Тёмное внимание

Тишина.

Никто не предложил опровержения.

После собрания Юн осталась в конференц-зале.

Люди расходились – медленно, группками, обсуждая услышанное вполголоса. Она видела их лица: шок, замешательство, страх. Кто-то смеялся – нервно, истерически. Кто-то качал головой, всё ещё не веря.

Сяо Мэй подошла, когда последний человек вышел за дверь.

– Ну вот, – сказала она. – Теперь они знают.

– Теперь они знают, – эхом отозвалась Юн.

– Что дальше?

Юн смотрела на экран – на финальный слайд презентации, который она не показала. Карта распределения тёмной материи вокруг Солнечной системы. Тридцать лет данных, сжатых в одну картинку.

Она не показала этот слайд, потому что он содержал вопрос, на который она не знала ответа. Вопрос, который мог подождать – день, неделю, месяц. Пока они не переварят основное.

– Дальше – теоретическая модель, – сказала она. – Нам нужно понять, как это работает. Механизм. Физику.

– Физику внимания?

– Физику гравитации, приходящей извне пространства-времени. Если мы поймём механизм – возможно, поймём и тех, кто стоит за ним.

Сяо Мэй кивнула. Помолчала.

– А если не поймём?

Юн повернулась к ней. Впервые за эту неделю она позволила себе показать усталость – ту, что копилась под маской профессионализма.

– Тогда мы будем искать дальше, – сказала она. – Это то, чем мы занимаемся. Это единственное, что мы умеем.

Следующие три дня слились в один непрерывный поток работы.

Юн разделила команду на группы. Первая – под руководством Ковача – занималась перепроверкой статистики. Вторая – Танака и её люди – диагностикой оборудования. Третья – теоретики во главе с Мюллером – построением математической модели.

Сама Юн курсировала между группами, отвечая на вопросы, решая споры, сглаживая неизбежные конфликты. Научный коллектив в состоянии стресса – как ядерный реактор без охлаждения. Нужно было следить, чтобы никто не перегорел.

К концу третьего дня Ковач пришёл к ней с результатами.

– Статистика подтверждена, – сказал он, и в его голосе слышалось что-то, чего Юн никогда раньше не слышала. Смирение? Принятие? – Я проверил всё, что мог. Никаких ошибок. Никаких артефактов. Данные реальны.

– Я знаю.

– Я тридцать лет занимаюсь статистическим анализом. Тридцать лет говорю людям, что их открытия – результат систематических ошибок. И впервые… – он замолчал, покачал головой. – Впервые я не могу этого сказать.

Юн положила руку ему на плечо – редкий жест, она не любила физический контакт.

– Это трудно принять, – сказала она. – Для всех нас.

– Трудно? – Ковач хмыкнул. – Это невозможно принять. Но данные не спрашивают нашего согласия.

Он ушёл, оставив Юн одну со своими мыслями. Она смотрела ему вслед – на сгорбленную спину, на шаркающую походку старика, который только что узнал, что мир устроен не так, как он думал.

Им всем предстояло через это пройти.

Теоретическая модель рождалась в муках.

Мюллер – худой, нервный немец с привычкой расхаживать по комнате во время размышлений – работал без перерывов. Его кабинет превратился в хаос из голографических досок, каждая покрытая уравнениями. Юн заходила раз в несколько часов, чтобы проверить прогресс.

– Проблема в том, – объяснял Мюллер на второй день, – что нам не хватает концептуального аппарата. Мы пытаемся описать взаимодействие между нашим пространством-временем и чем-то, что находится вне его. Но вся наша физика построена на предположении, что пространство-время – это всё, что есть.

– Теория струн? – предложила Юн. – Бранная космология?

– Я пробовал. – Мюллер указал на одну из досок, исписанную уравнениями, половина которых была перечёркнута. – Дополнительные измерения не объясняют направленность воздействия. Ваши векторы указывают не просто «наружу» – они указывают на конкретные точки. Как будто там… – он замялся.

– Как будто там кто-то есть.

– Да. – Мюллер потёр лицо руками. Он не брился третий день, и щетина делала его похожим на бездомного. – Я пытаюсь построить модель, которая не требует агента. Чисто физическое объяснение. Но…

– Но?

– Но математика сопротивляется. Каждый раз, когда я пытаюсь убрать агента из уравнений, модель разваливается. Как будто наличие наблюдателя – необходимый компонент.

Юн молчала. Смотрела на доски, на уравнения, которые не понимала до конца – Мюллер был чистым теоретиком, его математика выходила за пределы её специализации.

– Квантовая механика, – сказала она наконец.

– Что?

– Эффект наблюдателя. Коллапс волновой функции при измерении. Мы знаем, что наблюдение влияет на квантовые системы. Что если это… – она помедлила, формулируя мысль. – Что если это тот же эффект, но в космическом масштабе?

Мюллер замер. Его глаза – красные от недосыпа – расширились.

– Вы имеете в виду…

– Что если наблюдение Зрителей фиксирует структуру Вселенной? Не позволяет ей распасться в квантовую суперпозицию? Гравитация – побочный продукт этой фиксации?

Мюллер схватил стилус. Начал писать на чистой доске – быстро, лихорадочно, бормоча что-то под нос.

– Это… это может работать, – сказал он через несколько минут. – Если модифицировать уравнения декогеренции… добавить член, отвечающий за внешнее наблюдение… – Он обернулся к Юн. – Мне нужно время. День, может быть два.

– Бери сколько нужно.

Она вышла, оставив его наедине с досками и уравнениями. За дверью прислонилась к стене, закрыла глаза.

Наблюдение фиксирует реальность. Без наблюдения – суперпозиция. Квантовая пена. Хаос.

Если это правда – что происходит, когда наблюдатель отворачивается?

Ответ на этот вопрос пришёл из неожиданного источника.

На пятый день после собрания Юн получила сообщение с Марса. Не от лаборатории, которая проверяла её данные – от старого коллеги, профессора Дэвиса из Марсианского технологического института.

«Юн. Я прочитал твой отчёт. И я нашёл кое-что в наших архивах, что тебе стоит увидеть. Это данные двадцатилетней давности – тогда мы не знали, что искать. Теперь, кажется, знаем. Прикрепляю файлы. Подтверди получение».

Юн открыла файлы.

И почувствовала, как мир снова сдвигается под ногами.

Данные Дэвиса показывали временну́ю динамику. Не статичную карту распределения тёмной материи – а её изменение со временем. Двадцать лет наблюдений, сжатых в один график.

Концентрация тёмной материи в определённых областях менялась.

Не везде – в большинстве регионов она оставалась стабильной. Но в некоторых местах – росла. В других – падала.

Как будто кто-то перемещал своё внимание. Как будто что-то становилось интереснее – а что-то скучнее.

Юн смотрела на данные, и холод снова сжимал грудь.

Если внимание Зрителей может уходить из какой-то области – что происходит с этой областью? Что происходит с гравитацией? Со звёздами? С планетами?

С жизнью?

Она созвала Сяо Мэй немедленно.

– Смотри, – сказала Юн, выводя данные Дэвиса на экран. – Это с Марса. Двадцать лет наблюдений.

Сяо Мэй изучала график молча. Её лицо – обычно непроницаемое – выдавало тревогу.

– Динамика, – сказала она наконец. – Внимание перемещается.

– Да.

– И если оно полностью уйдёт из какой-то области…

– Гравитация исчезнет. Структуры распадутся. Всё, что удерживалось вниманием – рассеется.

Сяо Мэй отвернулась от экрана. Подошла к окну – тому же узкому проёму, через который Юн смотрела в ночь открытия.

– Есть данные по Солнечной системе? – спросила она.

Юн молчала. Она ждала этого вопроса – и боялась его.

– Я ещё не проверяла.

– Почему?

– Потому что… – Юн замялась. – Потому что боюсь того, что найду.

Сяо Мэй обернулась. Посмотрела на неё – долгим, оценивающим взглядом.

– Ты – и боишься данных?

– Я боюсь того, что они означают. Данные – просто числа. Но если числа скажут, что внимание уходит от нас…

Она не договорила. Не было нужды.

Сяо Мэй подошла к терминалу. Положила руку на клавиатуру.

– Проверим вместе, – сказала она. – Что бы там ни было – лучше знать.

Юн кивнула. Медленно, неохотно – но кивнула.

Они начали работу.

Анализ занял четыре часа.

Юн писала алгоритмы, Сяо Мэй проверяла данные, они вместе изучали результаты. Молча, сосредоточенно, как хирурги во время операции.

К полуночи картина стала ясной.

И она была хуже, чем Юн боялась.

– Тренд отрицательный, – сказала Сяо Мэй. Её голос звучал ровно – слишком ровно, как у человека, который сознательно контролирует эмоции. – Концентрация тёмной материи вокруг Солнечной системы падает.

– Насколько?

– Ноль целых ноль две процента в год. Стабильно. Последние сорок лет.

Юн смотрела на график. Простая линия, падающая слева направо. Почти незаметный наклон – но за десятилетия он накапливался.

– Это в пределах погрешности?

– Нет. Статистическая значимость – девяносто восемь процентов. Это реальный тренд.

Тишина. Гул вентиляции. Мерцание экранов.

– Они теряют к нам интерес, – сказала Юн.

Сяо Мэй не ответила. Она смотрела на график – на линию, которая падала и падала, уходя в будущее, которое они ещё не просчитали.

– Нужно построить экстраполяцию, – сказала Юн. – Узнать, к чему это ведёт.

– Юн…

– Нужно знать, Мэй. Что бы там ни было – нужно знать.

Сяо Мэй молчала. Потом медленно кивнула.

– Завтра, – сказала она. – Сейчас – слишком поздно. Мы обе устали. Ошибки…

– Хорошо. Завтра.

Юн выключила экран. Данные исчезли – но линия осталась перед глазами, выжженная на сетчатке. Падающая линия. Уходящее внимание.

Они выходили из лаборатории вместе, в молчании. У развилки коридоров – Сяо Мэй налево, к своему жилому модулю, Юн направо, к своему – они остановились.

– Юн, – сказала Сяо Мэй. – Если экстраполяция покажет то, чего мы боимся…

– То мы будем искать решение. Это единственное, что мы можем.

– А если решения нет?

Юн смотрела на неё – на женщину, которая шесть лет была её тенью, её правой рукой, её голосом скептицизма, когда собственный голос молчал.

– Тогда мы будем искать дальше, – сказала она. – Пока не найдём. Или пока не… – она не договорила.

Сяо Мэй кивнула. Развернулась. Пошла по коридору – прямая спина, ровный шаг. Ни следа той тревоги, которую Юн видела в её глазах минуту назад.

Маска. Они все носили маски. Это было частью работы.

Юн пошла к себе. Легла в кровать – впервые за неделю, в настоящую кровать, а не на лабораторный диван. Закрыла глаза.

Сон не шёл.

Линия стояла перед глазами. Падающая. Уходящая в будущее, которое она ещё не знала.

На следующее утро Юн пришла в лабораторию первой.

Терминал ожил под её пальцами. Данные загрузились – те же графики, те же числа, что вчера. Ничего не изменилось за ночь. Конечно, ничего не изменилось.

Она начала строить экстраполяцию.

Это была простая математика – продлить тренд в будущее, учитывая погрешности и возможные флуктуации. Детская задача для человека с её подготовкой. Но руки дрожали, когда она вводила параметры.

Результат появился на экране через минуту.

Юн смотрела на числа. Долго. Молча.

Потом откинулась в кресле и закрыла глаза.

Сяо Мэй нашла её так – с закрытыми глазами, неподвижную, перед экраном с результатами.

– Юн?

Голос пробился сквозь туман. Юн открыла глаза. Сяо Мэй стояла рядом, и на её лице – впервые за все годы знакомства – был страх.

– Ты в порядке?

– Нет, – ответила Юн честно. – Посмотри на экран.

Сяо Мэй посмотрела. Прочитала. Перечитала.

– Шестьсот лет, – сказала она.

– При текущей скорости падения. Возможно, чуть больше. Возможно, чуть меньше. Но порядок величины – верный.

– Шестьсот лет до чего?

– До критического порога. Уровня, ниже которого гравитация Солнца не удержит планеты. – Юн говорила ровно, как автомат. – Земля сойдёт с орбиты. Уйдёт в межзвёздное пространство. Температура упадёт. Атмосфера замёрзнет. Всё живое погибнет.

Тишина.

– Это… – Сяо Мэй запнулась. – Это можно предотвратить?

– Не знаю. Мы не понимаем, почему внимание уходит. Не понимаем, как его вернуть. Не понимаем… – Юн замолчала. Потом продолжила, тише: – Мы вообще почти ничего не понимаем.

Сяо Мэй села рядом. Молча. Смотрела на экран – на числа, которые предсказывали конец света через двадцать поколений.

– Что мы скажем людям? – спросила она наконец.

– Правду.

– Всю правду?

Юн повернулась к ней.

– А какой у нас выбор? Скрыть? Притвориться, что всё в порядке? – Она покачала головой. – Они учёные. Они всё равно узнают. Лучше – от меня, чем из слухов.

– Это вызовет панику.

– Возможно. Но паника – это эмоция. Она проходит. А проблема останется. – Юн встала. – Нужно созвать команду. Снова. И рассказать им всё.

Сяо Мэй не двигалась. Смотрела на экран.

– Юн, – сказала она. – Если они теряют к нам интерес… что мы делаем не так?

Вопрос повис в воздухе. Юн не знала ответа. Никто не знал.

– Может быть, ничего, – сказала она. – Может быть, мы просто… перестали быть интересными. Как книга, которую дочитали до конца. Как фильм, который уже видели.

– Мы – не книга.

– Для них – может быть, да. – Юн пошла к двери. Остановилась на пороге. – Созови команду. Через час.

Она вышла, не дожидаясь ответа.

Второе собрание было тяжелее первого.

Юн стояла перед теми же людьми – теми же двадцатью тремя лицами, которые неделю назад услышали, что на Вселенную смотрят извне. Тогда они были в шоке. Сейчас – шок прошёл, осталась работа. Они привыкали к новой реальности, учились жить с ней.

И вот – новый удар.

– Концентрация тёмной материи вокруг Солнечной системы падает, – говорила Юн. Голос ровный, почти механический. – Ноль целых ноль две процента в год. Это означает, что внимание Зрителей – если наша модель верна – постепенно уходит от нас.

Графики на экране. Линия, падающая вниз. Числа, которые никто не хотел видеть.

– При текущей скорости падения критический порог будет достигнут примерно через шестьсот лет, – продолжала Юн. – После этого гравитация Солнца станет недостаточной для удержания планет на орбитах. Последствия для жизни на Земле – катастрофические.

Тишина. Абсолютная, звенящая тишина.

Потом – голос из заднего ряда. Тот же молодой исследователь со скандинавским именем, который спрашивал о практических последствиях на первом собрании.

– А если они перестанут смотреть? – спросил он. – Совсем перестанут?

Юн посмотрела на него. На молодое лицо, на глаза, в которых ещё теплилась надежда.

– Тогда, – сказала она, – нас не станет. Не через шестьсот лет. Раньше. Гораздо раньше.

Молчание.

Никто не спорил. Никто не требовал доказательств. Они все были учёными – они понимали, что значат эти данные.

Юн стояла перед ними, и впервые в жизни не знала, что сказать дальше.

Глава 3: Падение

После собрания Юн не пошла домой.

Она вернулась в лабораторию – в ту же комнату, где провела сто часов неделю назад, где впервые увидела аномалию, где мир перевернулся. Терминалы ждали её, мерцая синим светом. Данные ждали – терпеливые, безразличные к тому, что она о них думала.

Ноль целых ноль два процента в год.

Число крутилось в голове, как осколок стекла – маленькое, острое, невозможное игнорировать. Такое незначительное число. Такое смертельное число.

Юн села за терминал. Открыла архивные данные – не те, что уже анализировала, а более старые. Записи предшественников «Призмы», проекты пятидесятых и шестидесятых годов, первые попытки картографировать тёмную материю. Данные были грубыми, с большими погрешностями, но они существовали. Пятьдесят лет наблюдений. Может быть, этого хватит, чтобы увидеть картину целиком.

Она начала писать алгоритм.

Три часа спустя картина стала яснее. И страшнее.

Тренд был не новым. Он начался не сорок лет назад, когда «Призма» начала работу, – он начался раньше. Данные пятидесятых годов показывали ту же тенденцию, просто с большей погрешностью. Если экстраполировать назад…

Юн построила график. Линия уходила в прошлое – за пределы наблюдений, в область чистых предположений. Но если тренд был стабильным – а все данные указывали, что да, – то падение началось примерно сто пятьдесят лет назад.

Середина двадцать первого века. Эпоха климатических войн, массовых миграций, первых попыток колонизации космоса.

Что произошло тогда? Что изменилось?

Юн не знала. Она была историком не больше, чем поэтом. Но вопрос засел в голове, как заноза.

Она переключилась на будущее.

Экстраполяция, которую она показала команде, была упрощённой – линейной, предполагающей постоянную скорость падения. Но что если скорость менялась? Что если падение ускорялось – или замедлялось?

Юн написала новый алгоритм. Более сложный, учитывающий возможные нелинейности. Запустила расчёт.

Результаты появились через двадцать минут.

Три сценария.

Оптимистичный: падение замедляется. Критический порог – через восемьсот лет. Времени больше, но ненамного.

Базовый: падение линейное. Критический порог – через шестьсот лет. То, что она уже знала.

Пессимистичный: падение ускоряется. Критический порог – через четыреста лет.

Юн смотрела на три линии, расходящиеся веером. Три будущих. Три варианта конца.

Ни один из них не включал вариант «всё будет хорошо».

К рассвету – если можно называть рассветом момент, когда лампы в коридоре переключались на дневной режим – Юн закончила детальный анализ.

Отчёт получился на восемьдесят страниц. Данные, графики, уравнения, выводы. Всё, что она знала о падении внимания, – сжатое в документ, который изменит историю человечества.

Если его прочитают.

Если поверят.

Юн откинулась в кресле. Тело ныло – она снова не спала всю ночь, снова забыла о еде, снова игнорировала всё, кроме работы. Плохая привычка. Привычка, которая однажды её убьёт.

Хотя, если верить данным, убьёт её не это.

Она посмотрела на экран. На кнопку «Отправить», которая ждала под списком получателей. Генеральный секретарь Земного Союза. Совет Безопасности. Главы космических агентств.

Люди, которые принимают решения. Люди, которые могут что-то сделать.

Если захотят. Если смогут.

Юн положила палец на кнопку. Помедлила.

Что произойдёт, когда она нажмёт? Паника? Отрицание? Попытки засекретить информацию?

Или – хуже – ничего?

Политики славились способностью игнорировать проблемы, которые случатся не при их жизни. Шестьсот лет – это двадцать поколений. Кого волнует, что будет через двадцать поколений?

Всех, подумала Юн. Всех, у кого есть дети. Или внуки. Или просто – совесть.

Она нажала кнопку.

Сообщение ушло.

Ответ пришёл через четыре часа.

Юн не ждала его так быстро – бюрократия Земного Союза славилась медлительностью. Но, видимо, слова «катастрофа планетарного масштаба» в теме письма сработали.

«Доктор Ли. Ваш отчёт получен и передан на рассмотрение Совету Безопасности. Генеральный секретарь Чен Вэй просит вас прибыть в Женеву для личного представления данных. Экстренное заседание назначено на 14:00 по среднеевропейскому времени, послезавтра. Транспорт будет организован. Подтвердите получение».

Юн перечитала сообщение дважды. Экстренное заседание. Личное представление. Транспорт.

Они отнеслись серьёзно.

Или, по крайней мере, достаточно серьёзно, чтобы выслушать.

Она отправила подтверждение. Потом встала из-за терминала, потянулась – позвоночник хрустнул в нескольких местах – и пошла к двери.

Нужно было собраться. Нужно было подготовить презентацию. Нужно было…

Она остановилась на пороге.

Нужно было позвонить матери.

Связь с лунной базой Шэньчжоу работала с задержкой в полторы секунды – расстояние до другой стороны Луны, плюс ретрансляторы, плюс обработка сигнала. Юн привыкла к этим паузам за десятилетия; они стали частью ритма разговоров, как вдохи между фразами.

Лицо матери появилось на экране – знакомое, родное, постаревшее. Восемьдесят семь лет. Медицина могла продлить жизнь до ста восьмидесяти, но годы всё равно оставляли следы: глубокие морщины вокруг глаз, седые волосы, собранные в небрежный пучок, руки с выступающими венами.

– Юн! – Мать улыбнулась, и морщины превратились в лучики вокруг глаз. – Какой приятный сюрприз. Ты редко звонишь.

Упрёк, спрятанный в ласковые слова. Юн приняла его молча – заслужила.

– Привет, мама. Как ты?

– Хорошо, хорошо. – Мать махнула рукой – жест, который Юн помнила с детства. – Возилась в саду весь день. Томаты наконец дали плоды, представляешь? Три года я с ними билась, три года они отказывались расти в этом проклятом грунте, а теперь – смотри!

Она повернула камеру, показывая куполовидную оранжерею за спиной. Ряды растений под искусственным светом, среди них – кусты с красными пятнами спелых помидоров.

– Красиво, – сказала Юн. И это было правдой – было что-то трогательное в этих растениях, выросших на Луне, в четырехстах тысячах километров от родной почвы.

– Красиво, – согласилась мать. – Но ты звонишь не чтобы смотреть на мои томаты. Что случилось?

Пауза. Полторы секунды задержки – и ещё несколько, пока Юн подбирала слова.

– Ничего, – сказала она наконец. – Просто… захотелось услышать твой голос.

Мать смотрела на неё через экран. Те же глаза, что у Юн – тёмные, внимательные, видящие больше, чем хотелось бы.

– Юн Ли. – Голос стал серьёзнее. – Я родила тебя, я вырастила тебя, я знаю тебя пятьдесят шесть лет. Ты никогда не звонишь просто так. Что случилось?

Юн молчала. Что сказать? «Мама, я обнаружила, что на Вселенную смотрят извне, и те, кто смотрит, теряют к нам интерес»? «Мама, через шестьсот лет человечество погибнет, если мы ничего не сделаем»? «Мама, я лечу на Землю, чтобы рассказать это политикам, и я не знаю, поверят ли они»?

– Работа, – сказала она. – Много работы. Сложной работы.

– Ты всегда много работаешь. – Мать покачала головой. – Слишком много. Ты когда последний раз отдыхала? Когда последний раз ела нормальную еду, а не эти ваши пайки?

– Мама…

– Не «мама» мне! – Голос стал строже, но в глазах мелькнула улыбка. – Я серьёзно. Ты выглядишь ужасно. Бледная, осунувшаяся. Под глазами круги. Ты спишь вообще?

– Сплю. – Юн чуть не добавила «иногда», но вовремя остановилась.

– Врёшь. – Мать вздохнула. – Ты всегда была такой. Даже маленькой – если что-то тебя интересовало, ты забывала обо всём остальном. Помнишь, как ты в семь лет три дня не выходила из комнаты, потому что пыталась понять, как работает телескоп?

Юн помнила. Смутно, как помнят вещи из далёкого детства, но помнила.

– Я приехала с едой, – продолжала мать. – Ты даже не заметила. Сидела с этим телескопом, разобранным на части, и бормотала что-то о линзах и фокусных расстояниях. Семь лет! – Она рассмеялась – тихо, с любовью. – Я тогда поняла, что потеряла тебя. Что ты будешь принадлежать звёздам, а не мне.

– Мама… – Юн почувствовала, как что-то сжимается в груди. Не холод – другое. Теплее. Больнее.

– Всё хорошо, дочка. – Мать снова улыбнулась. – Я не жалуюсь. Я горжусь тобой. Всегда гордилась. Просто… береги себя, ладно? Звёзды никуда не денутся. А ты у меня одна.

Юн смотрела на экран – на лицо матери, на морщины, на седые волосы. Думала о том, что через шестьсот лет не будет ни томатов, ни куполов, ни матерей. Ни детей, которые разбирают телескопы. Ни звёзд, которые можно изучать.

– Я буду беречь себя, – сказала она. Голос не дрогнул – она контролировала его, как контролировала всё остальное. – Обещаю.

– Хорошо. – Мать кивнула. – А теперь расскажи мне, что тебя беспокоит. Я вижу, что что-то не так. Не нужно деталей – просто скажи, что всё будет хорошо.

Пауза. Долгая, мучительная.

– Всё будет хорошо, – сказала Юн.

Ложь. Первая ложь, которую она сказала матери за всю жизнь. Она чувствовала её вкус – горький, неправильный.

– Вот и славно. – Мать, похоже, поверила. Или сделала вид, что поверила. – Позвони мне, когда закончишь с работой. Расскажешь, над чем трудилась.

– Обязательно.

– И поешь что-нибудь!

– Поем.

– Люблю тебя, Юн.

– Я тоже тебя люблю, мама.

Экран погас. Юн осталась одна – в тишине кабинета, с тяжестью в груди, которая не имела ничего общего с физикой.