Люди Земля Встречи

А разве может человек, живущий в рамках стандартных норм, совершить чудо? Ведь чудо складывается из иных категорий. Стандартное чудо уже не является чудом.

Когда рука закончила писать, голова осознала свою беспомощность. Вот и все, я только испортил чистый лист. Как все глупо. Как все не так.

Грудь мою разрывало немое отчаяние. Ну что, что я мог?

Я мог только бросить это занятие, которое не обещает ничего, собрать в авоську бутылки из-под молока, что скопились на кухне, и пойти их сдать, Я мог получить белье из прачечной…

А в это время за моей спиной погибал целый мир.

2.

С тех пор, как осознав свое бессилие, я забросил начатую попытку с помощью волшебных свойств рукописного листа восстановить нарушенное в мире равновесие, прошло много лет.

Мир, как и должно было быть, согласно всем известным законам, не рухнул, он продолжал существовать. И лишь по чуть заметной грусти, которая лежала на каждом предмете окружающего мира, можно было заключить, что катастрофа была.

Все так же появлялись, благодаря типовым проектам, микрорайоны, все так же тротуары для пешеходов строились не там, где пешеходы этого желали, оттого они, как и прежде, ходили по своим протоптанным среди запретных газонов тропинкам. И как прежде продавцы гастрономов приветствовали улыбкой и не обвешивали только избранных, а хозяева источников недоливали жаждущим в кружки пива.

Все оставалось на своих местах.

И тот голубоглазый мальчик, как и все, был в этом мире.

К этому времени он уже стал хорошим отцом семейства. У него имелись, согласно стандарту жизни, дом, чудненькая загородная дача, элегантный автомобильчик, естественно, жена и, конечно, сын.

Да, у него был сын.

И вот у сына появился друг. Можете верить, можете нет, но чудачка-судьба крутнула свой виток – он подружился с бездомным псом.

В заснеженной телефонной будке, почти замерзшего, он встретил своего друга.

Он хотел пройти мимо, но пес так грустно, с надеждой, взглянул в его глаза, что мальчик, пройдя телефонную будку, вдруг остановился и вернулся. У него лежала в кармане ириска, он развернул ее и протянул на ладони псу. Тот лизнул конфету, и глаза его сразу, да, вдруг как-то сразу, повеселели, в них не было больше грусти.

И тут, поверьте, я не лгу… совершилось чудо:

Вы помните тот грустный месяц – он улыбнулся.

Вы помните те реки, реки из слез – они весело зажурчали. Они, да, они запели.

Люди из теней вновь превратились в людей. Автобусы возбужденно загудели и радостно помчались по своим нужным маршрутам.

Земля, до сих пор бесцельно скитающаяся в пространстве Вселенной, вдруг обрела утерянный смысл, к ней снова вернулась красота. Календарь упрямо твердил, что сейчас зима, но я не видел зимы – Земля цвела, переливаясь всеми красками, она любовалась собой. Я видел это, верьте мне.

Игривая судьба, повторяя свои причуды, не любит все-таки точности, ей всегда скучно от ее занудства. И мама разрешила сыну взять рыжего пса домой. Теперь им вдвоем не надо печалиться с приближением зимних стуж. Два земных существа, вернее, два друга всегда сумеют сохранить тепло, какие бы стужи не посещали планету.

Я рад, я тоже рад, что так счастливо закончилась эта история. Кто знает, может, и наше с тобой, читатель, волнение за судьбу этих героев помогли Чуду осуществиться.

Единственно, что нельзя изменить, так это грусть в глазах отца мальчика. И нет надежды даже на чудо, ведь чудо не возвращается в прошлое, не селится в стандартных мирах, да и помогает оно далеко не всем.

Мне жаль его, но я оставляю его в том старом мире скучных, но нужных для его жизни стандартов, где даже красота Земли имеет второстепенный смысл. Он никогда не верил словам Надежды, и я не стану его переубеждать, в том мире, он прав, чудес не бывает.

1988 год

КОРОЛЬ НОЧИ

Сказка для взрослых

1.

На дворе стемнело, и я свою пятилетнюю дочку Инну укладывал спать. Инне совсем не хотелось спать в то время, когда мы, взрослые, только собираемся почитать книгу или включить телевизор. Инна хитрила и выдумывала разные поводы-доводы, чтобы оттянуть время.

– Мама, свари мне блинов! – говорила Инна.

Или:

– Ой, у меня мозоль на голове!

Мама смотрела голову Инны. – Об дверь, наверное, стукнулась, – улыбалась дочь.

– Инна, пора спать, – говорил уже не раз я.

Инна показывала на свой правый глаз:

– Вот сюда уже сон залез…

Тогда я уселся рядом с кроваткой дочери и стал разговаривать с Инной, стараясь придать голосу тон снотворного. Инна слушала. Но затем ее личико вновь покрылось милой улыбкой и она уже стала рассказывать для меня:

– Пошли дед с бабкой на охоту. Смотрят – бо-о-льшой гриб! «Стреляй, бабка! – командует дед, – а то гриб убежит». А бабка нагнулась и сказала ласково: «Гули – гули – гули!» Грибы сами к ней и прибежали.

– Инна! – пришла из комнаты взрослых мама, – тебе давно пора спать.

Мама говорила очень сердито; и Инне, конечно же, было жалко маму за то, что маме досталась вот такая непослушная дочь:

– Мама, – старалась оправдаться Инна, – у меня один глаз хочет спать, а другой кушать.

Нет же, Инне совсем и не хотелось кушать, и только мама снова ушла, Инна подмигнула мне – а я ей.

И тогда, чтобы не услышала в соседней комнате мама, Инна стала рассказывать мне последнюю-препоследнюю свою историю шепотом:

– Лопнул у автобуса баллон. Водитель пассажиров всех высадил и поехал в гараж. Ждут его пассажиры, ждут. Вот возвращается он и весь рассерженный. Не сменил, говорит. А пассажиры ждут. Думал тогда он, думал, а потом взял повалил автобус на бок да и надел запасное колесо!.. А обратно поднять автобус никак не может – он же тяжелый, автобус! Правда, пап?

– Правда, – смеюсь я. – Только я и сам уже побаиваюсь, что скоро и на меня мама рассердится.

– Ладно, – говорит Инна, – только пока я буду засыпать, ты нарисуй для меня, пожалуйста, что-нибудь.

– Нарисую, – соглашаюсь я. – Сейчас схожу за карандашами, а ты пока закроешь глаза.

Я вернулся, как и обещал, с карандашами и листом бумаги. Инна улыбалась и, похоже, совсем не собиралась сегодня спать.

– Ты же обещала, что закроешь глаза!

Инна прикрыла один глаз ладошкой:

– А вот!.. Ты рисуй, рисуй! Ты ведь тоже мне обещал.

– У твоего Валерки, – с искренней досадой заметил я, – в одном мешке сто килограммов моркови, а в другом на пятьдесят километров больше. Наверное, наша мама ему опять поставит в тетрадке двойку.

И я стал рисовать.

Я нарисовал деревья. На одном сидела ворона. Под другим – хитрая лиса.

– Черные деревья это некрасиво! – сказала Инна. – Я хочу, чтобы они были красненькими!

– Инна, – возразил я, – красненькими бывают только ягоды.

– Нет, – сказала Инна, – значит, ты не умеешь рисовать деревья! И ворона твоя какая-то злая! А лиса вовсе не хитрая!

Она была совершенно права. Мне стало стыдно, что я действительно поторопился и небрежно нарисовал.

– Ты, папа, не переживай, – сказала Инна, – ты лучше тогда расскажи мне сказку, чтобы и этот непослушный глаз испугался!

И мне пришлось перебирать по памяти сказки. – Про колобка? – Эта не страшная! – возразила Инна. – Про царевну-лягушку? – Эту я знаю, и тоже не страшная!

Я перебрал все сказки, которые когда-то читал и помнил, и пришел к заключению, что, наверное, по-настоящему страшных детских сказок просто не бывает. Инна ждала. Она держала закрытым свой правый глаз, а левый по-прежнему терпеливо смотрел на меня.

Художник из меня не вышел, страшную сказку, как выяснилось, я не знал, и тогда я решил выдумывать и рассказывать то, что придет мне на ум. За окном постукивал дождик, из-за туч в окно заглядывала луна. Я погасил настольную лампу и включил маленький мерцающий, словно свеча, ночник. Мой голос зазвучал причудливо и таинственно. На ум стали сами собой приходить слова. Казалось, что ночь моими устами наговаривала нам с дочерью свою историю:

… и повелел король дождю лить сильней! И дождь послушно стал делать дело свое. Он лил, не переставая: он лил и лил и лил. Он лил, не переставая, много лет, как повелел король…

2.

Все вокруг изменилось: деревья, нарисованные только что мной, сделались ядовито черными, лиса хитровато прищурилась, а ворона на дереве стала, мне показалось, злей. Инна притихла. И тут…

Словно рухнула книжная полка и смешались в кучу все мысли и слова ушедших, идущих и еще не появившихся на свет людей. Пространства пересекались во времени, миры, до сих пор соседствующие мирно друг с другом, вдруг стали тесниться, наползать друг на друга, как айсберги, подминая слабые, ломая хрупкие, реальности сплелись с абстракциями в живой клубок: где начало одних понятий, где других – не разобрать.

Все, что прежде подчинялось движению, остановилось и замерло. Все, что до сих пор представлялось статичным, неодухотворенным, стало обнаруживать в себе силу и голос и даже власть.

– Он же тяжелый! – отчетливо послышался вздох. Водитель автобуса, негодуя, бросил свое занятие – поднимать автобус. Но пассажиры стояли хмуро, словно они давно потеряли надежду и перестали ждать. – Да, тяжелый, – согласились пассажиры, не вкладывая в слова ни доли смысла.

Дед с бабкой, окруженные грибами, оглядывались рассеянно вокруг, точно заблудившиеся среди грибов. День ушедший держал порядок. Мерцающий в ночи ночник сменил день.

Я посмотрел на часы и не обнаружил на них циферблата. «Ах, да зачем он нужен!» – успокоил я себя. Стрелки часов подпрыгивали, спотыкаясь на каждой секунде иного времени. И это мне тоже показалось естественным: главное, чтобы часы не остановились совсем.

По стеклу постучали. Я встал со стула и подошел к окну: «Дождик, дождик, – грустно подумал я, – как жаль… Мама в соседней комнате наверняка поставила Валерке оценку «пять»… Сто пятьдесят километров моркови в одном мешке! Что ж, правильно…»

Я повернулся спиной к луне. В комнате по-прежнему мерцал ночник. В кроватке лежала моя пятилетняя Инна. А рядом с нею… кто-то сидел. Я хорошо видел, как меняется личико Инны: то удивление, то замирание, то сосредоточенное внимание; а я – нет, то сидел не я – а тот, отчего-то на меня похожий, сидел рядом с Инной и убаюкивающим напевом ей что-то рассказывал. Я стал прислушиваться, оставаясь наблюдателем у окна.

И повелел король дождю лить сильней! И дождь послушно стал делать дело свое. Он лил, не переставая, много лет, как повелел король…

И дождь смывал всепроницающими потоками с деревьев их первозданную суть. С предметов он смывал их истинный, найденный когда-то людьми, смысл.

Я никогда не слышал эту историю. Да и не удивительно, ведь он сам – тот рассказчик – как казалось со стороны, не ведал ни ее начала, ни ее конца. Он плелся за только что выдуманными им событиями и персонажами – это они вели его запутанными лабиринтами ночной бескрайности.

3.

А кто ответит, зачем людям глаза! Глаза? Был когда-то ответ…

А кто ответит, зачем людям язык, если смыт дождями с предметов их смысл!

И ослепли глаза. И, ослепнув, люди стали немы. Ни к чему стало называть вещи именами собственными, к сути ведущими.

Так почернели стволы. И ушел смысл. Он стал с той поры никому не нужным. Его отстранили от дел. И смысл покинул страну. Страну, где право голоса имела Ночь.

Редкие случайные путешественники порой еще заглядывали в те ночные края, но и они уже не решались спрашивать и не надеялись на поиски смысла. О нем там никто давно не слышал. Так уж там устроено все…

А что если хоть на миг прекратится дождь? – за пеленою дождя молчаливо вопрошали звезды.

Ах, если бы!.. Но только огонь памяти в потухших сердцах еще не угас. Его не смог смыть властипослушный холодный дождь. Сама немота, словно заботливая рука, спасала от дождя огонь памяти. Ведь где-то там – там, за завесой дождя – помнится, горели звезды!.. Ах, если бы!.. Но мир это только дождь!..

– Повелеваю дождю лить! лить! лить! – прокричал в ярости властелин.

– А что если хоть на миг прекратится дождь, и люди успеют открыть глаза? – переговаривались звезды между собой.

– Опять эти звезды! – прогремело громом в ночи.

Так с той поры в царстве нескончаемой слепоты опальными стали звезды, и в первую очередь сильные.

Все сумел подчинить властелин ночи, но только ни звезды – так далеки оказались они от его королевской прихоти.

– Лить!!! – в безумии метался властелин, промокший от своего же дождя.

И дождь оглох. Нет, не от королевских кнутов-приказов – он оглох от избытка старания, от шумной угоды – от предрасположенности к повиновению

Слепые люди… Глухой дождь. И перепуганный король…

И обратился король к самой Ночи:

Отчего, когда на небе еще светили звезды, не было страха? А когда не было страха, не было и тревожного беспокойства, что кто-то от него, короля, скрывает тайну?

Но не услышал король из-за шума дождя ответ.

4.

– Мой верный и преданный друг Страх, – послышался голос, который заставил вздрогнуть. – Ответь, отчего так упорно молчат мои верноподданные? Отчего они стали глухи к словам моим? Быть может, они знают тайну, мне неведомую?

Голос был явным – я замер от неожиданности, что в комнате еще появился кто-то.

– Нет тайн, которых не знал бы Король, – второй голос был чуть с простуженной хрипотцой и доносился из-за платяного шкафа. Захотелось скорее включить общий свет, но чувство любопытства остановило меня от поступка.

– Так верно! – согласился первый голос. – Народ всегда глупее своих королей. Тогда откуда ко мне пришла мысль, что люди скрывают тайну?

– Сомнение – удел королей! – льстиво и поспешно ответило из-за шкафа. – По крайней мере, так должно быть.

Неслышная тень подошла к окну и устроилась рядом со мной, устремив свой безликий силуэт через стекло в ночь:

– Быть может, звездный свет опять привел в мое царство крамолу!

– Ты как и прежде мудр! – отозвался льстец. – Не пора ли навсегда закрыть предательские дыры в крыше твоего дворца!

– Постойте! Постойте! – сорвалось у меня.

– Кто это?! – испуганно отпрянула тень Короля.

Тень второго просочилась из-за шкафа, скользнула через кроватку Инны, и робко приблизилась прямо ко мне. Я ощутил, как ее ледяные щупальцы потрогали боязливо мой нос. Холод электрической молнией пробежал от кончика моего носа до пят. Я потерял дар речи, морщась от боли цепенеющих мышц.

– Это физическое тело, не принадлежащее нашему пространству, – протарахтел хрипатый, – не обращай на него внимания. Он по сути как стол, как стул, как этот ночник – глупый, пустой и подчиненный тебе, Король. Прикажи ему навсегда замолчать.

– Какой, и правда, глупый, грубый, неодухотворенный предмет! – наигранно хихикнула тень Короля. – С каким, должно быть, нелепейшим пространством мы соседствуем! Вот и управляй такими!

И Король бесцеремонно постучал холодным указательным пальцем по кончику моего носа, словно имея дело с гипсовым антиком:

– Молчи, молчи, чурбачок!

Фантастичность происходящего была настолько невероятной, что я, по-видимому, онемел от нее еще до того, как мне это было предложено. Кажется, я действительно выглядел в те минуты бревном, которое привалили к подоконнику. Я был абсолютно отстранен от участия, мне отводилась последняя роль – быть наблюдателем без права голоса: я был нем, я был лишен воли, мне дозволялось только видеть и слушать.

5.

– Папа! Папа! – утром были первыми слова Инны, – а знаешь, чего больше всего на свете боялся Король? Он боялся, что иссякнет дождь!

– Верно. Ведь, если бы хоть на миг прекратился дождь, и люди успели открыть глаза, они увидели бы перепуганного Короля, – взял на руки я дочь. – И на их устах появился бы смех. Смех, который прогоняет страх. А ведь без страха и всесильных ночных королей не бывает.

– Ненавижу! – ворвался в распахнутое окно ночной отголосок.

– Пап – смотри! А дождь превратился в обыкновенную лужу! – рассмеялась Инна ночному отголоску в ответ. И тут же она стала не по-детски серьезной:

– Папа, а люди совсем-совсем не смеялись?

– Смеялись, наверное. Но про себя. Каждый, и про себя.

– Смешные люди… А скажи, мои сказки лучше!

– Лучше, – согласился я. – Ведь их сочиняет день.

6.

– Ненавижу!!! – бесновался в уходящих раскатах ночной властелин.

Он действительно ненавидел День. День, что всегда приходит на смену Ночи. День, что возвращает людям утерянный смысл. Смысл, который возвращает вещам имена. А людям – глаза.

7.

Я до сих пор – уже по прошествию тех событий – не знаю в точности, была ли воля Короля причиной моей «неодухотворенности», или что-то иное сделало меня таким, что-то, что находилось во мне самом в какой-то скрытой предательской привычке к подчинению. Я не задумывался об этом никогда ранее. Я научился задумываться только спустя, когда чувство вины за молчаливое соучастие прилипло омерзительной пиявкой к моего сердцу.

1992 год

СКАЗКА БЕЗ МОРАЛИ

Как-то однажды к розе подполз жук-скарабей. Прячась от летнего зноя, жук остановился под стеблем розы.

– Хи, хи! – услышал жук.

– Кто здесь?

– Хи, хи! – повторил тонюсенький голос.

– Да кто здесь!? – рассерженно зашипел жук. – Прекратите играть в глупые прятки!

Жук слыл в округе действительно серьезным жуком, и он действительно не любил подобных шуток.

– Это я, Роза…

Жук удивленно повел усами и посмотрел на стебель, под которым он так славно устроился:

– Да, но ведь ты же цветок? А цветы, как известно, молчуны…

– Да, молчуны, – согласился цветок. – У нас, у цветов, слишком много забот, у нас просто нет времени разговаривать. Но сегодня такой чудесный день, и у меня такое прекрасное настроение, что я не могу, чтобы не говорить! И потом мне ужасно надоело быть одной – мне так хочется с кем-нибудь поговорить! Когда розам хорошо, они всегда говорят. Поговори со мной, жук! Ну, пожалуйста!

– Время! Время! Времени нет! Торопиться надо! Извини – дела! – неодобрительно пробурчал жук.

– Ну, жук! Ну, жучок! – не унималась роза. – А посмотри, нет ты только взгляни, какая я красивая!

Жук лениво покосился на стебель:

– Зелень ты. И что красивого в тебе? Для меня навозный шарик куда красивее, чем ты. Навозный шарик – вот красота! – мечтательно заключил скарабей.

– Вот так всегда. Пришел, испортил настроение. Теперь мне уже совсем-совсем плохо… Уходи! – сказала роза. – Я закрываю свой цветок. Мне уже не хочется смотреть на солнце. Уходи…

И жук ушел.

А закрытая роза стояла и думала: «Видно, прав жук, ведь он так много ползает. А я, глупое растение!.. Глупое и никому не нужное. Никому!»

И от этих мыслей ей стало совсем-совсем плохо. Из закрытого цветка упала на землю слеза.

Прошел день. За ним еще один. Как-то на лепесток нашей знакомой села бабочка. Ей сегодня было весело и хорошо, и хотелось очень с кем-нибудь поболтать.

Но она была так зачарована собственной воздушной легкостью, что только и могла говорить о себе. Бабочка так тараторила о себе, что роза с трудом остановила ее. О чем думала, о том и заговорила роза:

– Мне сказал один авторитетный жук, что красоту имеет лишь… навозный шарик. Я никогда не видела его, мне очень бы хотелось взглянуть на это совершенство. Он, видимо, хорош удивительно!

Воображение уносило розу все дальше и дальше:

– Я представляю Его как звезду, от которой исходит множество трепещущих лучей. Он немного чем-то похож… Как вы думаете, – обратилась она к бабочке, – я могла бы стать похожим на него?

Бабочка никогда не интересовалась навозными шариками. Она любовалась только своими легкими крылышками. Они были совершенны! Нет, они были удивительно совершенны! Бабочка посмотрела на толстые лепестки цветка… Но она была деликатной бабочкой.

– Несомненно, – ответила она. – Но это гораздо было бы проще устроить, если б кто-нибудь вам помог.

С того дня роза только и мечтала о своем будущем:

– Ничто мне теперь не мило. Разве само солнце сравнимо с этим совершенством!

Она рыдала от обиды, что уходили дни, а она оставалась прежней.

И все же каждый день розы отныне был наполнен смыслом. Она хотела! она просто должна! – повторяла роза себе – стать как это Великолепие! «Я не пожалею ничего, чтобы хоть на миг стать Им! Ах, хоть кто-нибудь бы помог!»

Скоро и соседи по поляне, на которой росла роза, знали о ее желании.

– Надо лишь очень сильно захотеть и тогда непременно случится, – повторяла роза.

И от этого большого желания роза открылась вся. И не было на поляне краше и ярче цветка, чем роза.

Корова, равнодушно проходившая мимо, услышала голос розы.

– Да, да, – промычала со знанием дела корова, – дело это нужное, нужное. И ты молодец. Спрячь-ка свои колючки, я, пожалуй, тебе помогу.

И помогла…

СРЕДИ ЦВЕТОВ

Впечатление

«Мы из детства» – под таким названием выставка детского творчества очаровала посетителей в галерее «Вернисаж ИН-ЭКС». В экспозиции были представлены работы волгоградской образцовой изостудии под руководством члена Международной федерации художников Александра Покатило.

– Глянь в окно, там январский снег!

– Это неважно. – Солнечный Лев на ковре-лужайке любовался бабочкой.

– Глупый, глупый, ты глянь в окно, там январский снег водянист, там туман!

– Это неважно. – Желтый Кот в голубом пруду ловил золотистых рыб.

– Звук в тумане теряет форму, он становится похожим на мокрый снег – нет легкости в нем!

– Это неважно. – Лис радужного окраса пил прохладу из родника.

– Туманы предназначены, чтобы растворять горизонт. Но какова цель такого предназначения, никто из людей еще не знает!

– Это неважно. – Бабочка любовалась сама собою и очаровала Льва.

– Но туманы пожирают эхо и разлучают людей. Туманы – пожиратели и разлучатели!

– Это совсем неважно, – заключили Цветы.

– А что же важно? – удивился Посетитель.

– Важно, что Солнце это много-много зайчиков, – ответил Лев.

– Важно, что все-все-все бабочки появились от зайчиков, -подтвердила Бабочка

– Важно, что в пруду живут золотистые рыбы, – добавил Кот.

– Важно, что в прохладе родника живет Радуга, – улыбнулся Лис.

– Важно, что Солнце игриво, оно хочет играть! играть! – рассмеялись Блики в голубом пруду.

– Важно, что цветы напоминают детей, – прошелестели дружно Цветы, – и важно, что дети не рисуют туманов! Неужели так не будет никогда у взрослых? А ведь как это просто… Впрочем, если вы так привыкли доверять стеклу, смотрите в окно.

– Да, но о коварных свойствах туманов сказано еще слишком немного, – молвил обеспокоенный Посетитель. Впрочем, у него на этом иссякли слова.

Январь 1994 года

КОГДА ТЫ СТАНЕШЬ РЕБЕНКОМ, ТЫ БУДЕШЬ ПИСАТЬ

В выставочном зале Центра культуры и искусства состоялась выставка «Папа, мама и я» семейств художников Г. Чумичевых и А. Покатило. Языком ярких красок спорили взрослые и их воспитанники. И дети даже чаще оставались правы.

На прекрасной выставке стало грустно. На прекрасной выставке встретил плачущего:

Одни рисуют небо – и становятся птицами. Другие рисуют сначала птиц, потом небо, а став взрослыми – плетут сети. Если птица – то в клетке. Если небо – то под тяжелым стеклом. Если радуга – то мое! на гвозде. Взрослые все время боятся, что небо без рамы изменит им. И, заключив радугу в раму и под стекло, сами изменяют, не замечая, небу. Прирученные линии. Прирученный смех. Взрослые рисуют темами. Взрослые знают правила. Так становятся необратимо взрослыми. Но кто пишет картины кистями и красками, тот не пишет вовсе картины.

Туда, где рождается новый мир! Придите посетителями, придите ценителями, просто придите в зал любителем красоты! И убедитесь. Чтобы создавать Светлое, линии на холсте должны петь! Краски должны смеяться! Солнечное пишется так:

Возьмите чистыми руками кусочек небесной сини, пучок лучей солнышка, запах зеленой травы и трели птиц и синие цветы и эхо высоких заснеженных гор. Смешайте с ними красные цветы и синие цветы и веселый луг. И если еще подкрасить дуплистость ворчливого леса пудрой выжатых беззубых туч. И если все это как следует перемешать! Теперь поставьте ваш букет в вазу, прозрачную и живую, как икринки рыб. Абра-кадабра! – взмахните волшебными словами Добра. Отойдите на шаг, на два – и любуйтесь! Любуйтесь! Любуйтесь! Смотрите: от ваших взорных ласк букет раскрывает бутоны! Слышите музыку: заиграли виолончели и скрипки! Что бывает чище наивности! Если на свете есть райский лес и райские птицы – так вот они! Солнечное пишется именно так. Как на прекрасной выставке.