Тень ангела

И внизу, под двумя фотографией надпись:

«Никто не посмеет трогать моего котенка.»

Я опустилась на край кровати, сжимая лист в руках так, что бумага прогнулась. Он не просто наблюдал. Он карал. Молниеносно. Жестоко. Избирательно. За мимолетное, нечаянное прикосновение — сломанные пальцы и клеймо. За попытку защиты — выколотый глаз. Он создавал вокруг меня зону отчуждения, очищенную от любого другого влияния, любого другого прикосновения. Он методично, с хирургической точностью, вырезал из моей жизни всех, кто приближался. Оставляя только себя.

«Моего котенка».

Фотография в моих руках была не угрозой. Она была отчетом. Доказательством его власти и его… заботы. Извращенной, ужасающей, но заботы. Он не просто преследовал меня. Он охранял. Как дракон охраняет свое золото, сжигая любого, кто подойдет близко.

Я посмотрела на снимок своих испуганных глаз. Он видел этот испуг. И он отреагировал. Чтобы в следующий раз этот испуг вызывал только он. Только его прикосновение.

Я медленно положила фотографии обратно в конверт. Руки все так же не дрожали. Внутри была лишь ледяная, бездонная тишина. Страх не исчез. Он кристаллизовался. Превратился в знание.

Он здесь. Он везде. И я действительно не следующая жертва.

Я— трофей. И теперь он демонстрирует мне, как обращается с теми, кто осмеливается посягнуть на его собственность.

Глава 5. Стефания.

Следующий день был странной пародией на жизнь. Я функционировала, как запрограммированный манекен. Улыбалась на глупые шутки Дэвида, кивала на трезвые замечания Кэт, жевала еду, которая казалась безвкусной ватой. Но внутри все было выжжено дотла, остался только холодный, ясный состав плана.

Он родился этой ночью, пока я смотрела на фотографию сломанных пальцев. Я не могла больше быть пассивной. Не могла ждать следующего конверта, следующего наказанного, следующего визита в мою спальню. Я должна была действовать. Если нельзя убежать, нельзя спрятаться — нужно напасть. Один раз. Из последних сил.

Дэвид и Кэт, сами того не зная, стали частью этого плана. Их постоянное присутствие — смех в кафе, споры о моде в магазине, даже их забота — было ширмой. Пока они окружали меня теплом и нормальностью днем, я копила каждый грамм отчаяния и ярости для ночи. С Кэт мы наконец-то стали говорить без слов — ее взгляды были полны вопроса и тревоги, мои — ледяного решения. Мы стали ближе, но эта близость была окрашена в цвет грядущего прыжка в пропасть.

Вечером, проводив их, я закрыла дверь и встала спиной к ней, оглядывая свою квартиру. Не как дом. Как поле боя.

Сначала я взяла нож. Кухонный, с длинным, узким лезвием. Он лежал в моей ладони, холодный и смертельный. Но пальцы затряслись так, что лезвие зазвенело о столешницу. И в голову, как вспышка, ударила картинка: не я, вонзающая его в темную ткань. Нет. Я видела себя — бегущую по коридору старого дома, волосы, вырванные с корнем чьей-то сильной рукой, и затем — пронзительную, огненную боль, рассекающую спину от шеи до поясницы. Шрам под одеждой заныл, как живой. Нож выпал из пальцев с глухим стуком. Я не могла. Это оружие было слишком тесно связано с моей собственной болью, оно парализовало.

Тогда мой взгляд упал на скалку. Массивную, деревянную, знакомую до боли. Оружие домашнего уюта, превращенное в дубину. В школе я метала мяч не ахти как, но сильно. И точно. Рука помнила это движение — короткий замах, точный бросок. Это была не убийственная точность ножа, это была сила удара, оглушающего, отбрасывающего. Я сжала ее в руке. Дерево было теплым, уютным, обманчиво невинным. Но вес чувствовался. Мои пальцы, мокрые от холодного пота, обхватили рукоять крепко. Да. Так.

План был простым, почти идиотским в своей простоте. Не спать. Спрятаться в углу прихожей, за высокой вешалкой. Ждать щелчка замка. А когда он войдет, спиной ко мне, сделать один шаг. Замахнуться. И ударить. Со всей силы, которую только можно выжать из тела, из страха, из ненависти к этому ужасу. По голове. Чтобы оглушить. Чтобы свалить. Чтобы выиграть несколько секунд, минут, часов — не знаю. Просто чтобы перестать быть мишенью.

Часы пробили два. В квартире стояла гробовая тишина, нарушаемая лишь бешеным стуком моего сердца. Я стояла в своем углу, прижавшись спиной к стене, скалка прижата к груди, как жезл. Каждый мускул был напряжен до дрожи. Я слушала. Каждый скрип дома заставлял вздрагивать.

И тогда он раздался. Щелчок. Тихий, уверенный, как будто ключ поворачивался в своем родном замке.

Дверь беззвучно отворилась.

Он вошел. Высокий, темный, заполняющий собой весь дверной проем. И на его плечах, в свете луны, падавшем из окна в прихожей, сидел тот самый череп. Рога отбрасывали на потолок длинные, изогнутые тени. Он замер на секунду, как бы прислушиваясь, а затем медленно, с невозмутимой, хищной грацией, двинулся вперед, к двери в мою спальню. Спиной ко мне.

Вот он. Мой момент. Тело вспомнило все: и баскетбольный зал, и страх, и ярость. Я сделала шаг из тени, беззвучно. Моя рука, держащая скалку, занеслась назад, мышцы спины и плеча сгруппировались для удара. Я вдохнула — и ударила. Со всей дури. Со всем отчаянием.

Но страх — плохой советчик. Темнота исказила расстояние. Я не рассчитала.

Вместо глухого, сочного удара по затылку или виску, скалка с глухим, костяным стуком обрушилась ему на спину, чуть ниже шеи. Я почувствовала, как дерево встретилось с чем-то твердым, упругим, живым.

Он застонал. Не крик боли, а низкий, звериный выдох ярости и удивления. И все его медлительное, ритуальное спокойствие испарилось. Его движения стали молниеносными, неестественно резкими. Он не упал. Он развернулся.

Его рука, быстрая как щелкающая ловушка, схватила скалку, которую я все еще сжимала в оцепенении, и вырвала ее из моих пальцев с такой легкостью, будто я была ребенком. Вторая его рука взметнулась вверх, занося отобранное оружие для ответного удара.

Я застыла, парализованная. План рухнул. Оружие было у него.

А потом его свободная рука впилась мне в шею.

Не для того, чтобы задушить сразу. Чтобы прижать. Чтобы обездвижить. Его пальцы, холодные сквозь тонкую ткань перчатки, сомкнулись вокруг горла с чудовищной, неумолимой силой. Воздух перекрыло мгновенно. В ушах зазвенело. Я захрипела, пытаясь вдохнуть, но это было невозможно. Его лицо, вернее, пустые глазницы черепа, были в сантиметрах от моего.

И тогда на меня обрушилось нечто, что было хуже страха смерти.

Паническая атака.

Его другая рука впилась мне в шею, сжимая, но это было уже вторично. Главное случилось раньше. Занесенная скалка в его руке — вот что убило меня.

Я попыталась вдохнуть, чтобы закричать, чтобы хоть что-то, но горло уже было пережато. Рот открылся в беззвучном, судорожном глотке. Воздух не пошел. Он не просто не проходил — он словно наткнулся внутри на каменную стену. Мои легкие, вместо того чтобы расшириться, сжались, окаменели, превратились в два тяжелых, бесполезных комка в груди. Я судорожно, как рыба на берегу, ловила ртом пустоту, но каждый глоток лишь обжигал пищевод паническим спазмом.