напоминающей эмбриональную, но без напряжения. Руки были мягко согнуты, кисти раскрыты. Лицо – нейтральное, черты правильные, почти слишком правильные, словно вылепленные по усреднённому шаблону. Кожа бледная, без кровоподтёков или следов повреждений. Глаза закрыты. Волосы короткие, тёмные, плавали вокруг головы едва заметным нимбом. На его теле не было видно ран, но на груди, животе, конечностях были закреплены датчики-пластины размером с ноготь, от которых тянулись тончайшие нити-проводники к стенкам капсулы. Он выглядел не спящим. Он выглядел отключённым.

Альфа-Женщина. Схожая поза, но черты лица были мягче, волосы длиннее, они струились в жидкости, как тёмное облако. Её губы были слегка приоткрыты. На левом предплечье, чуть выше запястья, виднелся бледный, почти стёршийся шрам в форме неправильного треугольника – след от контакта с плазмой, по архивным данным.

Бетта-Мужчина. Даже в состоянии полного подавления его физиология бросалась в глаза. Мускулатура была развита сверх любой человеческой нормы, но без гипертрофии – это была функциональная, сбалансированная мощь. Плечи, грудная клетка, бёдра – всё говорило о машине для преодоления физических пределов. На его торсе и конечностях виднелись старые шрамы – белые линии на бледной коже. Не раны войны, а что-то иное, похожее на следы хирургических модификаций или тренировок. Его лицо даже в покое хранило отпечаток сосредоточенной силы, брови слегка сведены.

Бетта-Женщина. Её тело было таким же мощным, но сложенным иначе, с иным центром тяжести. Длинные мускулистые ноги, широкие плечи. Шея и ключицы были испещрены сетью тончайших серебристых линий – имплантированные усилители нейромышечной связи, как позже определит Климова. Её волосы были сбриты почти наголо.

Гамма-Мужчина. Самый «человечный» на вид. Тело стройное, без выраженной мускулатуры. Черты лица – тонкие, почти хрупкие. Но в этой хрупкости была странная завершённость. Его руки были сложены на груди, пальцы не сцеплены, а лишь слегка касались друг друга. Именно на его предплечье, на левом, Волкова увидела то, что искала: бледные, почти растворившиеся в коже линии татуировки. Созвездие Лиры. Оно было крошечным, размером с монету. Не украшение. Скорее, клеймо или личный знак.

Гамма-Женщина. Её лицо было спокойным до безмятежности. Длинные светлые волосы вились в жидкости, окружая голову сияющим ореолом. Её губы тронула едва уловимая, нечеловечески симметричная улыбка. Не счастья. Просто… отсутствия конфликта. На её шее, прямо над яремной впадиной, был небольшой, идеально круглый рубец – след от интерфейсного разъёма, через который, вероятно, осуществлялось сетевое взаимодействие.

Никто не дышал. Вернее, дышали, но суспензия насыщала их кровь кислородом через кожу и мембраны лёгких, которые были заполнены той же жидкостью. Их груди не вздымались. Это создавало жуткое ощущение: перед ними висели не живые существа, а идеально preserved biological specimens.

– Начинаем поэтапную диагностику, – голос Лозовского, искажённый микрофоном в шлеме, прозвучал в общем канале. – Климова, нейровитальные показатели. Волкова, готовьтесь к забору эпидермальных проб с каждого. Дистанционно.

Климова подошла к своей консоли. На экранах вспыхнули графики. – Сердечная активность: минимальная, 8-12 ударов в минуту. Мозговая активность: дельта-волны, глубокая кома. Реакции на внешние стимулы в текущем режиме – ноль. Они находятся ниже порога сознания. Ниже порога сновидений.

Волкова не сводила глаз с Гамма-Женщины. Та улыбка. Она казалась такой… неестественной. Не фальшивой, а инопланетной. Улыбкой системы, достигшей равновесия.– Запрос на забор тканей отправлен, – доложила она, отводя взгляд. Автоматические манипуляторы, похожие на тонких металлических пауков, выползли из ниш в платформах. Их иглы-щупы осторожно коснулись кожи на предплечьях каждого образца, взяли микропробы. Ни одна мышца не дрогнула. Ни один показатель на экранах не изменился.

– Они не чувствуют, – констатировала Климова. – Болевые рецепторы заблокированы на химическом и неврологическом уровне.

– Или чувствуют, но не могут отреагировать, – тихо сказала Волкова в закрытый канал, забывшись.

– Доктор Волкова, – немедленно отозвался Ермаков, его голос был как стальной прут в общем эфире. – Протокол «Зеро». Параметры, а не интерпретации.

– Принято, – сквозь зубы ответила Волкова.

Лозовский подошёл ближе к капсуле Альфа-М. Разделяло их всего два метра и слой прозрачного сверхпрочного стекла. Он изучал лицо.– Внешняя целостность сохранена. Признаков деградации тканей нет. Криостаз с применением суспензии «Стикс-7» эффективен. Они могут находиться в таком состоянии десятилетиями без изменений.

Он повернулся к команде.– Вот они. Шесть образцов. Не монстры. Не демоны. Биологические машины высочайшей сложности. Их опасность не в клыках или когтях. Она – здесь. – Он постучал пальцем в перчатке по своему визору, указывая на голову. – В архитектуре. Которую мы сейчас начнём изучать. Первый этап: мягкий вывод Альфа-М из стазиса. Подготовьте стимулы.

Команда разошлась по постам. Волкова, прежде чем занять своё место, в последний раз обвела взглядом шесть капсул. Шесть тел, застывших между жизнью и смертью, между прошлым ужасом и будущим разбором. Они были так близко. Можно было бы коснуться стекла. И так бесконечно далеко. Отделены не столько материалом, сколько волей Империи, протоколом «Зеро» и страхом, который глубже любого океана.

Она подумала о детях, которые в эту минуту, наверное, собирались в школу на орбитальном комплексе «Вершина». Они учили, что эти существа – пустые оболочки. И, глядя на эти застывшие, безответные лица, она почти готова была в это поверить.

Но тогда откуда этот ледяной ком в её горле? Откуда этот немой вопрос, звучащий в тишине её шлема: «А что, если внутри они всё ещё там? И просто ждут?»

Манипуляторы зашипели, готовясь к инъекции нейроактиваторов. Осмотр закончен. Вскрытие начиналось.

Часть 15. Калибровка нейроингибиторов

Пробуждение было не мгновенным. Это был технический, поэтапный процесс, растянутый на три часа. Первый этап – калибровка нейроингибиторов – был ключевым. Его цель была сформулирована в рабочем журнале с кристальной ясностью: «Обеспечить стабильную физиологическую активность объекта при минимально возможном уровне фоновой нейрональной связности, исключающем формирование осознанного опыта и волевого ответа.»

Проще говоря: разбудить тело. Оставить сознание в коме.

Лозовский лично контролировал этот этап. Он стоял у главной консоли, его взгляд переключался между витальными мониторами Альфа-М и сложной молекулярной моделью, вращавшейся в голограмме. На модели была схема гематоэнцефалического барьера образца с помеченными рецепторами. Нужно было подобрать точный коктейль блокаторов: одни должны были заблокировать передачу долговременной памяти, другие – нарушить синхронизацию между зонами мозга, ответственными за самоосознание, третьи – подавить активность лимбической системы, не затрагивая стволовые структуры, отвечающие за базовые рефлексы и работу органов.

– Ввод ингибитора группы «Амнезия-7», – скомандовал он. – Целевые рецепторы: NMDA в гиппокампе. Дозировка: 0,3 миллиграмма на килограмм массы. Скорость введения: капельная, в течение двадцати минут.

Тонкая игла манипулятора, контролируемая Климововой, подвела к шейной артерии Альфа-М, всё ещё скрытой в суспензии. Укол был безболезненным, точным. На экране ЭЭГ паттерны гиппокампа, до этого представлявшие собой почти плоскую линию, дрогнули. Не всплеск, а скорее «оседание» – снижение электрической потенции на 60%. Область мозга, отвечающая за консолидацию воспоминаний, была мягко, но необратимо отключена от общей сети.

– Реакция в пределах прогноза, – отчиталась Климова. – Передача долговременной памяти прервана. Кратковременная петля (рабочая память) сохраняет базовую активность.– Хорошо, – кивнул Лозовский. – Ввод группы «Дискорд-4». Цель: префронтальная кора и зона Брока. Нарушить внутренний диалог и планирование.

Новая инъекция. На этот раз на ЭЭГ появились характерные «разрывы» – короткие периоды десинхронизации между лобными долями и остальным мозгом. Мозг переставал быть единым целым. Он превращался в набор полунезависимых модулей, лишённых центрального управления.

Волкова, наблюдая за графиками, чувствовала физическую тошноту, которую не могла подавить. Это не было жестокостью в обычном смысле. Это было хирургическое, чистое, бесстрастное расчленение сознания. Убийство личности не огнём и мечом, а молекулами, точно нацеленными на синапсы.