Чистая сила. Часть I: В подкидного с домовым

– Егорыч, ты мне подушечку какую ни то дай, пожалуйста, – попросил домовой. – А то стол для меня высоковат, до чашки не достану…

Через полчаса Ефимыч и хозяин сидели за столом (домовому Егорыч подложил на стул двухтомник «Строительной энциклопедии») и оживленно беседовали. С удовольствием прикончивший чашку сметаны Ефимыч отхлебывал крепкий чай из блюдца и отвечал на бесконечные расспросы Егорыча.

– Федотовы-то из дома съехали пятнадцать с лишним лет как, – говорил он. – А каково в доме зимовать, ежели печка не топится? Мы же к теплу привычные… Не к мышам же в гнездо лезть, чтобы согреться…

– Как к мышам? – поразился Егорыч. – Они же маленькие!

– Так и я не шибко крупный, – усмехнулся Ефимыч. – А надо – еще меньше стану, с воробья, мне это куда легче, чем в человеческий рост перекидываться и долго большим быть… Но к мышам я не могу – у них в гнезде дух тяжелый, чихаю я бесперечь… Не иначе аллергия.

– А как же ты зимовал?

– Так меня на зиму Тихон к себе пускал, Настин домовой. Мы с ним, почитай, лет поболе ста приятельствуем. Он меня и с Настей познакомил, как сам ей показался. У нее в доме сундук с тряпьем есть, так она, как первый раз в город на зиму уезжала, ему там зимнюю нору обустроила… Хорошая женщина, правильная, ты ее держись, Егорыч!

– А где ты в этом доме живешь?

– Егорыч, ты что, уезжать отсюда собрался? – тон у домового вдруг из дружеского стал строгим и каким-то укоризненным.

– Да нет вроде, – удивился вопросу Егорыч. – Почему ты так решил?

– Это не «этот» дом, это твой дом! Ты в нем хозяин. Если бы я думал, что ты на время, очередной дачник, – я бы в жизни тебе не показался. А так, смотрю – мужик рукастый, вон как дом преобразил, да и вряд ли стал бы так ломаться, если жить не собирается… Опять же, Насте ты глянулся, а я ей верю. Я уже надеялся снова в родном гнезде зиму провести, а ты вдруг, как о чужом месте: «этот дом»…

– Извини, Ефимыч, не привык еще, – повинился Валентин. – Но я правда никуда не собираюсь отсюда, мне тут нравится. А теперь я и тебя подвести не могу, – улыбнулся он, – ты и так по чужим домам уже назимовался…

– За печкой я живу, где же еще, – успокоенно и вновь дружелюбно проворчал домовой. – Ты бы у Лушки своей спросил, с ней-то мы давно познакомились.

То-то у Лукерьи вид был такой индифферентный, когда Пафнутий объявился, подумал Егорыч.

– Она у тебя тоже дама не промах, – улыбнулся Ефимыч. – Ты пока двором да баней занимался, она тебе крыс от дома отвадила: двух придушила, остальные ушли от греха. Мышки у тебя обязательно будут: полевки по осени в дом зимовать придут. Но от них вреда немного, да и уйдут они весной в свои норы на двор да в сад. А вот крыса в доме – это беда. Полы прогрызет, дыр в углах наделает, куда угодно залезет… Так что Луша молодец!

Валентин внимательно слушал домового и одновременно прислушивался к себе. Первый шок от эффектного появления сказочного существа уже прошел и сменился недоверчивым интересом. В своей жизни Егорычу пришлось очень много работать с людьми – самыми разными: и по образованию, и по общественному положению, и по характеру… И он сразу улавливал, когда собеседник начинал что-то недоговаривать или привирать, либо пытался прихвастнуть и выдать себя за того, кем на самом деле не был. Пока все, что рассказывал его новый знакомый, звучало абсолютно логично и убедительно, если не принимать во внимание тот факт, что еще два часа назад Егорыч рассмеялся бы в лицо любому, кто попробовал бы в его присутствии всерьез говорить о нечистой силе. Егорыч был убежденным реалистом, не признавал мистики и сверхъестественного вмешательства в человеческую жизнь, но именно это его свойство и сыграло основную роль в том, что он сидел сейчас и внимательно вслушивался в то, что рассказывал ему карикатурного вида маленький старичок. В конце концов он сам видел перевоплощение неожиданного гостя из довольно обычного деревенского дедка в то существо, что сидело сейчас напротив него и прихлебывало чай из блюдца.

Внезапно Егорыч понял, что ему показалось таким знакомым в облике Пафнутия Ефимовича. Он пристально посмотрел на собеседника: как же он сразу не заметил? Ведь перед ним сидело классическое воплощение множества образов домашнего духа, описанных в сказках и поверьях, показанных на книжных иллюстрациях и в мультфильмах…

– Дом еще крепкий, – говорил Ефимыч, намазывая ложкой мед на горбушку белого хлеба. – На песке стоит, даже нижние венцы еще послужат. Но дровами запастись надо как следует – даже если готовить в печке не будешь, протапливать ее все равно придется, не то опять треснет… А уж про светелку я и не говорю: тебе спать там, голландку топить надо.

Но у Егорыча уже созрел вопрос:

– Насчет дров понятно, ты не волнуйся, не замерзнем… Я уже выяснил, где их можно машину-другую заказать…Ты мне лучше вот что скажи, если, конечно, можно: как ты из одного обличья в другое перекидываешься?

Домовой строго посмотрел на Егорыча и вздохнул:

– Ну как же вы нынешние любите до сути докапываться… Нет чтобы испугаться, раз и навсегда поверить, что мы все можем – колдуем там или глаза отводим… Нет, обязательно надо сказку испортить… Ладно, ты мужик уже в годах, высшее образование имеешь, тебе просто так по ушам не поездишь. Слыхал такое слово – психотехники?

Егорыч в свое время, когда преподавал на военной кафедре строительного института (был и такой эпизод в его жизни), был откомандирован на три месяца на курсы повышения квалификации преподавателей высшей школы. Там, среди прочих дисциплин, преподавали и психологию учебного процесса, так что понятие методик психологического воздействия или психотехник было ему знакомо. А домовой продолжал:

– Раньше это мороком называли: кажется что-то, и вроде как с тобой это происходит, у тебя на глазах, а очнешься – нет никого, да и не помнишь половину, что там было…

Егорыч уже не первый раз удивлялся тому, что во вполне органичной для деревни речи Ефимыча то и дело проскакивали термины и понятия никак не свойственные для вокабуляра местных жителей. Все эти «ипостаси», «психотехники», да и та же «аллергия» резали ухо, мешая целостному восприятию того, что Егорыч видел, и того, что слышал. Гармонии во всем этом не было, вот что. Так Егорыч домовому со всей возможной вежливостью и заявил, внутренне побаиваясь, что тот обидится и их общению придет конец. Но, к его удивлению, тот не только не обиделся, но даже развеселился.

– Мне и Тихон, и Настя то же самое говорят: мол, умничаешь ты, Ефимыч, не надо лезть, куда не положено… А мне самому всегда было интересно, как это у нас получается… У Ромки Федотова родители были образованные: отец – инженер, мать – учительница. Отец в поселке работал, начальником подстанции, а мать там же в школе – у нее, почитай, вся детвора деревенская училась. Так у них книг было – не поверишь, по всем углам лежали да по всем полкам в доме… Наташа – мама Ромкина – вообще многие свои книги на печке в кухне держала: готовит, бывало, кашу помешивает, а сама книжку откроет и глядит… А у меня хоть и четыре класса церковно-приходской, но читать я всегда любил. Ну и копался потихоньку в книгах, нахватался кой-чего… Вот в одной книжке и рассказывалось, как можно человека заставить видеть то, что ты хочешь, а не то, что на самом деле. Ну, понятно, не все это могут, а вот у нас какая-то особая сила для этого имеется, это правда…

– Так ты и в школу ходил? – удивился Егорыч. Домовой стрельнул в его сторону глазами и продолжил, как бы не услышав:

– Так что, Егорыч, что ты видел, – это то, что я хотел, чтобы ты видел…

– А сейчас? – спросил Валентин.

– А сейчас я такой, какой есть. Ну, то есть, ты меня видишь таким, какой я всегда…

– А к мышам в нору как же? – не успокаивался Егорыч.

– Маленьким стать могу, – согласился домовой. – Это легче, чем людям мозги пудрить, что, мол, большой и такой же, как вы. Как – не спрашивай, не знаю. Знаю только, что могу, если захочу… А вообще – не пора ли нам баиньки, а? Что-то времени уже много, да и ты сегодня наработался. Наговоримся еще…

Егорыч хотел возразить, что он только начал вопросы задавать, но вдруг почувствовал, что глаза у него слипаются, а его одолевает такая зевота, что он чуть не вывихнул челюсть…

Он даже не стал убирать со стола. Ефимыч уже пропал, как и не было его. Зевнув еще раз, Егорыч, с трудом передвигая ноги, ушел в комнату и упал на кровать. Этой ночью ему ничего не снилось.

* * *

Глава III

Вот уже который день подряд Егорыч трудился в бане. Два дня перед этим он конопатил изнутри бревенчатые стены новой паклей, а сегодня закрывал проконопаченные щели джутовым шнуром, который не только придавал стене аккуратный, даже нарядный вид, но и намертво запирал еще не севшую на место паклю, то и дело норовившую вылезти наружу.

Дни стояли погожие, настоящее бабье лето. Сентябрьское солнышко, уже не такое горячее, как в июле-начале августа, радостно освещало в садах еще не снятые поздние подзимние яблоки на деревьях, кусты калины гордо выставляли напоказ плотные кисти красной ягоды, а на березках еще крепко держащиеся листья уже в большинстве своем сменили травянистую зелень летнего окраса на празднично-желтый осенний колер, который особенно красиво смотрелся на ярко-голубом фоне чистого, безоблачного неба.

Деревня готовилась к зиме. Дачники уже разъехались по своим городам, хозяева домов еще приезжали на выходные, но с каждой неделей их становилось все меньше. У Егорыча возле сарая появилась на скорую руку сколоченная поленница, под крышей которой он сложил привезенные неделю назад десять кубов дров. Водитель «Камаза», привезший дрова, вылез из кабины и, задержавшись на подножке, обвел взглядом деревню и ее окрестности.

– Красота тут у вас, – одобрительно сказал он подошедшему Егорычу, обильно сдабривая восхищение отборным матом. – И лес совсем рядом, и речка, вон, блестит. Эх, было бы время – приехали бы к вам с мужиками. Речушку сеткой перегородить, а потом вечерком на берегу посидеть у костра, с ушицей, да под водочку!.. Ну, разве не жизнь, а, дядя?!

Хотя Егорыч и не был заядлым рыбаком, он тоже был совершенно не против провести вечернюю зорьку с удочкой, выпить с друзьями за удачную рыбалку, наесться ухи из только-только пойманной рыбы, а потом, лежа у мерцающего еще тлеющими угольками кострища и подперев голову рукой, смотреть в звездное небо и вести неспешную, умиротворенную беседу. Однако сейчас ему был неприятен тон шофера, а сама мысль о том, что какие-то не имеющие отношения к деревне мужики поставят в его (уже его!) речке сеть (Егорыч не терпел браконьерства), а потом нажрутся водки, будут громко ржать над пошлыми анекдотами и пить, пить до упаду, а утром с мятыми лицами уедут, не убрав за собой пустые бутылки, газеты, в которые была завернута снедь, и объедки, которые будут просто выброшены на давно потухшее кострище – эта мысль просто вызвала в нем отвращение. Он был уверен, что все произойдет именно так. «Я просто каким-то деревенским попиком становлюсь, – подумал он, – давно ли сам из города, а уже не принимаю городское поведение». Но тут же себя поправил: «Да нет, и сам, конечно, не ангел, просто быдлячество ненавижу!». Вслух же он сухо сказал:

– Сгружай прямо здесь. Сколько я должен?

Водитель посмотрел на него, пожал плечами и снова полез в кабину за накладной. Он отдал ее Егорычу, потом открыл боковой борт кузова и, наклонив платформу, свалил дрова рядом с забором. Пересчитав полученные деньги, он молча завел машину и уехал, не прощаясь. Егорыч проводил «Камаз» взглядом и облегченно вздохнул.

После знакомства Егорыча с домовым прошло около двух недель. Сначала Егорыч пару раз утром заглядывал за печку в кухне, но, так никого и не увидев, стал просто произносить: «Доброе утро, Ефимыч», и занимался своими делами. Иногда он слышал в ответ какое-то бормотание, чаще домовой отмалчивался. «Спит, наверное, – думал Егорыч, – ну и не буду беспокоить». Однако теперь каждый раз, возвращаясь с поселкового рынка, он ставил чашку свежей сметаны с куском хлеба на блюдечке на лавку рядом с печкой, а позднее находил посуду и ложку на том же месте уже чисто вымытыми. Из этого Егорыч сделал вывод, что у Ефимыча все нормально, просто он не слишком общителен, что, принимая во внимание его полуотшельническую жизнь в последние годы, казалось вполне естественным. Да и Лушка, проходя мимо печки, нюхала воздух и весело помахивала хвостом – наверняка чуяла домового в нормальном настроении.

Сейчас Лушка лежала на крыльце бани и, щурясь от солнца, поглядывала вокруг. «Кота ищет», – подумал Егорыч. Уже дней десять возле бани шатался чей-то крупный черный с белым пятном на груди и белыми носочками на лапах кот. Он никак не реагировал на яростный лай Луши, разгневанной таким беспардонным посягательством на ее территорию, но и близко ее к себе не подпускал: одним прыжком взлетал на росшую рядом с баней старую осину, а оттуда перепрыгивал на козырек над крыльцом бани, усаживался там поудобнее и продолжал делать вид, что не замечает беснующейся собаки. Наверное, у дачников гулять ушел, а они без него уехали, решил Егорыч и стал оставлять для кота на крыльце бани блюдце молока, обрезки колбасы, другую еду, какая водилась в доме. На крыльцо ставил для того, чтобы шуршащие по участку ночью ежи не слопали – им и другой добычи хватало (одних мышей-полевок сколько!), а кот производил впечатление зверя домашнего, ухоженного и не привыкшего голодать. К утру молоко было обязательно выпито, а сопутствующая снедь когда исчезала, а когда и оставалась нетронутой.

Сегодня кота пока не было видно, и Егорыч с одним-единственным перерывом на чай закончил работу уже к пяти вечера. Он ополоснулся под смонтированным им самим душем (заодно проверил работу бойлера и всей системы подачи воды) и, наметив съездить завтра в поселок на рынок и купить веников, чтобы вечером опробовать заново обшитую осиновой доской парилку, пошел в дом. Там он уже привычно налил в миску молока и, порывшись в холодильнике, нарезал некрупными кусочками граммов сто вареной колбасы. Надо будет в городе купить, наконец, кошачьих консервов, напомнил себе Егорыч и понес ежевечернюю дань к бане.

Поужинав, Егорыч помыл посуду и поставил чайник.

– Ефимыч, – позвал он, повернувшись к печке, – чай пить будешь?

Позвал он так, для очистки совести, не рассчитывая на то, что домовой откликнется.

– А смородина есть? – услышал он вдруг знакомый голос.

– Листа свежего уже нет, а есть ягода замороженная.

– Ну и ладно, давай с ягодой, – смилостивился домовой и материализовался на лавке. Платок на шее у него в этот раз был красный в белый горошек.

Они пили чай с душистой смородиной. Егорыч грыз ванильные сухари, а домовой налегал на мятные пряники. Говорили о том, о сем… Егорыч рассказал, что закончил ремонт бани и собирается завтра ее опробовать, делился своими планами по облагораживанию участка. Домовой поддакивал и давал советы по садоводству, сводившиеся, в основном, к выращиванию смородины и малины, к которым Ефимыч, судя по всему, испытывал не праздный интерес.

– А кого ты там подкармливаешь? – спросил он вдруг. – Каждый вечер, смотрю, еду куда-то тащишь.

– Да кот к бане приходит, дачники, наверное, оставили… Жалко скотинку – похоже, непривычный он сам еду-то добывать, пока научится… А домой взять не могу: Лушка его на дух не переносит. Красивый котяра, черный, с белыми лапками, но очень независимый. К себе не подпускает, сам не подходит… Он с таким характером себе хозяев не найдет. Как зимовать будет – не знаю…

– Да, – согласился домовой, – характерный зверь, прямо скажем.

– Да и зимовать тут особо не у кого, – добавил Егорыч. – Мы с тобой, да Лушка – вот, похоже, и все население на зиму…

Ефимыч исподлобья посмотрел на Валентина и явно собирался что-то сказать, но вместо этого кашлянул и потянулся за очередным пряником.

Напившись чаю, домовой поблагодарил хозяина и удалился к себе за печку. Егорыч помыл чашки и тоже пошел спать.

Он лежал в темноте под открытым окном. Ночи были уже прохладные, но зато уже не было комаров, а Егорыч очень любил, когда волосы на подушке шевелил легкий ветерок и комната наполнялась ночной свежестью. Лушка свернулась клубочком на коврике у кровати и еле слышно потявкивала во сне. «Кота, небось, гоняет», – подумал Егорыч. Ему не спалось, поэтому он дотянулся до лежавшего на прикроватной тумбочке мобильного телефона и стал просматривать календарь с отметками о планах на ближайшие пару месяцев. А в планах у него значилось более близкое знакомство с окрестностями Мартыновки, с местным лесом, с речкой Кряквой… Обустройство дома и участка подходило к завершению, а Егорыч себя знал: его деятельная натура требовала какого-то дела – не обязательно сверхприбыльного: деньги у него были, да и сдача квартиры приносила регулярный доход, так что он даже имел возможность откладывать пенсию на гипотетические будущие поездки по миру. Но без постоянного дела он жизни себе не представлял, а обстоятельства складывались так, что он теперь мог заняться чем-то, что ему действительно было бы по душе. Оставалось определиться, чем конкретно. И здесь Егорыч подспудно готовил себя к чему-то связанному с природой, с его новым местом проживания, с той новой для него атмосферой всеобщей вовлеченности в процесс существования в данном месте и в данных обстоятельствах… Он давно для себя отметил, что жизнь в отдаленной от «цивилизации» Мартыновке, где не было такой бросающейся в глаза разницы в достатке и в социальном статусе, которые в значительной степени определяют поведение и отношение друг к другу людей в городе, была и сложнее, и проще, нежели та, которую он вел в областном центре. Сложнее, потому что даже при наличии свободных денег человек здесь был вынужден делать сам многое из того, что в городских условиях он просто покупал. В Городе у Егорыча иногда не было времени заходить в магазины. Или было просто лень это делать. И тогда он заказывал доставку продуктов на дом курьером. Или звонил в местную пиццерию и через двадцать минут получал свежеиспеченную пиццу с начинкой на заказ и острые куриные крылышки с соусом барбекю. И пиво к ним. Здесь такие изыски, как доставка на дом, по понятным причинам отсутствовали от слова совсем. Если, конечно, не брать в расчет приезжавшую дважды в неделю автолавку, в ассортименте которой были белый и черный хлеб, долгоиграющее молоко в пакетах, две-три разновидности рыбных консервов, какая-нибудь тушенка, макароны и пресловутые ванильные сухари с мятными пряниками. За всем остальным приходилось ездить хотя бы в Подлесное. Но даже в поселковых магазинах разнообразие товара, конечно, не шло ни в какое сравнение с городскими супермаркетами. Да и готовить из того, что можно было купить, приходилось в любом случае самому: ни ресторанов, ни кафе в деревне тоже не водилось. Таким образом все население летней Мартыновки было вовлечено в решение одинаковых проблем, связанных с организацией своего существования. А наличие схожих проблем сближает. И сложившиеся между соседями отношения, основанные на готовности по мере сил помочь с решением таких проблем, конечно же делали жизнь среди деревенских человечнее и проще.

На этой философской ноте Егорыч хотел уже отложить телефон и попробовать заснуть, как вдруг услышал за окном знакомый пришепетывающий говор.

– Ты, никак, вернуться решил? – спрашивал Ефимыч кого-то.

– А чего ж мне не вернуться в мое законное жилье? – отвечал этот кто-то вопросом на вопрос.

– Да я не об этом, – досадливо произнес домовой, – просто ты ж видишь – новый хозяин у нас… Мужик он хороший, работящий, уважительный… Дом, вон, как игрушка стал. Баню, между прочим, в порядок привел. Тебя, видишь, подкармливает…

Егорыч не выдержал и осторожно выглянул через подоконник открытого окна, стараясь не быть замеченным. На скамейке у сарая в лунном свете виднелась сгорбленная фигурка Ефимыча, а рядом с ним сидел кот. Тот самый, черный, с белыми лапками. Кот нарочито зевнул и брюзгливо сказал:

– Подумаешь, облагодетельствовал: молоко я не пью – ежам отдаю, а всякая мясная ерунда тоже не по мне… Ты же знаешь: мне бы кваску да пряников или печенья овсяного… А он кормит, как кота какого-нибудь.

Голос у кота был скрипучий и недовольный.

– Ты на себя посмотри, – взвился Ефимыч. – Ты для него кто есть-то, не кот, разве? Человек видит брошенного кота, помогает ему – это что значит? Это значит душевный он мужик, добрый. А ты как был долбоном вредным, так долбоном и остался!

Домовой аж задохнулся от возмущения.

– Да не кипятись ты, – примирительно сказал кот. – Пусть живет, мне-то что. Главное, чтобы в моем доме порядок знал. Чисто чтоб было, собака чтоб ко мне ни ногой. Тогда и я его не трону. А будет норов показывать или неуважение – я же и наказать могу…

– Ладно, поговорим еще, – пробурчал домовой. Настроение у него, судя по тону, было не из лучших. – Но смотри: завтра он баню топить собрался – ты чтоб ни-ни! Присмотрись хоть к человеку!

Кот потянулся, припав на передние лапы, и сладко зевнул:

– Лады! Давай, дед, увидимся…

Он бесшумно спрыгнул на землю и исчез за сараем.

Егорыч лежал и пытался переварить услышанное. Точнее, сказанное. Еще точнее, сказанное Котом. Именно так, подумал Егорыч, с большой буквы. Ибо простые коты, начинающиеся с маленькой буквы, говорить не умеют.

– Егорыч, не спишь? – у кровати с зажженной свечкой в руках стоял Ефимыч.

– Да не спится что-то, – проворчал Егорыч. Он присмотрелся – свечка была вставлена, как в подсвечник, в половинку картофелины…

– Все слышал? – домовой кивнул головой в сторону открытого окна и поставил свечку на тумбочку.

– Все не все, но достаточно. Что это за кот такой и почему я должен в его доме какие-то порядки соблюдать?

– Да не кот это, – угрюмо сказал Ефимыч. – Это банник. Он в бане – как я в доме, только характер у него куда вреднее моего. Как что не по нему – он и ошпарить может, и угару напустить, в общем – трудная личность. А баня для него – главное в жизни: он и сам любитель веничком похлестаться, и от других такого же отношения требует, чистоты да порядка. Так что, хочешь с ним поладить – оставь ему водички горячей в шайке и мыла кусок. И баню не выстуживай – он потом сам окно откроет, как попарится.

– Так, – задумчиво протянул Егорыч, – понятно… Ну что ж, вот завтра и посмотрим, как он баню любит…

Домовой тревожно взглянул на него:

– Ты, Егорыч, только осторожнее с ним, имей в виду, что он и вправду может подгадить: на всякую пакость пойдет, до смертоубийства!

– Спасибо, Ефимыч, я учту, – кивнул Валентин. И, видя, что домовой уже потянулся к свечке, чтобы уйти, поспешно спросил:

– Слушай, а как получается, что я тебя вижу таким, как есть, а его только котом? Он же по-другому выглядит на самом деле, так?

– Чтобы нас в естестве увидеть, – ответил Ефимыч, – надо, чтобы мы сами показались. Вот я тебе показался– ты и видишь меня, и разговаривать со мной можешь… Так и все другие: пока сами в натуральном виде не покажутся, будешь видеть их так, как они захотят. Или совсем не видеть… Вот сейчас был бы кто посторонний здесь – решил бы, что ты совсем сбрендил: сидишь на кровати и сам с собой разговариваешь. Меня-то он не увидит и не услышит. Но уж ежели показался кто хотя бы раз – ты в своем праве желать, хочешь ты его в настоящем обличье видеть или нет, он уже не может ослушаться.

– Но я же банника слышал, – удивился Егорыч, – понимал каждое слово?

– Так ты сейчас, Егорыч, любого из нас поймешь, – улыбнулся домовой, – я тебе такой дар дал. А то же с ума сойдешь за зиму один, если переговорить будет не с кем… А кто другой меня бы вообще не почуял, а вместо банника слыхал бы только, как кот мяучит. – Он тихонько хихикнул. – Ну, бывай, спокойной ночи!

И Ефимыч задул свечку.

* * *

Глава IV

На следующий день Егорыч утром поехал в поселок за всем, что полагалось для похода в баню. Веники он выбирал долго, придирчиво, смотрел, чтобы не были пересушены, чтобы не пришлось перевязывать по новой. Хозяин ларька, торговавший постельным бельем, полотенцами и банными принадлежностями, понял, что покупатель знает толк в бане:

– Вы можжевеловый пользуете? У меня есть пара штук – я их на заказ делаю, да клиент позвонил, что не приедет сегодня. Возьмете? Еще экстракты всякие для запаха могу предложить…

Через несколько минут Егорыч загрузил в кунг пикапа десяток березовых, по паре дубовых и можжевеловых веников, несколько простыней и больших махровых полотенец, а также три войлочных колпака для парной, на которых были вышиты смешные присловья: «Веник в бане – всем начальник», «В бане генералов нет!» и «В какой день паришься – в тот день не старишься». Кроме того, он купил пузырек эвкалиптового масла, бутылочку хвойного экстракта и пару войлочных рукавиц. После рынка заехал в магазин, взял две двухлитровки кваса, кило овсяного печенья, бутылку пива и поехал домой.