Тень ангела

А внизу, в правом углу, аккуратным, почти каллиграфическим, но уверенным почерком, были выведены слова черными чернилами:

«Ты такая милая, когда боишься, котенок.»

Воздух вырвался из легких со свистом. Я отшатнулась от стола, как от раскаленного железа. Фотография выпала у меня из пальцев и мягко приземлилась на ковер, лицевой стороной вверх. Эти глаза. Эта рука. Эта подпись.

Он был здесь. В моем доме. Он нашел меня. Он видел эту фотографию в сети – или сам ее сделал? – и он… он прислал ее. Как визитную карточку. Как напоминание.

«Котенок».

Тот же голос. Тот же тон. Констатация. Но теперь в ней слышалось нечто еще. Не угроза. Не предупреждение. Интерес. Собственнический, извращенный, но интерес.

Я обхватила себя руками, но дрожь била так, что зубы выбивали дробь. Я обвела взглядом квартиру – знакомую до каждой трещинки на потолке. Теперь каждый угол, каждая тень таила в себе возможность его присутствия. Он мог быть за дверью. Он мог наблюдать прямо сейчас.

Я медленно сползла на пол, прижавшись спиной к дивану, не сводя глаз с той фотографии на ковре. Солнечная мелодрама на экране бубнила о любви, а в моей реальности, на полу, лежало доказательство другого, темного, всепоглощающего внимания. И самое страшное было не в том, что он нашел меня. А в том, что, глядя на этот снимок, на эту свою собственную, запечатленную беспомощность, я чувствовала не только леденящий ужас.

Где-то в самой глубине, под всеми слоями паники, шевельнулось крошечное, отравленное понимание: он видел меня там, в лесу, так, как не видел никто и никогда. Не как жертву, не как журналистку, не как серую мышку. Он увидел что-то еще. И это «что-то» его зацепило.

И от этой мысли стало еще страшнее.

Дрожь не отпускала. Часами. Я сидела на полу, уставившись в стену, пока звуки с телевизора не сменились ночным эфиром с тихим шипением. Фотографию я, в конце концов, подняла с пола дрожащими пальцами, не глядя на нее, и засунула обратно в конверт. Конверт – в самую дальнюю, заброшенную папку с документами на верхней полке шкафа. Словно это могло что-то изменить.

Я приняла ледяной душ, надеясь, что вода смоет это ощущение – ощущение, будто на моей коже все еще висит тот несостоявшийся взгляд из-под черепа, отпечатались следы от взгляда на фотографии. Натянула самую старую, толстую пижаму. Выключила все светильники, кроме маленького ночника в розетке у кровати. Его тусклый, желтоватый свет отбрасывал на стены знакомые, уютные тени. Обычные тени. Не лесные.

Я легла, натянув одеяло до подбородка, и заставила себя закрыть глаза. Тело было тяжелым, как свинцовое, разум – измотанным до предела вихрем ужаса, неловкости и этого нового, невыносимого ощущения – быть объектом чьего-то пристального, извращенного внимания. Сознание начало сдаваться, проваливаясь в беспокойную, бесформенную муть, где обрывки голосов из интернета смешивались с шелестом листьев и низким бормотанием из леса.

Не знаю, сколько прошло времени. Часа два, может, три.

Я проснулась не от звука. А от тишины. От ее нового качества. Тишина в комнате стала гуще, тяжелее, как перед грозой. И в ней появилось… присутствие.

Медленно, преодолевая оцепенение сна и накатывающий ужас, я открыла глаза.

Ночник все так же тускло светил в углу. И в его слабом свете, у самого края светового круга, прямо между комодом и дверью в прихожую, стояла Фигура.

Высокая. Неподвижная. Гораздо массивнее, чем казалось в лесу, когда он был в движении. Он просто стоял. Без черепа. Теперь это была просто темная, плотная тень, силуэт широких плеч под темной тканью. Его лицо было скрыто в глубокой тени, отбрасываемой капюшоном или просто положением головы. Я не видела глаз. Но я чувствовала взгляд. Физически. Он лежал на мне тяжестью, давил на грудь, мешая дышать.

Сердце провалилось в абсолютную пустоту, а затем рванулось в бешеную, глухую скачку, ударяя по ребрам изнутри. Адреналин влился в вены ледяным огнем. Я не могла пошевелиться, не могла крикнуть. Я просто лежала и смотрела на этот темный столб, вросший в пол моей спальни.

Мыслей не было. Только чистый, необработанный инстинкт и остатки сознания, пытавшиеся понять: сон? Галлюцинация от переутомления?

Я попыталась сделать вдох, чтобы убедиться, что я жива и это реально. Воздух со свистом прошел в горло.

—Что… – голос сорвался, хриплый, чуждый. Я попыталась сглотнуть. – Что вам нужно?

Тишина.

Он не пошевелился. Не издал ни звука. Просто стоял и смотрел. Эта пассивность была хуже любой угрозы. В ней была абсолютная власть. Власть наблюдать. Власть вторгаться. Власть знать, что я здесь, беззащитная, а он может делать все, что захочет. И он ничего не делал. Только смотрел.

Паника, которую я сдерживала весь день, с момента той фотографии, с момента выхода из леса, наконец, нашла выход. Она не вырвалась криком. Она накрыла меня изнутри, как черная, маслянистая волна. Стены комнаты поплыли, заколебались. Свет от ночника расплылся в желтое пятно. Звук собственного сердцебиения заглушил все. Я чувствовала, как теряю связь с реальностью, как сознание соскальзывает в белую, звенящую пустоту, где нет ничего, кроме этого давящего взгляда из темноты.

«Он здесь. Он в моей комнате. Он просто стоит. Почему он просто стоит? Что он хочет? Почему не уходит? Почему не нападает? Почему не говорит?»

Вопросы метались в голове, не находя ответов, только усиливая жуткую, парализующую неопределенность. Я зажмурилась, вжавшись в подушку, надеясь, что когда открою глаза, его там не будет.

Но когда я, спустя бесконечную секунду, снова посмотрела сквозь пелену наступающего обморока – он все еще стоял. Все на том же месте. Все так же тихо. Немая, огромная тень, вписанная в знакомый интерьер, как самое кошмарное напоминание о том, что безопасность – это иллюзия. И что он может появиться где угодно. Когда угодно. И просто смотреть.

И от этого понимания, от этой немой пытки, мир окончательно поехал в сторону, цвета и формы растворились, и я погрузилась в беспамятство, не в сон, а в защитное отключение, оставив свое тело лежать на кровати под тяжелым, незримым взглядом из угла комнаты.

Я проснулась с рассветом. Холодный, серый свет лез в щели между шторами. Тело было одеревеневшим, как после долгой болезни, каждая мышца ныла от напряжения. Голова – тяжелой, мутной.

Я лежала, не двигаясь, уставившись в потолок, пытаясь собрать осколки сознания. Ночь. Фигура в углу. Немой взгляд из темноты. Кошмар. Должен же был быть кошмар. Логика, тот самый хрупкий щит, что защищал меня все эти годы, отчаянно цеплялась за это объяснение. Слишком много стресса. Паранойя. Нервный срыв. Галлюцинация, вызванная переутомлением и травмой. Да, именно так.

Я медленно села на кровати, оглядывая комнату. Всё было на своих местах. Комод. Дверь. Пустой угол, где он стоял. Там теперь лежала только моя сброшенная на пол кофта. Облегчение, горькое и водянистое, разлилось по жилам. Кошмар. Просто кошмар.

Я сделала глубокий вдох, пытаясь вернуть себе ощущение нормальности. Приняла душ, долгий и горячий. Оделась. Вышла на улицу, в серое утро Сан-Мартена. Воздух был влажным и холодным, но знакомым. Я шла на работу, пытаясь уловить привычные ритмы города: скрип грузовика, запах свежего хлеба из пекарни, разговор двух старушек у фонтана.

Именно тогда я впервые это заметила.

Мы свернули с Кэт в короткий переулок за пекарней – сокращение. Солнце еще не дошло сюда, здесь царил синеватый полумрак. И в дальнем его конце, у выхода на следующую улицу, на секунду мелькнула тень. Высокая, неестественно широкая в плечах. И над ней – два четких, изогнутых силуэта, врезавшихся в бледное небо. Рога.

Сердце ёкнуло, остановилось. Я замерла, вцепившись Кэт в рукав.

—Что? – спросила она, следуя за моим взглядом.

Но там уже никого не было.Только пустой переулок, мокрый асфальт и гниющий ящик у стены.

—Ничего, – прошептала я, заставляя ноги двигаться. – Показалось.

Но семя было посажено.

Потом, в обед, мы вышли перекусить. И на старой, обшарпанной стене одного из баров, что всегда казался мне просто унылым заведением, я увидела вывеску. Вернее, увидела её впервые. Над дверью, выгоревшая на солнце, висела железная табличка в виде стилизованного черепа. Не пиратского. Черепа горного козла. С теми самыми огромными, изогнутыми рогами. Бар назывался «У Старого Козла». Я проходила мимо него сто раз. Никогда не обращала внимания. А теперь этот символ жгёл сетчатку, как клеймо.

Весь день меня не отпускало ощущение. Не страх в чистом виде. А присутствие. Тяжелое, настырное, висящее где-то на периферии, за спиной. Как будто кто-то постоянно наблюдает из-за угла, из окна противоположного дома, из глубины зеркала в лифте. Я ловила себя на том, что резко оборачиваюсь в офисе, когда за спиной скрипела дверь. Вздрагивала от внезапной тени на лестничной клетке. В кафе, сидя спиной к окну, я чувствовала мурашки на затылке – ощущение, что кто-то прилип взглядом к стеклу снаружи.

Я пыталась списывать это на нервы. На последствия. Но чем больше я боролась с этим чувством, тем сильнее оно становилось. Оно вплеталось в ткань дня. Я видела отражение высокого мужчины в витрине – и замирала, пока не понимала, что это просто прохожий. Мне мерещился знакомый низкий тембр голоса в толпе на рынке – но, повернувшись, я видела лишь незнакомца, говорящего по телефону.

К вечеру это превратилось в пытку. Каждый темный проем, каждый угол здания, каждая неосвещенная арка таили в себе возможность. Не нападения. Нет. Его. Молчаливого, наблюдающего. Как в ту ночь. Он не преследовал меня в открытую. Он не звонил и не писал. Он просто… впустил себя в мой мир. Растворил свою тень в тенях моего города. И теперь они повсюду напоминали о нем.

Я возвращалась домой, и ключ дрожал в моих пальцах, когда я вставляла его в замок. Я включала в квартире весь свет, задергивала все шторы, но знала, что это не поможет. Потому что он был уже не снаружи. Он был внутри. В моей голове. В каждом мимолетном силуэте, в каждом отголоске шагов за стеной, в каждом скрипе старого дома.

Это было хуже, чем прямой ужас леса. Это была медленная, методичная интоксикация реальности. Он стирал границу между кошмаром и явью, и я уже не могла понять, где заканчивается моя паранойя и начинается его бесшумное, неумолимое преследование.

И самое страшное было в том, что где-то в глубине, под всеми слоями страха, начинала прорастать ужасающая привычка. Привычка оглядываться. Привычка ждать. Привычка жить с осознанием, что его взгляд – где-то рядом. Всегда.

Неделя превратилась в один сплошной, изматывающий кошмар наяву. Я функционировала на автопилоте: статьи о сыре, картофеле, благотворительных вечерах выходили из-под моих пальцев бессмысленными, но грамматически правильными строчками. Я ела, потому что надо было жевать. Спала урывками, просыпаясь от каждого шороха, впиваясь взглядом в тот самый угол, где уже не было ничего, кроме моей собственной, накрученной до предела паранойи.

Но он был. Не физически, может, не каждый раз. Но его вмешательство в мою реальность становилось все более явным, наглым. Тень в переулке, логотип бара, обрывки чужих разговоров, где мелькало слово «рога» или «козел» – все это складывалось в мозаику, которую я уже не могла игнорировать. Я ловила себя на том, что сканирую лица в толпе, не в поисках знакомого, а в поисках… пустоты под капюшоном. Ожидания.

И все это время внутренний голос, тот самый, что заставлял меня замирать при взмахе руки, шептал: «Терпи. Это нервы. Он не придет. Он просто играет».

Играл. Да. Но игра становилась смертельной.

***

Я пришла в библиотеку, когда в Делемоне уже сгущались сумерки, и длинные тени от зданий ложились на брусчатку Рю-дю-Шато. После целого дня в душных архивах, когда пальцы пахли старой бумагой и кислотой, я искала не просто книги. Я искала ответы. «Истории культов и запрещенных обществ Юрских кантонов» – вот название, которое манило меня как наваждение.

Воздух в вестибюле Муниципальной библиотеки был прохладным и неподвижным, как в склепе. Мои каблуки отстукивали по мрамору резко, дерзко, нарушая священную тишину. Я прошла мимо сонного библиотекаря, кивнула и направилась вглубь, в сердце хранилища – отдел редких фондов и локальной истории. Здесь было царство зеленых ламп, густой пыли, впитавшей в себя столетия, и тишины, которую, казалось, можно было потрогать.

Я уже доставала блокнот, подходя к нужному стеллажу, когда почувствовала это в первый раз. Не взгляд, нет. Скорее – смещение воздуха. Легчайший сдвиг в плотности мрака между высокими шкафами. Я обернулась боком, скользнув взглядом влево, в узкий проход, ведущий к запертой железной двери хранилища.

Там стоял силуэт.

Высокий, неестественно прямой, абсолютно неподвижный. Он не читал, не рассматривал полки. Он просто был. Часть тени, но с отчетливыми, резкими границами. Я почувствовала, как мурашки побежали по спине под тонкой шелковой блузкой.

Я медленно, слишком медленно, повернула голову, чтобы посмотреть прямо.

Пустота. Глубокий, бездонный просвет между книжными массивами, и лишь свет от далекой лампы слабо золотил пыль на полу. Ни звука. Ни движения. Я заставила себя выдохнуть. «Игра света», – сказала я себе беззвучно. «Усталость».

Я вернулась к поискам, но пальцы слегка дрожали, скользя по корешкам. Фолиант был тяжелым, в кожаном переплете, стянутом стальной застежкой. Я с трудом стащила его с полки и понесла к ближайшему столу, под круглый островок света от зеленого абажура. Тишина вокруг сгустилась, стала вязкой. Даже скрип моего стула прозвучал неприлично громко.

И тогда я увидела его во второй раз. В глянцевой, темной полировке стола, как в мутном зеркале, отразилось движение у меня за спиной. Тот же высокий силуэт, теперь стоящий прямо за моим стулом, у витрины с древними печатями. В отражении он был лишен деталей, просто вертикальная черная полоса, нарушающая геометрию знакомого зала.

Ледяной комок встал у меня в горле. Я не дышала. Затем, с силой, которую пришлось собрать в каждом мускуле, я резко обернулась на стуле.

Витрина с печатями. Стеллажи. Пыльные портреты на стенах. Никого.

Но воздух… воздух изменился. В нем висел запах. Не книги, не плесень. Холодная, старая зола. И что-то еще… животное, затхлое, как в запертом хлеву.

Я встала. Мне нужно было уходить. Сейчас же. Книга осталась лежать раскрытой на столе, но это уже не имело значения. Я схватила сумочку и пошла к выходу из зала, мои шаги теперь казались мне оглушительно громкими. Я свернула в короткий коридор, ведущий к лестнице, – узкую каменную щель между книжными хранилищами, где свет горел только в начале и в конце.

Я прошла половину пути, когда услышала шаги.

Тяжелые, мерные, не скрываемые. Они звучали не в такт моим, а позади, в самом начале коридора. Я ускорилась, не оглядываясь. Моя тень на каменной стене прыгала и удлинялась. Шаги за спиной тоже ускорились. Ровно, неотступно.

Я почти выбежала к лестнице, до выхода на освещенный верхний ярус оставалось пять шагов. И замерла.

Из тени передо мной, из глубокой ниши, где стояла статуя какого-то забытого ученого, вышел Он.

Он заполнил собой весь узкий проход. И теперь я видела все.

Длинное, ниспадающее тяжелыми складками черное одеяние, без единого намека на ткань или деталь – просто поглощающая свет материя. И вместо лица, под капюшоном – баранья голова. Череп. Массивный, с величественно изогнутыми, грубыми рогами, темными от времени. Пустые глазницы смотрели на меня, не видя и видя все. Из глубин черепа, из-за костяных челюстей, доносилось тихое, прерывистое дыхание.

Запах накрыл меня волной – смесь старой шерсти, сырой земли, тления и той самой холодной золы. Это не было видение. Это была плоть. Плоть тишины и мрака.

Он не двигался. Он просто стоял, преграждая путь. Его молчание было громче любого звука. И я поняла, до жути ясно поняла, стоя в этом каменном гробу коридора, что я не ошиблась в названии книги. Я нашла то, что искала. И оно, в свою очередь, нашло меня.

Слова прозвучали не голосом, а самим воздухом. Шепот, сотканный из скрипа веток за окном и шелеста страниц в далеких залах. Он был беззвучным и оглушительным одновременно, просочившись прямо в сознание, как холод по венам.

– Убегай, котенок.

Вся моя плоть, каждый нерв, отчаянно рванулись прочь. Но разум, прикованный к этой черной громаде и пустым глазницам черепа, на мгновение окаменел.

И только тогда – запах. Не тот, что был раньше – не зола и хлев. А этот.

Сладковатые, с горькой нотой, свежие, словно только что раздавленная кожура померанца. Цитрусовые духи. Легкие, почти дерзкие. Они плыли сквозь тяжелый аромат древней книги и каменной сырости, призрачным шлейфом, парадоксальным и чудовищно неуместным на этом создании из тьмы и костей. Они пахли… жизнью. Банкетом после оперы. Бокалом шампанского в теплой руке. Современным, живым, человеческим.

Этот контраст, эта нелепая, кощунственная деталь, словно сорвала последний предохранитель в моей голове.

Я рванулась. Не вверх по лестнице, к свету, где он стоял. В сторону. В темный проем арочного окна, которое я помнила – оно вело на узкий служебный балкончик, а оттуда – по старой чугунной решетке – можно было спуститься в сырой, темный переулок за библиотекой.

Одеяние зашевелилось, но не для преследования. Я чувствовала его поворот черепа, следящего за мной. То тяжелое, влажное дыхание участилось, превратившись в тихий, похожий на ветер в печной трубе, звук. Может, смех?

Мои каблуки скользили по каменным плитам балкона. Я, не раздумывая, сбросила их, и они, звякнув, исчезли в черноте внизу. Холодный чугун решетки впился в ладони, но я уже карабкалась вниз, как одержимая, не глядя под ноги, не думая о разорванных чулках и ободранной коже. Цитрусовый шлейф, казалось, преследовал меня, прилип к одежде, смешиваясь с запахом моего собственного страха.

Я спрыгнула в лужу, на грубый булыжник переулка. Ночь поглотила меня. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться через горло.

Я бежала. Босиком по холодному камню Делемона, мимо спящих мастерских с глухими ставнями, под арками, отбрасывающими угрюмые тени. Фонари были редкими и тусклыми. Каждый отблеск света на мокрой мостовой казался мне отсветом этих пустых глазниц.

Я не оглядывалась. Я знала – оглядываться нельзя. Его дыхание и тот порочный, цветочный аромат могли быть прямо за спиной, в двух шагах.

Мой дом – маленький, серый, прижавшийся к старой городской стене – возник передо мной как спасение. Я влетела в калитку, захлопнула ее, и старый замок щелкнул со звуком, который показался мне слабее паутины.

Ключ. Где ключ? Пальцы, посиневшие от холода и покрытые ссадинами, нашли его в сумочке. Я вставила его в скважину, роняя, подбирая, рыдая от бессилия.

Дверь открылась. Я швырнула себя внутрь, спиной надавила на тяжелое дерево, захлопнула его, повернула ключ, щелкнула защелкой.

Тишина. Только безумный стук крови в висках и свист в груди. Я медленно сползла на пол в крошечной прихожей, прижав колени к подбородку.

И тогда я почувствовала его снова. Не звук. Не вид. Запах.

Слабый, едва уловимый, принесенный ночным ветерком, может, через замочную скважину, может, просто ворвавшийся в память.

Горьковатая сладость померанца. Цитрусовые духи.

Они висели в воздухе моей безопасной, маленькой прихожей, как дьявольская насмешка. Как обещание.

Сегодня утром было особенно тяжело. Я выпила три чашки кофе в надежде прогнать туман из головы, но он только сгущался, наполненный призрачными силуэтами. На обеденный перерыв я пошла в маленькое кафе через дорогу от редакции – «У Анри». Это была моя крепость. Там знали мой заказ наизусть, там свет был всегда теплым, а за столиком у окна меня никто не трогал.

Я просидела там ровно тридцать минут. Уткнувшись в телефон, но не видя экрана, просто чтобы отгородиться от мира. Пила капучино, отломила кусок круассана, но не смогла проглотить – комок вставал в горле. Я чувствовала себя на виду, будто сидела не у окна маленького кафе, а на сцене под софитами. Но, обернувшись, видела лишь обычных людей: студента с учебником, парочку стариков, бармена, протиравшего бокалы.

Возвращаясь в офис, я даже на минуту почувствовала призрачное облегчение. Здесь, за своим столом, под жужжанием люминесцентных ламп, среди запаха бумаги и пыли, можно было попытаться убедить себя, что все это – плод воспаленного воображения.

Я села, потянулась к клавиатуре. И замерла.

На самом центре моего чистого, серого коврика для мыши лежал конверт.

Белый. Плотный. Совершенно такой же, как тот, что был у меня дома. Никто вокруг не обратил внимания. Будто он всегда здесь лежал.

Время остановилось. Звуки офиса – стук клавиш, телефонные звонки, смех коллег – отодвинулись куда-то в белый шум. Весь мир сузился до этого прямоугольника белой бумаги.

Нет. Нет-нет-нет. Не может быть. Это уже не дом. Это работа. Это публично. Он не мог. Он не посмел.

Но он посмел.

Руки стали ледяными и влажными. Я оглянулась по сторонам. Никто не смотрел. Все были погружены в свои дела. Кэт сидела в своем стеклянном «аквариуме», разговаривая по телефону, жестикулируя.

Дрожащими, почти не слушающимися пальцами я взяла конверт. Он был запечатан. Я сорвала клапан. Внутри, как и в прошлый раз, лежала одна фотография. Я вытащила ее.

И у меня перехватило дыхание.

Это была я. Сидящая за тем самым столиком у окна в кафе «У Анри». Тот самый круассан, недопитая чашка. Мой профиль, опущенные глаза, пальцы, сжимающие телефон. Снято крупно, четко, с идеальной резкостью. Словно фотограф сидел за соседним столиком. Или напротив, на улице. Всего тридцать минут назад.

Он не просто наблюдал издалека. Он был рядом. Достаточно близко, чтобы сделать такой кадр. Достаточно близко, чтобы коснуться. И я ничего не заметила.

В глазах потемнело. В ушах зазвенело. Я перевернула фотографию. На обратной стороне, тем же каллиграфическим, уверенным почерком, было написано:

«Я соскучился, котенок. Сегодня снова приду.»

Слово «приду» было подчеркнуто. Жирно. С напором.

Вот тогда во мне что-то сломалось. Не тихо, а с громким, внутренним хрустом. Весь страх, вся накопившаяся за недели парализующая тревога, унижение от этих игр, от ощущения себя загнанной, выставленной на показ игрушкой – все это переплавилось в чистую, белую ярость. Ярость, смешанную с таким всепоглощающим ужасом, что она стала похожа на истерику.

Я не закричала. Не заплакала. Я встала. Резко. Стул откатился назад и грохнулся на пол. Звонкий удар по линолеуму заставил на секунду смолкнуть весь офис. Все взгляды устремились на меня.

Я ничего не видела. Я смотрела на эту фотографию в своих руках, на эти слова. «Приду». Сегодня. Ночью. Снова. В мою квартиру. Или сюда, на работу? Или просто будет стоять и смотреть? Вечно. Пока я не сойду с ума.

Я скомкала фотографию в кулаке, сжала так, что бумага хрустнула, порвалась. Конверт упал на пол.

– Стеф? – донесся обеспокоенный голос Кэт из-за стекла.

Но я уже не могла реагировать. Я стояла посреди офиса, дрожа всем телом, с комком бумаги в руке, и внутри у меня бушевала тихая, окончательная буря. Это был не просто страх. Это было понимание: игра окончена. Он перешел все границы. И теперь у меня есть только два варианта: сойти с ума, ожидая его в темноте… или…

Или что?

Мысль пронеслась, как молния, обжигающая и ясная. Я подняла взгляд и встретилась глазами с Кэт, которая уже вышла из своего кабинета и смотрела на меня с тревогой. В ее взгляде я прочитала то же самое, что кипело во мне: конец терпению.

Он сказал «приду». Хорошо.

Пусть приходит.

Но на этот раз я не буду ждать в своей квартире,как затравленный зверек.

За спиной осторожно, почти невесомо, коснулось чье-то прикосновение. Не хватка, не толчок – легкое давление на плечо. Даже сквозь ткань блузки и слой оцепенения оно ощущалось как вопиющее нарушение личного пространства, и я вздрогнула всем телом.

– Стеф? Ты в порядке? – голос Кэт прозвучал приглушенно, как из-за толстого стекла.

Я не обернулась. Не могла. Я разжала пальцы, и смятая фотография упала на стол, развернувшись, явив миру мое собственное, ничего не подозревавшее лицо из кафе. И зловещую подпись на обороте.

Я почувствовала, как Кэт наклонилась, чтобы рассмотреть. За ее спиной сгустилась тишина любопытствующих коллег.

– Что это? – ее голос стал жестче, профессиональнее. – Конверт. Опять? – Она подняла пустой конверт с пола. Потом ее пальцы, холодные и быстрые, подхватили фотографию. Я видела, как меняется выражение ее лица: от беспокойства к сосредоточенности, а затем к ледяной, понявшей все ярости. Она прочитала подпись. Ее глаза метнулись на меня.

– Стефания, – она произнесла мое полное имя, чего никогда не делала. Это звучало как команда «взять себя в руки». – У тебя что, сталкер?