Анатомия ритуала

Валентин Игоревич кивнул, немного подумал и сказал:

– Хорошо, Тим, я вот что предлагаю. Давайте убедимся, что это галлюцинация, а не живая старушка и не какой-то розыгрыш. Я назначу вам несколько тестов и анализов. Но завтра прямо с утра, когда придете на работу, пожалуйста, первым делом обыщите все ящики вашего стола, шкаф и любые другие места, где могут лежать те самые бумаги, которые давала вам старушка. Возможно, эти бумаги всегда были у вас. Сделаете?

– Да, – ответил Тим.

Сам-то он не догадался поискать бумаги в кабинете.

– И еще кое-что. Вы не знаете, где похоронена старушка?

– Нет, откуда бы?

– Может быть она говорила, это было бы очень мило с ее стороны, – ответил Валентин Игоревич и развел руками. – Если вдруг увидите ее, спросите, пожалуйста, как найти ее могилку.

– И что мне делать с этой информацией?

– Сходить, навестить, положить цветы. Что она хотела? Сирень? Вот и отлично, нарвите букетик, отнесите старушке. И помяните обязательно. А мы пока подумаем, что это может такое быть.

***

В кабинете он перерыл все, достал даже коробки с бумагами от врача, который принимал здесь до него. Ничего похожего на тонкую пластиковую папку с застежкой и желтыми бланками внутри, он не нашел.

Дома он также искал – вдруг забрал с собой? – нет.

Прием шел своим чередом, Тим сражался с компьютером, успокаивал пенсионеров, которые возмущались долгим ожиданием в очереди, и дважды сбегал на консультацию в стационар. Вечером, когда до окончания рабочего дня оставалось закрыть два посещения, и медсестра ушла, он почувствовал, что замерз. Открыл окно, отключил кондиционер и накинул «дежурный» пиджак на плечи.

Пациенты, которых он ожидал, не пришли. Один, молодой парень, проходящий обследование в рамках призывной кампании, позвонил в регистратуру и сообщил, что продолжит в частной клинике. А вот вторая пациентка, женщина сорока двух лет, об отмене приема не сообщала. Тим нашел в электронной карте ее номер телефона и набрал. Долгие гудки, после десятого по счету трубку снял мужчина.

– Добрый вечер, – сказал Тим. – Я врач-кардиолог из больницы. Сегодня у Алены Петровны прием в девятнадцать часов, хотел уточнить, она придет?

– Алена погибла. Спасибо, что позвонили.

– Примите мои соболезнования, – растерянно ответил Тим. В груди у него стало еще холоднее. – Извините, что спрашиваю, но не могли бы вы сказать, что случилось?

Она приходила на прием неделю назад, жаловалась на повышенное давление и сегодня должна была принести дневник замеров, чтобы Тим мог назначить лечение. Тим просмотрел карту и свою запись с приема: давление 145 на 90, да, не норма, но и не критическое. Со слов пациентки, выше 150 не поднималось ни разу.

– Разбилась на мотоцикле. Никогда себе не прощу, что купил его. Но она так хотела. Ей так нравилось. Ох… В общем, если вам нужно пообщаться, то приходите на Люблинское кладбище, там теперь моя Аленочка.

– Спасибо, – ответил Тим. – И еще раз примите мои соболезнования.

Тим повесил трубку. Что значит «если вам нужно пообщаться»?

Он закрыл карту, сделав отметку о смерти пациента: «На прием не явилась, со слов родственника, ответившего на звонок, пациентка погибла в результате ДТП с мотоциклом». Затем зачем-то приписал: «Похоронена на Люблинском кладбище», а потом стер.

***

В ближайший выходной день Тим с букетиком сирени приехал на Люблинское кладбище, прошел вдоль центральной аллеи, повернул направо и остановился возле памятника маленькому мальчику, умершему три года назад: «Трагически погиб… Мама и папа тебя любят, спи спокойно».

– И что я тут делаю? – спросил он у мальчика. Тот не ответил (и слава богу). Тим посмотрел влево, вправо, никого похожего на Надежду Павловну Коханову не нашлось. Если ему и привиделось странное посещение (на что он искренне рассчитывал), то, следуя совету психиатра, все равно стоило навестить могилу женщины и помянуть ее. Конечно же, Тим не воспринял совет как медицинскую рекомендацию, но решил, что лишним не будет. С тех пор, как старушка в последний раз приходила к нему, прошло уже больше десяти дней, спросить, где она упокоилась было не у кого – публичных данных о захоронениях ведь не существует. Поэтому Тим приехал сюда, на Люблинское кладбище, единственное, которое упоминалось при нем в последнее время. Может быть, это знак?..

Вдруг он осознал, что поминают чем-то. А он с пустыми руками.

Развернулся и пошел обратно. Положил букетик сирени в машину, огляделся по сторонам. Ни одного магазина. Шинцентр, салон продажи подержанных автомобилей и ни одного продуктового. Не покупать же старушке «Мицубиси» с пробегом? Или комплект летних шин. Нет, нужно что-то съестное.

Он прогулялся вдоль Ставропольской улицы, свернул на Кремлевских курсантов и нашел небольшой магазин «Продукты 24 часа». Взял ролл в лаваше с сыром и ветчиной, бутылку газированной минеральной воды и горсть лимонных карамелек. Подумал немного и прихватил «Бабаевский» батончик со сливочной начинкой. Никогда такие не ел, да и вообще весь продуктовый набор – просто из рук вон (за исключением, может быть, минералки, да и ту нужно было брать без газа, чтобы пузырьками не разбухивать желудок). Кассир бросила конфеты на весы и сказала:

– Вы вроде бы презентабельный молодой человек, а карамельки тоже на кладбище понесете, да?

– Нет, – ответил Тим, – сам съем. Люблю лимонные.

– Да уж точно, – усмехнулась она. – И не боитесь же, что какую-нибудь заразу с собой прицепите. Что за мода пошла!

– А что с карамельками не так? Какая в них зараза? Вроде бы, один сахар.

У нее был взгляд человека, который знает о Тиме какую-то постыдную тайну, и никакие аргументы ее не переубедят в обратном. Словно он пытался эти карамельки спереть, она его поймала, а он делает вид, что собирался оплатить, просто она не так его поняла.

«Да-да, – говорили ее глаза, – все я про тебя знаю».

Он вышел из магазина и отправился на кладбище, не забыв по пути забрать букетик сирени из машины. Дошел до памятника с мальчуганом и остановился. Посмотрел влево, потом вправо. Могилы Надежды Павловны нигде не было. Тогда он решил, что оставит карамельки мальчугану, а ролл съест сам. Только за воротами кладбища, потому что тут стремно.

Он рассыпал на тарелочку возле памятника карамельки. Почему так сделал – сам не знал. Не удержался, развернул одну и закинул в рот. На ближайшем перекрестке по пути обратно заметил большую собаку. Она сидела у могилы, засыпанной листвой и сухими ветками, сквозь которые проросла высокая свежая трава.

…И досель одна, никто не навещает.

Точно. Никто не навещает, значит, никто и не убирает. Стало быть, могила будет неухоженная, заросшая, вся в прошлогодней листве. Он пробрался к захоронению, подле которого сидел пес, протянул руку, разворошил мусор и увидел надпись:

К О Х А Н О В А

Надежда Павловна

– Здравствуйте, Надежда Павловна. Вот и вы.

Оставив пакет у скособоченной, давно не крашенной и местами поломанной оградки, Тим вернулся ко входу на кладбище. Там взял ящичек с инвентарем, который предлагался всем посетителям бесплатно, налил воды в пустую пластиковую бутылку, кем-то заботливо оставленную возле крана с водой. В наборе лежали крохотные грабельки, лопатка, поношенные перчатки с прорезиненными пальцами. На табличке, прикрученной к ящичку, было написано: ПОМОЙТЕ И ВЕРНИТЕ ИНВЕНТАРЬ ПОСЛЕ ИСПОЛЬЗОВАНИЯ.

Тим принялся наводить порядок на могилке Надежды Павловны. Сначала отнес к баку на перекрестке весь мусор, освободил один большой черный пакет, вернулся, запихнул в него оставшиеся листья и сухие ветки.

На памятнике были написаны даты жизни:

14.06.1934 – 31.03....

Год смерти не разобрать, стерся.

Он напряг память. Когда она приходила к нему на прием? Вероятнее всего, это и было 14 июня. Тим полез в карман, достал телефон и прикинул по календарю. Да, скорее всего, так оно и было.

– С прошедшим днем рождения, Надежда Павловна, – сказал он. – Ни на одном листке, что вы мне показывали, даты рождения вашей не было, я и не знал, что у вас праздник. Знал бы, захватил бы торт. А теперь вот только ролл. Потому что конфеты я оставил мальчугану. Не серчайте. Зато сирень принес, как вы просили…

Пока говорил – приводил могилу в порядок. Отмыл старый, из серого мрамора с белыми камешками, памятник; под слоем грязи обнаружилась выцветшая наполовину фотокарточка: видно только рот, растянутый в знакомой улыбке, а под ним – узелок платка. Грабельками взрыхлил землю. Оградку бы поменять, эта совсем никуда не годится. Тропинка к соседней могиле узенькая, зимой ходившие по сугробам люди втоптали заборчик в землю.

Пес, что был рядом, сунул морду в пакет с роллом и газировкой.

– А, у меня же есть батончик, – спохватился Тим. Залез в пакет, достал «Бабаевский» и положил у памятника.

Все, что он хотел (точнее, чувствовал, что хотел) сделать на могилке, сделал. Снял перчатки, ополоснул инструменты, сложил все в ящичек. Вымыл руки.

– Ладно, – сказал он псу, – поделюсь с тобой, раз уж ты мне помог найти могилу Надежды Павловны.

Пока Тим распаковывал еду, пес вилял хвостом и всячески одобрял действия незнакомца. Тим постелил на земле пакет, положил половинку ролла, и пес тут же его смел. Тим открыл минералку.

– За вас, Надежда Павловна!

Глава 2. Погостное дело

Конечно, Тим хотел бы никогда не встречаться со Степаном, не видеть его и не влезать в дело, перевернувшее жизнь. Иногда он возвращался к воспоминаниям, пытался понять, где та развилка, от которой он пошел уготованной ему дорогой, а не сам выбрал свой путь. Или он его все же выбрал?.. Или выбрать заставили? Наверное, Степан или Надежда Павловна, явившаяся с того света. Кто из них?

Он прорабатывал с Валентином Игоревичем эти мысли, пытался осмыслять свои подозрения на галлюцинации или другие отклонения психики от нормы – раз он уверовал в визит покойницы, да к тому же еще и сходил навестить ее на кладбище.

Между тем, обследование, которое назначил Тим сам себе, завершилось безрезультатно. Точнее, результат был, и очень хороший: никаких нарушений (если не считать небольшого песка в почках и дисбактериоза в кишечнике, но это пустяки, поправимо).

– Мы что-то упускаем, – говорил Валентин Игоревич, перелистывая достаточно толстую папку с результатами обследований – тесты показали норму по всем фронтам. Останавливаться психиатр не собирался и, пока обдумывал план дальнейших действий, отправил Тима к психотерапевту.

На первом же сеансе психотерапевт спросила, посещал ли Тим то кладбище ранее? Мог ли видеть запущенную могилку? Может быть, она еще тогда была заброшена и вызвала в его сердце тоску и обиду за бедную умершую старушку, которая никому оказалась не нужна? Или он слышал от кого-то грустную историю? Подсознание запомнило, а потом подкинуло это как сон наяву. Потому и нашел захоронение быстро, что раньше уже бывал там или сориентировался по рассказам очевидцев. Тим не припоминал, чтобы когда-то ходил на Люблинское кладбище: никого из родственников на нем не хоронили, а зачем бы ему туда идти в таком случае?

– Когда видите эту старушку, что вы испытываете? Какие чувства она у вас вызывает? – спрашивала психотерапевт и высовывала кончик языка между плотно сжатых губ.

Тим и сам пытался анализировать свои чувства и вот к каким выводам пришел: он не боялся покойницы и кладбища, и вообще вся ситуация не вызывала в нем каких-то негативных эмоций. В своей жизни он повидал многих покойников – одних кадавров в анатомичке лечфака уже достаточно – и с детства бывал не один раз на старом деревенском кладбище, когда проводил лето у бабушки в деревне, где чуть ли не каждую неделю-две кто-то из местных умирал и устраивались похороны. Никогда погостная тема не вызывала у него страха. Наверное, поэтому и старушку-покойницу Тим не боялся. Тем более, что это не настоящая ожившая покойница, а галлюцинация в ее образе.

Тим сделал еще одно занимательное наблюдение. Человеку свойственно избегать потусторонних сущностей и событий – они его и настораживают, и вызывают любопытство одновременно. Но Тима все происходящее с Надеждой Павловной не только не настораживало, но и не интересовало. Совершенно. Он был равнодушен. Как к блеклому воздушному шарику, который поднимался в небо. Ни жалко, ни радостно. Взаправду бабка пришла или глюки накрыли – все равно.

Единственное, что его беспокоило – это состояние здоровья. Необходимо было выявить причину, которая вызывает галлюцинации, и сделать это как можно раньше, потому что зрительная галлюцинация такого уровня плотности и детализации – очень серьезный, тревожный и опасный симптом. Медлить нельзя.

***

Помимо старушки было еще кое-что нетипичное и необъяснимое: боль за грудиной. Это вообще усмешка судьбы – болит у кардиолога, а причину установить он не может. Тим не ограничился ЭХО сердца и кардиограммой, он сделал еще нагрузочное тестирование (бежал по беговой дорожке с монитором, на котором выводились показания сердцебиения), сутки таскал аппарат Холтера, который фиксировал 24 часа, как работает сердце, сдал анализ на холестерин. И все было отлично, не к чему придраться.

Он помнил первые сердечные боли: неявные, ненавязчивые, как будто принял неудобную позу. Но когда случился второй эпизод, Тим испугался по-настоящему.

Это было, наверное, пару дней спустя после поездки на кладбище. Солнечный денек, небо синее-синее, зелень пышная, нестерпимо хотелось на улицу, непременно в шортах, и купить стакан квасу из бочки. Ладно, Тим не мог ручаться, что бочку тщательно моют и на дне нет червей, о которых рассказывают в «Новостях», поэтому, с квасом пока все-таки отбой. Прием дневной, к четырем часам он уже освободится, и можно будет прогуляться по центру. И черт с ним, что не в шортах.

Последний на сегодня посетитель постучал в дверь и, услышав приглашение, осторожно вошел. Представился Степаном, замер на пороге.

– Доктор, мы можем поговорить наедине? – спросил он и стрельнул взглядом в медицинскую сестру.

Тим сначала хотел отказать, ибо нечего тут диктовать, как работать. Но одного взгляда на Степана Тиму хватило чтобы понять: спорить с ним нельзя. Человек при смерти. За грудиной ковырнуло, как бывает при неврологических болях, когда меж ребер защемляет тонюсенький – с волосинку – нерв. Он попросил медсестру выйти, потом подумал и сообщил, что на сегодня она свободна. Та не стала сопротивляться, взяла сумку и удалилась, деликатно закрыв за собой дверь.

– Присаживайтесь, – предложил Тим. – Как вы себя чувствуете?

– Плохо, доктор, – простонал мужчина, – очень плохо. Кажется, я умираю.

Тим напрягся.

– У меня болит везде, я даже не понимаю, где именно. Вся грудина болит, я уже не могу терпеть. Мне трудно дышать. Я не могу спать. Нитроглицерин не помогает. «Скорая» говорит, что это хондроз, но никакое обезболивание не берет.

– А ЭКГ вам делали? – спросил Тим.

– Делали, – ответил Степан, – вроде бы в карте все должно быть. Но если что, у меня все с собой есть.

Тиму было очевидно: Степан болен и очень страдает. Но без графического отображения сердечной деятельности он не мог предпринять никаких мер. Он стал искать в зависающем компе кардиограмму, чтобы посмотреть на характер недостаточности. Нашел, с трудом открыл, увидел и очень удивился сразу двум обстоятельствам.

Первое: с миокардом все в порядке. Вообще никакой аномалии и даже намека. Второе: его собственное сердце стало биться в ритме тахикардии, отбивая какую-то не очень стройную чечетку. Ковыряющая боль сменилась пекущей. «Это что-то новенькое, – отметил Тим. – Раньше только колющая была.»

Он достал из тумбочки флакон «скорой сердечной помощи».

– Вы сегодня принимали нитроглицерин? – спросил он у Степана.

Тот отрицательно покачал головой.

– Откройте рот.

Степан послушно сделал, как просили. Тим брызнул ему одну дозу. Вторую – себе. Наверное, если бы Степан был здоров, то удивился бы доктору, который принял лекарство вместе с пациентом, как родитель с ребенком. Но Степану было не до каламбуров. На то и расчет.

– Нитроглицерин расширяет сосуды сердца, а также другие сосуды, этим обуславливается его обезболивающий эффект, поскольку при сердечной недостаточности сосуды сужены или закупорены, сердечной мышце не хватает питания, она начинает отмирать, что вызывает сильную боль. При этом важно принимать препарат лежа или, на худой конец, сидя, поскольку из-за резко расширенных сосудов вы можете упасть в обморок, – подробно разъяснил Тим.

– Спасибо. Я это знаю.

– Хорошо. Но на ЭКГ я не вижу у вас признаков сердечной недостаточности. Вам, наверное, так же сказали врачи «Скорой»?

– Так точно и сказали. Я вызываю «Скорую» почти каждый день. Один и тот же результат. Как же больно.

– Сможете лечь на кушетку? – спросил Тим.

Он помог Степану перебраться, тот еле двигался, старался не наклонять туловище, морщился от боли и шипел. «Надо было сначала его уложить, а потом давать нитроглицерин, – подумал Тим. – Веду себя как идиот». Степан был в футболке и легких серых спортивных штанах. Черные кроссовки «Найк» на босую ногу. В медицинской карте написано, что господину Жукову тридцать четыре года, год из которых он с завидной регулярностью посещает врачей в поликлинике. Давление 120/80, пульс 70. Анализы в норме, чуть повышен холестерин, но не так, чтобы задействовать протокол статинов; сахар в норме, да вообще все в норме. Свежее УЗИ брюшной полости без замечаний, рентген не показывает тревог, онкомаркеры отсутствуют. Боль сильная.

Он стал осматривать живот Степана.

– Болит от надавливания? – спросил Тим.

Степан зажмурил глаза и отрицательно покачал головой.

– Но сжимаете веки, как будто пытаетесь справиться с болью.

– Я не понимаю… Едва вы прикоснулись к моему животу, боль ушла. Просто вся. Что вы сделали?

– Ничего, – ответил Тим, – я просто вас осматриваю.

Он отнял руки от пациента. Степан открыл глаза.

– Нет больше никакой боли, – прошептал он. Его лицо разгладилось и просветлело. Он вытер слезу и сел. Улыбался во весь рот. Согнулся и разогнулся несколько раз с опаской и улыбнулся еще шире. Тим поразился этому преображению: десять минут назад вошел умирающий старик, минуту назад этот же старик лег на кушетку, а сейчас перед ним полный сил молодой парень.

– Не делайте резких движений, – посоветовал Тим. – Наверное, все принятые вами обезболивающие подействовали. Или нитроглицерин, что я вам дал. Однозначно нужно обследоваться, потому что такая сильная боль при ваших отличных показателях подозрительна. И может быть как неврологической, так и сердечной, хоть последнюю я никак не усмотрю.

– Но мне так хорошо не было уже месяц. Все шло к черту. Я умирал!

Тим не мог похвастаться такими же результатами – его котелок в груди продолжал обжигать ребра.

«Возможно, и продолжаете», – хотел сказать Тим, но не стал. Степана нужно госпитализировать, обследовать, держать под контролем. Отпускать его точно нельзя.

Но тот уже встал с кушетки. Улыбаясь, забрал свою сумку со стула и спросил:

– Вы целитель, да? Вы меня только коснулись и боль прошла. Я никому не скажу, что вы исцеляете, если вы боитесь, что вас одолеют. А так оно и будет. Я никогда не верил, что такое в жизни случается. И вот я… Я ведь умирал. Я ведь реально умирал, и думал, что мне никто уже не поможет. А вы… Просто дотронулись… Спасибо вам, храни вас господь!

– Степан, я не целитель, вы не излечены, подействовали ваши обезболивающие, – возразил Тим. – Они, бывает, действуют не сразу.

Но Степан смотрел на него во все глаза и кивал, не слыша.

– Спасибо, доктор, спасибо!

Он пятился к двери. Открыл ее и вышел, поклонившись.

Тим уселся на свое место. Первым делом разыскал номер телефона Степана в карте пациента и написал ему сообщение: «Степан, это Тимофей Горский, кардиолог. Если боль начнет возвращаться, сразу же вызывайте «Скорую». Отправил и стал заполнять протокол осмотра.

Краем глаза увидел, что в кабинет без стука вошла Надежда Павловна.

Доброго дня.

– Доброго, – ответил Тим. Она выглядела также, как в день первого визита: теплое шерстяное платье, на ногах – черные кожаные сандалии поверх светло-серых колгот. В руках хозяйственная сумка на колесиках. Только сегодня на голове еще был серый шелковый платок с узором.

Время на исходе. Помрет человек вот-вот. Доймет его проклятый.

Тим пожевал щеку.

– Мне нужно закончить эту писанину. Подождите за дверью, пожалуйста.

«Зачем я с ней говорю? – спросил себя Тим. – Ведь это галлюцинация. Она не настоящая. И если я просто заигнорю ее, она не сможет пожаловаться ни главврачу, ни министру здравоохранения, ни президенту. Это глюк, всего лишь глюк. Не обращай на нее внимания».

Старушка подошла ближе. Тим не ощущал ее присутствия – не было ни тепла, ни запаха, ни шороха одежды или шарканья сандалий, он только краем глаза видел приближающуюся фигуру. Он повернул голову и посмотрел на нее. Она не улыбалась, ее лицо было серьезным, от глаз остались лишь щелки.

Ежели мы сейчас не пойдем, то быть беде. Сегодня его час, поторопитесь.

– Куда? – спросил Тим и одернул себя: «Не разговаривай с ней!»

На кладбище, конечно же. Есть работа.

***

Вечер обещал быть прекрасным: солнце светило, на небе ни облачка, тепло и сухо. Тим решил, что отправится домой не на метро, а пешком. До работы на авто он почти не ездил: тут каких-то две остановки, а с парковой вечная проблема.

Он вышел из больницы, надел солнцезащитные очки. Идти быстро у него не получалось – боль все еще присутствовала, хоть и не такая острая, как во время визита Степана. Если через час после приема нитроглицерина все еще будет болеть, то придется вызывать «Скорую» и ехать в больницу. Очень бы не хотелось.

Его мобильный издал звук. Тим вынул телефон из сумки-бананки, увидел, что звонит Степан.

– Слушаю, – быстро сказал Тим в трубку.

– Алло, – прохрипел голос на том конце.

– Боль вернулась?

– Доктор, это вы? Помогите. Я умираю.

– Вы вызвали «Скорую»?

– Да.

– Обязательно скажите им, что вы приняли нитроглицерин меньше часа назад, одну дозу жидкого вещества. С вами кто-то есть еще дома?

– Нет, я один. Позвонил сестре, обещала приехать.

Дыхание у него сбивалось, будто он бежал по крутой лестнице вверх.

– Дверь открыта? Отоприте замок и лягте на кровать. Дышите ровно, не делайте резких движений.

Он услышал, как щелкнул замок. В трубке тяжело дышал старик.

– Я все сделал, – послышался из динамика голос Степана. – Лег на кровать. Лежу.

– «Скорая» приедет. Вы же им сказали, что плохо с сердцем?

– Сказал. Они знают про меня. Могут даже не приехать. Думают, вру.

– Они обязательно приедут, Степан, – заверил его Тим. – Вы только держитесь.

– Не вешайте трубку, пожалуйста, – просил Степан. – Не хочу умирать один.

– Вы не умрете, – ответил Тим, – не умрете.

Несмотря на уверенный голос, он не мог ручаться, что Степан выживет. Когда приедет бригада? Успеют ли они в «золотой час»? И как начал развиваться инфаркт? Сколько артерий схлопнулись? Как много сердечной ткани отмирает? Он не знал этого, но должен был сказать Степану что-то, что позволило бы ему дождаться помощи.

– Кто-то входит в квартиру, у меня в глазах потемнело, я ничего не вижу…

Телефон перехватил мужчина. Представился врачом кардиологической бригады. Тим сообщил, что Степан был у него на приеме. Рассказал про результаты анализов, анамнез и внезапное «исцеление» на фоне приема нитроглицерина. Врач поблагодарил за информацию, Тим пожелал ему удачи в работе и отключил связь.