Чистая сила. Часть I: В подкидного с домовым

После обеда Егорыч затопил печку в парной. Когда он еще только начал приводить баню в порядок, он первым делом заменил старую растрескавшуюся каменку на современную чугунную печь с большим – литров на сорок – баком для нагрева воды. Затем он разгородил стенкой помещение на две части: ту, что поменьше, с печкой, он отвел под парную и обшил осиновой вагонкой. В оставшемся предбаннике организовал нечто вроде комнаты отдыха – с душевой кабинкой, маленьким холодильником (в котором сейчас стояли и остужались бутылки с квасом), небольшим столом с парой раскладных деревянных стульев и вешалкой для одежды над оставленной им в бане старой деревянной лавкой.

Егорыч в очередной раз зашел в парную, убедился, что термометр показывает искомые восемьдесят градусов, а из-под крышки котла на боку печки уже вьется парок. Он чуть прикрыл поддувало и вышел в предбанник. Там он взял оцинкованную шайку, положил в нее два березовых веника и вернулся в парную. Залил веники горячей водой из котла и поставил шайку в предбаннике рядом со входом в парную. По предбаннику потянуло пряным листвяным духом. На полке над вешалкой он сложил двумя стопками купленные утром простыни и полотенца. Протер влажной тряпкой стол, поставил на него две пивных кружки и глубокую стеклянную миску, насыпал в нее печенье. Критически осмотрев предбанник, решил, что все готово к торжественному пуску бани в эксплуатацию, и вышел на крыльцо.

Лушка, ждавшая его возле крыльца, вопросительно посмотрела на хозяина.

– Луша, домой! – приказал он. – Пошли кушать…

Такса радостно завиляла хвостом и побежала по тропинке в сторону дома, не забывая время от времени оглядываться: идет Егорыч или опять чем-то занялся?..

Насыпав в Лушкину миску корм, Егорыч потрепал собаку по холке:

– Давай, ешь и спать – я не скоро буду…

Он вышел, закрыв дверь, чтобы Лушка не выскочила на улицу, и пошел к бане. Подойдя к крыльцу, он оглянулся вокруг. Возле бани никого не было. Тогда, чувствуя себя крайне неловко (вдруг кто-то увидит или услышит, хотя знал, что в деревне уже почти все уехали на зиму), он повернулся к бане и громко сказал:

– Банник-хозяин, я закончил ремонт – приходи, знакомиться будем!

Он повторил эту фразу еще дважды, повернувшись сначала в одну, потом в другую сторону. «Теперь все вроде сделал, – подумал он. – Захочет – придет, не захочет – что ж, дальше будет видно, как уживемся».

Егорыч зашел в предбанник и оставил дверь приоткрытой. Он не знал, как положено встречать такого гостя, поэтому раздеваться не стал, а сел за стол и стал ждать.

Он прождал несколько минут, потом решил посмотреть, как там в парной. В парной было уже под девяносто градусов. Егорыч почти полностью закрыл поддувало и вернулся в предбанник. И в этот момент дверь, ведущая на крыльцо, скрипнула, приоткрылась чуть шире, и в проеме появился кот. Он протиснулся в предбанник, сел спиной к двери и начал умываться. Закончив туалет, он осмотрелся вокруг и уставился прямо в глаза Егорычу. Егорыч вдруг обратил внимание на то, что глаза у кота были разного цвета: один голубой, а другой ярко-оранжевый, как апельсин.

– Мяу? – вопросительно сказал кот. Егорыч был готов поклясться, что кот намеренно произнес это «мяу» с сильным человеческим акцентом.

– Здравствуй, банник! Спасибо, что пришел. Надо бы нам с тобой по-настоящему познакомиться и поговорить, как дальше будем рядом жить. Только уговор: покажись мне. Я, ты знаешь, животных люблю, но разговор у нас будет серьезный, так что давай по-честному, глаза в глаза.

– А не струхнешь? – спросил кот. – Смотри, ты сам попросил…

Егорыч не заметил, как это произошло, но вместо кота перед ним уже сидел на корточках маленький – ростом с Ефимыча – голый сухой старичок с растрепанной гривой совершенно седых волос и такой же всклокоченной белоснежной бородой. Из-под кустистых бровей на Егорыча пристально смотрели острые глазки – один голубой, а второй оранжевый, да такого яркого цвета, что казалось, из него вот-вот посыплются огненные искры.

Старичок выпрямился, и Егорыч увидел, что на поясе у него имеется что-то вроде передника или набедренной повязки, свисавшей до самых колен. Присмотревшись, он понял, что передник-повязка состоит из влажных березовых и дубовых листьев, которые неведомо каким образом крепились друг к другу. Дед был маленький, но жилистый, какой-то весь из острых углов: локти, коленки, тонкий хрящеватый нос, и даже плечи производили впечатление заостренных.

Банник изучающе смотрел на Егорыча, потом перевел взгляд на стол и сказал скрипучим тенором:

– Ну и что, на сухую разговоры будем разговаривать или за стол пригласишь?

Егорыч подошел к холодильнику, достал бутылку кваса и поставил ее на стол.

– Прошу.

Банник уселся на стул. Столик был невысокий, журнальный, поэтому банник себя чувствовал достаточно удобно, удобнее, чем Егорыч, которому чтобы колени не упирались, пришлось сесть к столу боком.

Егорыч открыл бутылку и налил пенящегося кваса в кружки. Банник взял свою кружку двумя руками. Егорыч поднял свою. Банник удивленно посмотрел на него:

– Мы что, за знакомство не чокаясь будем, как на поминках?

Они сдвинули кружки, и банник припал к своей, будто сто лет не пил. Он не отрывался от посуды, пока не ополовинил ее. Потом со стуком поставил кружку на стол, громко рыгнул и вытер усы тыльной стороной ладони.

– Ух, хорошо, хозяин, давно я квасом не баловался!

«Хозяин, – отметил Егорыч. – Ну что ж, начало положено». Он придвинул к баннику миску с овсяным печеньем:

–Угощайся, будь как дома! – и тут же понял, что сделал неловкость. Старичок поднял на него взгляд.

– Так я-то как раз дома, если ты еще не понял. Или ты по-другому считаешь?

– Извини, но я как раз об этом и хотел поговорить, – Егорыч проклинал свою неосторожность. – Я же тебя тоже назвал банник-хозяин, когда приглашал, так?

– Так.

– Вот и смотри, что получается. Я в доме и на этом участке живу постоянно. Я хозяин дома и участка.

– Усадьбы, – поправил его банник.

– Что? – не понял Валентин.

– Усадьбы, – повторил старичок. – Землю с жильем тут усадьбой кличут. Участком пусть городские называют, они тут пришлые, им можно.

– Баня – это твой дом, я с этим согласен. Но ведь баня – тоже часть моей усадьбы, так?

– Ну? – банник весь подался вперед, даже оперся руками о стол.

– Вот и получается, что ты хозяин в постройке, которая стоит на моей земле. То есть нас тут двое хозяев. И как быть?

Банник снова откинулся на спинку стула. На лице его появилось недоумение: сидевший перед ним человек его явно не боялся; его, банника, жилище было впервые за много лет приведено в порядок, но проделавший всю эту работу человек не претендовал на абсолютное владение этим жилищем и признавал право на него за банником.

– Я же не против, – сказал старичок неуверенно, – ты пользуйся, конечно, баня – она для всех, кто в усадьбе, просто чисто чтоб было, чтоб убирали за собой, не пакостили… Баня – она же не просто для мытья, она и полезная, и тело лечит, и душу… Бабы в давние времена в бане детей рожали! Святое место! А как можно святое место пачкать – в грязной обуви в него заходить, курить в нем? Это, знаешь, для меня, как для Ефимыча-домового, если кто в его доме на пол нагадит! Или как у вас, людей, кикимору болотную в церковь привести… Я ведь тогда очень обидеться могу – а в обиде я страшный!

Взгляд банника под седыми бровями вдруг стал крайне неприятным, а оранжевый глаз покраснел и стал похож на тлеющий уголек.

– Ну, я, вроде, не грязнуля, да и не курю уже много лет, – с улыбкой сказал Егорыч.

– Ты – да, не спорю, – кивнул банник, – я за тобой давно наблюдаю, а ежели к тебе друзья приедут или родственники? Водки напьются, курить будут, в посуду вонючие окурки совать, песни дурные кричать? Каменку спьяну зальют, пол объедками забросают… Еще и баню спалить могут!..

– Нет у меня таких друзей, – резко сказал Егорыч, – и тем более родственников…

Банник криво усмехнулся:

– Я, Егорыч, тут девятый десяток лет живу с тех пор, как первую баню в этой усадьбе построили. И в этой самой, почитай, уже лет пятьдесят… Насмотрелся… Первая-то сгорела… Хозяин и сжег по пьянке. А эту уже его сын лет через десять после того ставил. И тоже ведь, смотри, сам-то мужик неплохой, и хозяйка у него добрая была, а как понаедут друзья да родственники – раза три я их до больной башки угаром травил, чтобы баню не сожгли да надолго не задерживались…

Старик хихикнул:

– Хозяину-то невдомек, он уже печку и так, и сяк перекладывал, кого только не приводил, чтобы посоветовали, как от угару избавиться… А удивлялся как: сам-то не угорал ни разу…

Он явно упивался своей силой и безнаказанностью, глаза его весело блестели и было очевидно, что ему нравилось то, о чем он рассказывал. Егорыч нахмурился. Такое развитие беседы ему было не нужно. Он решил разрядить обстановку.

– Слушай, – сказал он, – а не против ты попариться, новую парную опробовать?

Банник метнул на него удивленный взгляд:

– И что, прямо веником?

– Ну да, а что такого? Для чего я их покупал?

– И не боишься, что я тебя запарю? – хитрым голосом спросил старичок.

– Вот что, дед, – веско сказа Егорыч, глядя прямо в разноцветные глаза – я тебе один раз скажу и больше повторять не буду: или мы доверяем друг другу, или я пригоняю бульдозер и сношу эту баню к чертовой матери. А бревна на дрова пущу. Зачем мне такой сосед, которого я опасаться должен? Я лучше всю жизнь в душе мыться буду.

Банник несколько секунд помолчал, потом мотнул бородой в сторону парной:

– Пошли!

Егорыч быстро разделся и сложил одежду на лавку. Банник тем временем нацепил на голову добытый им откуда-то из воздуха засаленный войлочный колпак с неровными, надорванными краями, сшитый, похоже, в незапамятные времена из голенища старого валенка.

– Подожди-ка, – сказал Егорыч и снял с вешалки купленные им войлочные шапки. Он расставил их на столе, надписями в сторону банника.

– Какую выберешь?

Банник внимательно осмотрел шапки, подумал и ткнул пальцем в ту, на которой было вышито «Веник в бане – всем начальник».

– Владей, – сказал Егорыч, – твоя!

Себе он взял шапку с надписью «В бане генералов нет!», войлочные варежки и пошел в парную. У двери он обернулся. Банник стоял и недоуменно рассматривал подаренную шапку, держа ее на расстоянии, как будто боялся запачкать.

– Егорыч, – осипшим вдруг голосом спросил он, – это ты что, для меня купил?

– Ну да, – сказал Егорыч, – а что, не нравится? Возьми другую, если хочешь…

Банник резко сорвал с головы старый колпак (тот исчез в воздухе так же незаметно, как и появился), бережно нацепил на вздыбленную шевелюру новую шапку, взял из шайки распаренные веники, взвесил их в руках.

– Перепарились чуток, ну да ладно… Пошли, Егорыч!

В парной Егорыч предложил баннику на выбор душистые экстракты, но тот предпочел пиво. Налив полстакана пива в ковш и разбавив пиво горячей водой, Егорыч небольшими порциями расплескал его на камни. По парилке разошелся аромат свежевыпеченного хлеба. Банник даже глаза прикрыл и головой покачал от удовольствия. Потом он велел Егорычу улечься на полок и приступил к священнодействию. Веник в его руках взлетал под потолок, прихватывал горячий пар и плавно опускал его на спину Егорыча, после чего аккуратными похлопываниями жар распределялся по всему телу. Банник умело подкладывал горячий веник под колени и локти лежащего на полке́, сгибал и разгибал суставы, добиваясь полного расслабления и равномерного разогрева мышц. Через некоторое время банник решил, что Егорыч подготовлен к основной процедуре, подкинул горячей воды на камни и взял по венику в каждую руку. Начав с несильных похлопываний и поглаживаний кожи вениками, он постепенно увеличивал амплитуду и силу ударов, да так, что в какой-то момент Егорыч не выдержал и, соскочив с полка, вылетел из парной в предбанник. Там, объятый валившим от него паром, он сорвал с себя шапку, пошатываясь, добрался до душевой кабинки, включил холодную воду и с минуту отфыркивался под душем, уперевшись руками в стенки душевой. Когда он вышел из душа, банник уже сидел за столом и вливал в себя ледяной квас из запотевшей кружки. Вторая наполненная кружка дожидалась Егорыча. Тот со стоном припал к посудине и ополовинил ее двумя жадными глотками.

– Ну ты мастер, – сказал он, поставив кружку на стол. – В жизни меня так не парили!

– Так ведь работа у меня такая, – весело отозвался банник. – Правда, обыкновенно я сам парюсь или с кем из наших, а вот человека – первый раз!

Они посидели еще немного и вернулись в парную.

– Ну что, – сказал Егорыч – долг платежом красен. Давай теперь я над тобой поработаю.

– А давай, – согласился банник. – Только не перетрудись. Устанешь или поплохеет – не стесняйся, отдохни.

И Егорыч взялся за веники. Сначала он осторожничал, не зная, насколько маленький старичок перед ним чувствителен к жаре и ударам.

– Ты не жалей меня, – раздался скрипучий голос из-под войлочной шапки, – я, чай, не стеклянный…

– Да я обжечь боюсь…

Банник помахал рукой, давая знак Егорычу остановиться, повернулся и слез с полка. Он молча подошел к печке, открыл дверцу топки, рукой достал из печки раскаленный уголек и покатал его на ладони. Потом закинул уголек обратно в печь и, открыв кран на баке с кипящей водой, сполоснул руки под струей кипятка.

– Мне жар не страшен, – пояснил он обомлевшему Егорычу, – я и с огнем, и с водой дружен…

– Ну да, – ошарашенно пробормотал Егорыч. – Профессиональная деформация…

Банник явно не понял последних слов, но победно улыбнулся и снова полез на полок.

Они еще несколько раз заходили в парную, банник делился с Егорычем тонкостями владения веником, тут же сопровождая теорию практической демонстрацией, а Егорыч объяснял старику, как устроена подача воды в душ, как работает бойлер на чердаке и для чего нужен установленный там же насос.

– А зимой как? Замерзнет же вода в трубе…

– Ну, на зиму придется систему сливать насухо, а около душевой поставлю бочку пластиковую, литров на сто – в ней холодная вода будет, из колодца натаскаю, а горячую из котла на печке надо будет в ведре разбавлять и ковшиком поливаться… Зато с весны до поздней осени – никаких проблем, кран открыл – и вот тебе вода нужной температуры.

Банник слушал, качал головой: такого в деревне еще ни у кого не было…

Париться и мыться закончили они уже затемно. Егорыч надел чистое, стал причесываться перед старым, мутноватым зеркалом, которое он принес в предбанник из дома.

– Слушай, – вдруг вспомнил он, – а почему ты именно эту шапку выбрал?

Старик хихикнул. Егорыч повернулся к нему, но банника в комнате не было. Валентин обвел взглядом предбанник – все было на своих местах, вплоть до трех веников в пустой шайке, подаренная им шапка лежала на столе, а старичка и след простыл… Стоп, подумал Егорыч, а почему веников три? Они же с банником только два использовали… Повернувшись вновь к шайке, он увидел, что веников действительно два, а вместо третьего в шайке на корточках сидит смеющийся банник.

– Веник в бане – всем начальник! – подняв указательный палец вверх, процитировал он надпись, вышитую на выбранной им шапке.

– Понятно, – улыбнулся Егорыч. – А почему тогда ты в кота перекидываешься?

– Я, Егорыч, в своем натуральном виде могу только в бане показываться, – сказал банник, – а на двор выходить надо в другом обличье. Ну не веником же мне, в самом деле, по улице расхаживать? А котов я люблю: животины они чистые, ловкие, да и взгляду человеческому привычные. Вот я котом и гуляю, когда выйти хочу…

– Ты, дедушка, извини, что я тебе тогда всякую кошачью еду приносил, я же не знал еще, что кот – это ты. А в следующий раз я пряников к квасу возьму… Да, слушай, я в парной завтра уберусь, когда просохнет, а то сейчас мокрые листья не собрать толком. А квас и печенье ты, если сразу не съешь, в холодильник поставь, чтобы мыши не попортили…

– Спасибо, хозяин, – проскрипел банник. – Прав Ефимыч, с тобой можно дело иметь.

* * *

Глава V

Тем временем осень уже вовсю заявляла о себе. Ночных заморозков еще не было, но погода уже однозначно и бесповоротно указывала на то, что лето кончилось. Листья на березках почти полностью облетели, осины еще шумели кронами, но и под ними трава уже была покрыта слоем буро-коричневой палой листвы. Грибов в лесу стало мало, и Егорыч все чаще возвращался с утренней прогулки вместо полного лукошка подосиновиков и подберезовиков с десятком-другим чернушек, да и те уже были переросшие, с блюдце размером и с ребристыми подшляпками неряшливого желтоватого цвета. Были еще какие-то серого цвета рядовки, но Егорыч никогда не брал незнакомых грибов. Впрочем, на жареху хватало и чернушек, правда, их сначала приходилось отваривать, чтобы избавиться от едкого белого сока.

На поселковом рынке перед бабками, которые летом торговали грибами, черникой и земляникой, теперь рядами стояли трехлитровые банки с краснощекой клюквой. Среди ягод кое-где зеленели овальные листочки, попавшие при сборе в совок-гребенку. Егорыч с сумками в обеих руках шел к машине, припаркованной у входа на рынок. В каждой из сумок глухо позвякивали по две банки клюквы: две Егорыч купил себе, а еще две – Роману Федотову, к которому он и направлялся этим утром. Выйдя на пенсию, Федотов обзавелся каким-то сверхнавороченным перегонным аппаратом и, будучи человеком дотошным, тщательным образом изучил все тонкости приготовления крепчайшего самогона из самого разного сырья – от банальной сахарной браги до изысканного перебродившего кизилового варенья или компота из ананасовых корок. Пару дней назад он позвонил Егорычу и, узнав, что тот собирается в город, попросил его привезти клюквы:

– Валька, я такой волшебный продукт смастерил – куда там покупному: чистый, как слеза, пятьдесят пять градусов, осталось его месячишко на клюкве подержать, и можно хоть в Париж, хоть в Нью-Йорк на конкурс везти… Ни один «Абсолют» рядом не стоял, это я тебе как друг говорю!..

К пяти вечера Егорыч закончил все намеченные на эту поездку дела и направился к Федотову. В начале улицы, на которой жил приятель, Егорыч вдруг увидел неярко освещенную витрину, над которой горела надпись готическим шрифтом «Антиквар». Егорыч притормозил. Он помнил, что раньше за пыльным серым стеклом здесь стояла пара унылых манекенов какого-то затрапезного ателье, куда он ни разу не заглядывал. Сейчас же в витрине стоял старинный письменный стол, на котором горела лампа с зеленым матерчатым абажуром. На столе были с нарочитой небрежностью разложены несколько книг в потемневших от времени переплетах, на краю столешницы на малахитовом чернильном приборе застыл в стойке серебряный английский сеттер. Перед столом, чуть развернутое под углом к нему, стояло видавшее виды кожаное кресло. Вся композиция создавала впечатление, что сидевший за столом хозяин только что отошел на минутку и вот-вот вернется. Почему-то Егорычу вдруг подумалось, что хозяин обязательно должен быть в теплом домашнем халате и с трубкой с длинным чубуком…

Егорыч открыл дверь в магазин под негромкий звон дверного колокольчика. Небольшое пространство торгового зала занимали пара деревянных столов с резными ножками и десяток разнотипных старинных стульев всех степеней поношенности. На стенах были развешаны картины и литографии в рамках, напротив застекленного прилавка со старой бижутерией и какими-то серебряными безделушками стояла пара шкафов с книгами. Внимание Егорыча привлек водруженный на один из шкафов большой, не меньше, чем на ведро, самовар. Среди полустертых изображений медалей под имперским двуглавым орлом виднелась надпись: «БРАТЬЯ АЛЕКСѢЙ, ИВАНЪ БАТАШЕВЫ. ТУЛА». И ниже: «1895 г.». На кранике самовара болтался ценник. Егорыч пригляделся к нему и присвистнул: за самовар просили, как за хороший холодильник. Не увидев больше ничего интересного, он уже собирался уходить, когда за прилавком распахнулась дверь с надписью «Директор» и в зал вышли двое: лысоватый мужчина лет пятидесяти в строгом черном костюме и огненно-рыжий бородатый парень в джинсах и кожаной куртке.

– Сергей Андреевич, я тогда забираю самовар, – рыжий явно продолжал ранее начатый спор. – Вы его уже третий месяц держите, а мне деньги нужны позарез.

– Володя, – успокаивающим тоном отвечал лысый Сергей Андреевич, – да продастся он, куда он денется. И я тебе сразу позвоню и деньги отдам.

– Ну да, – хмыкнул Володя, – конечно!.. Вы за такую цену его в Москве не продадите, не то что здесь. Нет уж, я сам как-нибудь… В конце концов, действительно, поеду в Москву, возьму этот самовар, пара утюгов у меня угольных есть, еще что-то – на Измайловском рынке уйдет за милую душу… Или сдам там же в магазин за живые деньги…

Он поднялся на цыпочки, снял самовар со шкафа, отцепил от него ценник и брезгливо бросил его на прилавок.

– Ну, как хочешь, – устало сказал хозяин магазина и, не обращая внимания на Егорыча, повернулся и скрылся за дверью кабинета.

Егорыч догнал рыжего уже на улице.

– Подожди, дружище, сколько ты за самовар хочешь?

Парень подозрительно посмотрел на Егорыча.

– А ты что, перекупщик?

– Да нет, я себе взять хочу. – Егорыч только сейчас вдруг понял, как он хочет, чтобы этот самовар стоял у него в деревне.

– А сколько дадите?

– Вы с антикваром как договаривались? Сколько он тебе должен был отдать?

– В пополам шли…

Егорыч полез в бумажник. На цену, заявленную антикваром, у него уже не хватало, но половина суммы была. Он отсчитал деньги и протянул рыжему:

– Держи.

Парень поставил самовар на тротуар, пересчитал деньги и с улыбкой протянул руку:

– Спасибо, отец, вы меня очень выручили!

Егорыч пожал рыжему руку и уже наклонился за самоваром, как парень сказал:

– А вы его в декоративных целях берете или пользоваться?

– А он что, рабочий? – удивился Егорыч.

– Обижаете, – гордо сказал Володя, – я металлоломом не торгую. Я же сам все это по деревням и барахолкам собираю, привожу в порядок – пропаиваю там, краники притираю, если текут, так что у меня все предметы полностью рабочие. Я чего спрашиваю-то: давайте ко мне зайдем, я вам трубу для него дам – сами вы вряд ли найдете. Здесь недалеко.