По расчету. Цена мира – наследник

Лиза Бетт

По расчету. Цена мира – наследник

Глава 1

Кончики моих пальцев лежат на идеально холодной поверхности стола цвета венге. Не барабанят. Не двигаются. Просто лежат, транслируя спокойную, абсолютную уверенность. Это мой стол. Мой этаж. Мой город, если на то пошло.

– Тридцать семь процентов, господин Арчер, – голос мой звучит ровно, как линия горизонта за панорамным окном моего кабинета. Сорок восьмой этаж «Вектора». Отсюда люди – муравьи, а их проблемы – невидимая пыль. – Не тридцать пять. Не тридцать шесть. Ваша технология фильтрации хороша, но она не уникальна. Уникально мое терпение, которое заканчивается.

На другом конце стола бледнеет Арчер. Его компания – последний пазл в схеме, которую я выстраиваю уже год. Небольшая, юркая, с гениальным, но наивным инженером во главе. Он попытался торговаться. Ошибка.

– Но мы же договаривались на… – начинает он, и я вижу, как дрожит его кадык.

Я медленно откидываюсь в кресле, прерывая его. Движение плавное, хищное.

– Мы договаривались о том, что «Вектор» – это будущее. Ваше будущее. Вы можете войти в это будущее на моих условиях, с полным финансированием и моей защитой. Или можете попытаться продать эту, – я делаю легкий жест рукой, будто отмахиваясь от назойливой мушки, – свою технологию кому-то еще. Но учтите, с завтрашнего дня пять наших лабораторий начнут работу в том же направлении. Это гонка, мистер Арчер. И у вас нет ни топлива, ни карты.

В кабинете повисает тишина, нарушаемая лишь тихим гулом системы кондиционирования. Я не свожу с него глаз. Давление – это не крик. Это тишина после произнесенной правды. Это понимание, что все козыри уже на столе, причем на моей половине.

Мой телефон вибрирует единожды, сигнализируя о входящем сообщении от секретаря. «Похороны Антонио Аурелия в 14:00». Я не меняюсь в лице.

Арчер опускает взгляд на бумаги перед ним. Его плечи ссутуливаются – унизительная, но знакомая поза капитуляции.

– Хорошо, – выдыхает он. – Тридцать семь.

Я киваю, не улыбаясь. Победа не должна приносить удовольствие. Это просто констатация факта, как смена времени суток.

– Разумный выбор. Мои юристы подготовят документы к вечеру.

Когда он, постаревший на десять лет за двадцать минут, покидает кабинет, я поворачиваю кресло к окну. Облака плывут ниже, касаясь шпилей других небоскребов. «Аурелия».

Старая, добрая, прогнившая насквозь сентиментальностью «Аурелия». Сегодня хоронят ее душу. Антонио был джентльменом старой закалки, верил в честное слово и рукопожатие. Его слабость. Его фатальная ошибка.

Теперь там осталась она. Кассандра. Девочка в песочнице, которая решила поиграть в корпоративные войны. По данным моих отчетов, акции «Аурелии» падают предсказуемо, словно под тяжестью самого ее горя. Рынок не верит в наследниц. Рынок верит в акул.

Я проверяю время. Похороны. Нужно появиться. Проявить уважение к ушедшей эпохе. И посмотреть в глаза той, кто олицетворяет ее жалкое продолжение. Возможно, она уже готова говорить. Готова сдаться.

Я встаю, поправляю манжет рубашки. В отражении в стекле – человек без слабостей. Логан Вектор. И это отражение меня сейчас вполне устраивает.

Глава 2

Тишина в этом кабинете стала иной. Раньше она была деловой, насыщенной гулом скрытой энергии, которую папа умел направлять в нужное русло одним лишь взглядом. Теперь тишина звенит. Звенит пустотой. Звенит в висках, сжимая их обручем.

– Кассандра, мы должны думать о стабильности. Инвесторы нервничают, – голос Джеральда, председателя совета и «старого друга семьи», звучит медово-заботливо, но я давно научилась слышать стальной лязг за этой медовой вуалью.

Я стою не за отцовским, а за своим столом. Так я мысленно повторяю себе каждое утро. Массивный дуб, прошедший через три поколения. На нем лежат не отчеты о прибыли, а некрологи и соболезнования. И график падения акций, красная линия которого ползет вниз, как струйка крови.

– Я думаю о стабильности, Джеральд, – мой голос звучит четче, чем я чувствую. Я чувствую дрожь в коленях, спрятанную за столом. Чувствую ком в горле, который глотаю снова и снова. – Но стабильность не придет, если мы начнем с панической распродажи активов. Отец вкладывался в эти исследовательские проекты на перспективу. Они – будущее «Аурелии».

– Будущее, которое мы можем не увидеть, если не переживем настоящее, – вступает другой голос, сухой, как скрип пергамента. Мистер Рид, главный бухгалтер. Его цифры всегда безупречны. И беспощадны. – Денежный поток иссякает. Доверие рынка подорвано. Без… без фигуры Антонио…

«Без него вы никто» – висит в воздухе, смешиваясь с запахом старого дерева и страха.

Я кладу ладони на прохладную поверхность стола. Отец говорил, что этот стол хранит мудрость предков. Сейчас мне нужна не мудрость, а его стальная хватка. Его непоколебимая вера.

– Рынку нужно показать силу, – говорю я, заставляя себя выпрямить спину. – Не распродажу. Мы объявим о запуске нового экологического пакета «Легаси». Тот, над которым работал отец. Мы выведем его в его память.

В кабинете повисает недоверчивая тишина. Джеральд обменивается взглядом с Ридом. Этот взгляд говорит: «Она сошла с ума от горя. Нужно взять бразды правления».

– Кассандра, дорогая, – начинает Джеральд тем тоном, которым говорят с капризным ребенком. – Это огромные затраты. Риск…

– Это наш шанс, – перебиваю я резко. Вижу, как он моргает. Хорошо. Пусть моргает. – Я не прошу вашего одобрения, Джеральд. Я информирую вас о решении. Как генеральный директор «Аурелии».

Последние слова я произношу, глядя каждому в глаза. В Джеральда, в Рида, в других трех пайщиков, молча наблюдающих за схваткой. В моих глазах, надеюсь, горит не отчаяние, а холодная решимость. Та самая, что клокочет у меня внутри, смешанная с всепоглощающим горем. Я должна быть скалой. Хоть внутри – песок, уносимый приливом страха.

После того как они, ворча и качая головами, выходят, я остаюсь одна. Руки сами тянутся к серебряной рамке на столе. На фото папа смеется, обнимая меня за плечи на яхте. Ему было всего пятьдесят. Он казался непобедимым.

«Я не подведу тебя, – шепчу я холодному стеклу. – Я не отдам твое дело. Никому».

Особенно ему. Логану Вектору. Акуле, который уже учуял кровь в воде. Я знаю, он придет. На похороны. Чтобы посмотреть в глаза своей будущей добыче.

Пусть приходит. Он увидит не добычу. Он увидит новую главу «Аурелии». Пусть даже эта глава пишется дрожащей от ярости и горя рукой.

Глава 3

Дождь. Он не льет, не хлещет. Он сеет. Мелкая, назойливая морось, которая не очищает, а лишь пропитывает все сыростью до костей. Как будто и небо плачет по нему скупыми, уставшими слезами.

Я стою под черным зонтом, и он кажется мне хрупким куполом, отделяющим меня от мира. Вокруг – море черных зонтов, черных плащей, черных лиц. Шепот соболезнований сливается с шелестом мокрой листвы под ногами. Я не слышу слов. Вижу только губы, что движутся. «Мужества», «скорби», «великая потеря». Пустые ракушки, выброшенные на берег моего горя.

Я держу спину прямо. Шея затекла, но я не могу расслабиться. Каждый мускул скован не просто усилием воли, а страхом. Страхом, что, если я хоть на миг дрогну, это ледяное спокойствие, этот панцирь, треснет – и из меня хлынет что-то чудовищное и неостановимое. Или просто я упаду на колени в эту мокрую землю и не смогу подняться.

Гроб опускают. Конечный, необратимый звук земли, падающей на полированное дерево, отдается в моей грудной клетке глухим ударом. Это конец. Теперь он – часть этого сырого холма, тишины, забвения. А я – часть чего?

Пустота внутри не утихает. Она растет. Заполняет пространство, где раньше была его уверенность, его совет, его смех. Теперь там – черная дыра, и в нее засасываются мысли об отчетах, падающих акциях, встревоженных взглядах совета директоров. Я боюсь этой пустоты больше, чем чего-либо. Боюсь, что она поглотит меня целиком, и от Кассандры Аурелии останется лишь изящная, пустая оболочка.

И в этот момент, когда мое внимание ослабевает под напором внутреннего ужаса, я чувствую его. Не вижу сразу, а именно чувствую. Как изменение атмосферного давления. Взгляд, тяжелый и прицельный, как пуля.

Я медленно поднимаю голову, отрываю взгляд от свежей земли. И встречаю его глаза через толпу. Логан Вектор.

Он стоит в стороне, один, без зонта. Дождь серебрится на безупречном черном пальто, на темных волосах, но не портит его. Не может испортить. Он выглядит как монумент, воздвигнутый здесь самой сутью этого жестокого мира – холодным, точным, неуязвимым. Он не выражает скорби. Он просто присутствует. Констатирует факт. Словно не отец мой в этой могиле, а последний барьер, павший перед ним.

Наши взгляды сцепляются. Во мне все сжимается в ледяной ком. Страх отступает, смытый внезапной, ослепительной волной ненависти. Она живая. Она жгучая. Она наполняет пустоту, и я почти благодарна ему за это. Он дает мне то, за что можно ухватиться.

Он смотрит на меня не как на скорбящую дочь. Он смотрит как на актив. На проблему. На добычу, до которой осталось лишь протянуть руку. Его взгляд скользит по мне, оценивающе, без тени сочувствия. И я понимаю: он ждет. Ждет, когда все разойдутся. Когда я останусь одна со своим горем и страхом. Тогда он подойдет.

Мое сердце колотится теперь не от отчаяния, а от ярости. Я выпрямляюсь еще больше, поднимаю подбородок. Позволяю ему видеть не разбитую девчонку, а наследницу. Соперницу. Пусть видит. Пусть попробует.

Он чуть заметно кивает, как будто прочитал мои мысли и нашел их… ожидаемыми. Затем его взгляд отрывается от меня, он обводит глазами собравшихся, делает полшага назад, растворяясь в толпе черных фигур, будто и не было его.

Но он был. И его появление было четким, как подпись под смертным приговором моему старому миру. Отец в земле. Акула у поверхности.

Пустота внутри снова шевелится, но теперь в ней помимо страха поселилось что-то еще. Ледяная, четкая решимость. Он ждет своего часа? Хорошо. Я тоже буду ждать. И когда он заговорит, я готова буду ответить.

Глава 4

Я нахожу ее в пустом, высоком зале с колоннами, примыкающем к часовне. Она стоит у огромного окна, смотрит в серый, замытый дождем сад. Поза все еще прямая, но в одиночестве видна тонкая дрожь в плечах, которую она так яростно скрывала на людях. Она похожа на изящное, треснувшее стекло, готовое рассыпаться от одного неверного прикосновения.

Идеально.

Мои шаги по каменному полу звучат отчетливо, объявляя о моем приближении. Она вздрагивает, почти не слышно, но не оборачивается. Узнала по звуку. Хорошо.

– Мои соболезнования, – говорю я, останавливаясь в двух шагах. Голос звучит ровно, как всегда. Это деловая формулировка. Констатация факта, не более. – Антонио был… значимой фигурой.

Она медленно поворачивается. Лицо бледное, глаза – два озера темного льда. В них нет слез. Только глубокая, бездонная усталость и что-то еще. Что-то острое.

– Ваше присутствие здесь – оскорбление, Вектор, – ее голос тихий, но не дрожит. Он режет. – Не притворяйтесь.

Меня это не задевает. Напротив. Прямота облегчает дело. Я делаю легкий жест, принимая удар.

– Практичность – не притворство. Смерть создает вакуум. На рынке их не терпят. Акции «Аурелии» падают. Управленческий кризис. Доверие на нуле.

Я произношу это безжалостно, намеренно, наблюдая, как с каждым словом лед в ее глазах раскалывается, обнажая пылающую внутренность.

– Через три месяца ты не узнаешь свою компанию. Через полгода она перестанет существовать.

– Такова ваша экспертиза? – она бросает слова с презрительной усмешкой. – Пришел на похороны, чтобы прочитать мне отчет аналитика?

– Я пришел предложить выход. – Я свожу разговор к сути, как всегда. – Продай «Аурелию» мне. Сейчас. Пока у нее еще есть имя, которое я могу выгодно использовать. Ты получишь хорошие деньги. Сможешь уехать, забыть обо всем этом, жить безбедно.

Я ожидаю слез. Ожидаю сломленности. Ожидаю, что она начнет кричать или, наоборот, сожмется от осознания неизбежного. Это естественные реакции.

Я не ожидаю того, что происходит.

Она делает шаг ко мне. Не назад, отступая, а вперед, сокращая дистанцию. Ее глаза расширяются, и в них закипает такая чистая, неразбавленная ненависть, что это на миг кажется физическим ударом.

– Продать? Тебе? – ее голос срывается на низкое, хриплое шипение. – Ты смеешь произносить это вслух? Ты, который довел его до этого? Ты забрал у него последнего партнера, Сингха, сманил его своими грязными обещаниями! Его сердце не выдержало этого предательства! Ты знал это. Ты рассчитывал на это!

Это не логичное обвинение. Это вопль раненого зверя. Но он полон такой убежденной ярости, что на секунду я теряю нить. Она искренне верит, что я – убийца.

– Твой отец был болен, – говорю я холодно, отстраняя эмоции. – Деловые решения…

– Не говори мне о его болезнях! – она почти кричит, и эхо разносится под сводами. – Ты пришел поживиться на его могиле. Ты думаешь, я сломаюсь? Думаешь, я отдам тебе все, что он строил, на что положил жизнь?

Она снова делает шаг вперед. Теперь мы почти касаемся друг друга. От нее исходит жар, дрожь сдержанной ярости.

– Слушай внимательно, Логан Вектор. Я никогда не продам тебе ни акра, ни патента, ни даже имени на дверях уборной «Аурелии». Никогда. Я уничтожу тебя. Я разорю «Вектор». Я найду способ, я перерою каждый твой грязный контракт, каждую сделку, и я свалю тебя. Пусть это будет последним, что я сделаю в жизни. Теперь катись отсюда к черту.

Она закончила. Дышит часто, грудь вздымается под черным платьем. Она не отводит взгляда. В ее глазах – не истерика, не отчаяние. Там сталь. Настоящая, закаленная в этом гневе.

И что-то внутри меня… смещается. Легкий, почти незаметный сбой. Я видел сопротивление. Видел страх, гнев. Но эта… эта бескомпромиссная, самоубийственная сила духа. Она не вписывается в расчеты. Она иррациональна. И потому опасна.

Я смотрю на нее. На эту разъяренную, прекрасную, абсолютно несгибаемую девушку, которая клянется меня уничтожить. И вместо раздражения, вместо холодной злости, я чувствую… интерес. Острый, непрошеный, раздражающий интерес.

Я медленно киваю, больше себе, чем ей.

– Хорошо, – говорю я тихо. – Я тебя услышал.

Я разворачиваюсь и ухожу. Мои шаги снова гулко отдаются в пустом зале. Но теперь в голове звучит не план дальнейшего давления, а отголосок ее голоса: «Я уничтожу тебя».

И самое нелепое, самое непрофессиональное? Я ей почти верю. И это чертовски интересно.

Глава 5

Лифт несет меня на сорок восьмой этаж в полной тишине. Моя тишина. Здесь нет шепота дождя, нет запаха влажной земли и тления. Только стерильный, фильтрованный воздух и беззвучный гул цивилизации под ногами. Я вбрасываю ключ-карту в слот, стеклянные двери распахиваются без скрипа, и я вхожу в свой мир. Мир линий, углов и контроля.

Я снимаю мокрое пальто, бросаю его на кожаное кресло – единственное небрежное движение за весь день. Сажусь за стол. Экран компьютера оживает, показывая биржевые сводки. Красная стрелка «Аурелии» ползет вниз, предсказуемо и неумолимо. Все идет по плану.

Ее выбор запротоколирован.

Я открываю файл с детальным анализом активов «Аурелии». Технологический отдел, патенты, портфель заказов. Все расписано по пунктам, оценено, взвешено. Логичная последовательность шагов: усилить давление на цепочку поставок, переманить ключевых инженеров с повышением ЗП на 30%, запустить слухи о несостоятельности среди мелких акционеров. Через три недели она будет на коленях. Через два месяца – подпишет любые бумаги.

Я концентрируюсь на цифрах. Они успокаивают. В них есть ясность.

Но на краю сознания, как назойливая рекламная строка, мелькает другое. Не цифра. Взгляд. Горящий, темный, полный такой чистой ненависти, что она казалась почти физической субстанцией. Я видел ярость у мужчин – слепую, бульдожью. Это было иное. Сфокусированное. Острое, как алмазная грань.

Я отвожу глаза от экрана к панорамному окну. Город в дымке. Где-то там, в своем классическом, умирающем кабинете, она сейчас сидит. Стиснув зубы. Отказываясь понимать очевидное.

«Ты довел его до этого!»

Абсурдное обвинение. Эмоциональный шум. Антонио Аурелия был сентиментальным стариком с больным сердцем в мире, где выживает самый безжалостный. Его смерть – статистика, а не трагедия. Я не виноват, что он предпочел умереть джентльменом, а не сражаться как зверь.

Но ее голос, когда она это выкрикивала… В нем не было сомнений. Только убежденность. Вера. Та самая слабость, которая и погубила ее отца.

Я встаю, подхожу к окну. Кончики пальцев касаются холодного стекла. Почему это меня задело? Меня не задевают истерики. Меня не задевают угрозы. Я их нейтрализую.

Но память услужливо подкидывает другой образ: ее прямая спина у окна в пустом зале. Дрожь в плечах, которую она пыталась скрыть. И эта дрожь, эта уязвимость, казались… контрабандой. Запрещенным грузом, который она пронесла под маской ледяной ярости. Сила духа, помноженная на отчаянную, глупую уязвимость.

Этот диссонанс раздражает. Как заноза. Ты знаешь, что она там есть, маленькая, почти неощутимая, но постоянно напоминает о себе резким уколом, когда ты меньше всего этого ожидаешь.

Я возвращаюсь к столу. Нажимаю на встроенный коммуникатор. Голос моего помощника звучит мгновенно, безэмоционально, как и должно быть.

– Слушаю.

Я делаю паузу. На мгновение в голове снова всплывает ее лицо, искаженное гневом. «Я уничтожу тебя».

– План «А» по «Аурелии», – говорю я, и мой голос звучит ровно, с привычной холодной четкостью. – Запускать в ускоренном режиме. Все пункты. Я хочу видеть давление по всем фронтам к концу недели. И найдите того аналитика, который вел дела Сингха. Мне нужна полная хронология их ухода. Каждый контакт, каждое письмо.

– Сделаю.

Связь прерывается.

Я откидываюсь в кресле. Все правильно. Давление – единственный язык, который понимают те, кто говорит на языке эмоций. Оно приведет все к общему знаменателю. К цифре. К подписи на бумаге.

Я закрываю глаза, пытаясь выстроить в голове четкий алгоритм следующих действий. Но вместо поток-схемы вижу: синие глаза, бросающие вызов. И чувствую не раздражение, а… азарт. Опасный, непрофессиональный азарт охотника, который наткнулся не на кролика, а на раненую волчицу.

Я открываю глаза, резко выдыхаю. Это слабость. А слабости нужно давить. Быстрее и жестче, чем у конкурентов.

Завтра начнется настоящее наступление. И пусть она попробует устоять. Мне почти интересно увидеть, как этот огонь в ее глазах начнет гаснуть под холодным душем реальности.

Почти.

Глава 6

Свет от настольной лампы падает на лист бумаги, будто на место преступления. Я сижу в кресле отца. Не на краешке, как раньше, а в самой его глубине. Оно все еще хранит отпечаток его тела, но тепло уже давно ушло. Теперь это просто кусок кожи и дерева, слишком большой для меня.

Передо мной – отчет о движении денежных средств. Цифры пляшут перед глазами, сливаясь в единую красную реку убытков. Она течет по графам «операционные расходы», «обслуживание долга», «потерянные контракты». Красная, жидкая, как та морось на похоронах. Она заливает все.

Скрежет зубов отдается в висках. Я стискиваю челюсти так сильно, что начинает болеть голова. Но боль – это хорошо. Это ясно. Это отвлекает от другого чувства – от того, как пол подо мной превращается в зыбучий песок.

Сегодня ушел «Кристалл-Хим». Отец дружил с его основателем двадцать лет. «Девочка, – сказал мне по телефону голос, старый и усталый. – Ничего личного. У нас акционеры. А у «Вектора»… условия. И предоплата. Ты пойми». Я поняла. Я поняла все, не дослушав. Еще один краеугольный камень выдернули из фундамента. Стена дала трещину, и сквозь нее уже свистит ледяной ветер.

Я кладу ладонь на стол, стараясь почувствовать под пальцами твердость дерева. Но ощущаю только холодную полировку. Этот кабинет больше не крепость. Он каюта на тонущем корабле. Тикают счеты, гудит тихо компьютер, а за толстыми стенами – океан, полный акул. И одна из них, самая большая, уже проделала пробоину.

Я встаю и подхожу к окну. Вечерний город сверкает, равнодушный и чужой. Где-то там, в своей стеклянной игле, сидит он. Логан. Наверное, пьет виски и ставит галочку напротив названия нашей компании. Нет, папиной компании. Которую я не удержала. Которую теряю с катастрофической, постыдной скоростью.

«Я уничтожу тебя».

Мои же слова эхом отдаются в пустоте кабинета. Они звучат глупо. Детски-наивно. Как угроза булавкой танку. Каким образом? Какими ресурсами? У меня осталась преданная секретарша, пара старых инженеров, веривших в отца, и кипа долгов. У него – империя.

Стены действительно сжимаются. Я это вижу. Они медленно, неумолимо съезжаются, как в старых фильмах про ловушки. Давление акционеров. Требования банков. Молчаливое осуждение в глазах совета директоров. Шепот за спиной: «Не справится. Барышня. Надо было продавать сразу».

Продавать… Продавать ему?

Нет. Даже если эти стены раздавят меня в лепешку, даже если от «Аурелии» останется только вывеска, которую снимут и выбросят на свалку. Я не смогу. Это было бы не предательство. Это было бы осквернение. Сдать его наследие тому, кто, я уверена, насмехался над ним, того, чье присутствие осквернило его похороны.

Но что же тогда? Как дышать, когда воздуха нет? Как сражаться, когда оружие – деревянное, а у противника – артиллерия?

Я опускаю лоб на холодное стекло. Отчаяние накатывает тяжелой, свинцовой волной. Оно хочет, чтобы я опустилась на пол. Зарыдала. Сдалась.

Я выпрямляюсь. Резко.

Нет. Не сейчас. Не здесь.

Я возвращаюсь к столу, к этой красной реке. Я не могу ее остановить. Но я могу, черт побери, хотя бы изучить ее течение. До последней цифры. Если мне суждено утонуть, я буду знать глубину, температуру воды и скорость течения. Я буду знать все. Чтобы, если представится шанс… если найдется хоть один слабый камень в этой дамбе, которую он выстроил…

Я сажусь. Беру ручку. И начинаю выписывать на чистом листе имена. Всех, кто ушел. Всех, кто еще держится. Всех, кому мы все еще должны. Это не план. Это – карта собственного поражения.

Но пока я ее рисую, я еще держу территорию. Пока я дышу сквозь ком в горле и смотрю в глаза этим цифрам – я еще не раздавлена.

Просто стены стали очень, очень тесными.

Глава 7

«Ла Перль» сияет, как драгоценность в черном бархате ночи. Я останавливаюсь перед тяжелой дверью, поправляю складки простого черного платья – моего единственного «непрезентабельного» арсенала, которое можно надеть в такое место, не выглядя слишком официально. Я не хотела сюда приходить.

Мне нужна была эта встреча. Джейсон Уиллс, старый приятель отца из инвестиционного фонда. Последняя, отчаянная попытка найти союзника, а не кредитора. Его помощник подтвердил бронь столика два часа назад. А полчаса назад прислал вежливое, безликое письмо: «Мистер Уиллс срочно вызван в Лондон. Приносим глубочайшие извинения».

Срочно вызван. Я прекрасно понимаю, кем. Прятаться бесполезно. Каждый, кто потенциально мог протянуть руку «Аурелии», уже получил звонок из «Вектора». Либо предупреждение. Либо предложение, от которого не отказываются.

И вот я стою у дверей ресторана, куда мне теперь незачем входить. Но отменить столик – значит признать поражение. Значит, кто-то из осведомителей Логана (а они повсюду) доложит, что я даже не рискнула зайти. Что сбежала.

Я делаю глубокий вдох, ловлю свое отражение в затемненном стекле – бледное лицо, слишком большие глаза. Я должна зайти. Выпить чашку кофе. Посидеть один час. Сохранить лицо, даже если нечего сохранять.

Администратор принимает меня с безупречной, ледяной учтивостью.

– Госпожа Аурелия, конечно, за вами столик. Пожалуйста…

Его взгляд скользит по мне, и я чувствую, как он ставит в уме галочку: «Одна. Без сопровождения. Бронь на двоих».

Он ведет меня через зал. Золото, хрусталь, приглушенный смех, звон бокалов. Мир, который еще недавно был моим по праву рождения. Теперь я здесь чужая. Я чувствую взгляды на своей спине. Узнают. Шепчут. «Вон дочь Антонио… Да, та самая… Говорят, дела катастрофические… Жалко, хорошая была фирма…»

И тут мой взгляд, бесцельно скользивший по столикам, натыкается на них.

Мой желудок сжимается в ледяной ком.

Логан. В идеально сидящем темном костюме, который, кажется, стал частью его образа, как и его темные волосы и фирменный ледяной взгляд. Он сидит у окна, в лучшем месте зала, слушает свою спутницу. Нет, не слушает. Он демонстрирует ее. Она – воплощение глянцевой безупречности: длинноногая, с идеальной укладкой, в платье, которое кричит о цене шепотом шелка. Она что-то говорит, улыбается ослепительной, пустой улыбкой. Он слегка наклоняет голову, и в этом жесте – вся история. Он – хозяин. Не только этого столика, но и ее внимания, этого вечера, этого ресторана. Все под контролем.