Мои философские размышления здесь, на Камчатке. Том 3

И, эти у кого-то приобретенные, а у кого-то врожденные комплексы, и у того же лилипута, и у этого гиганта высокого они по сути своей ведь идентичные, а то и по сути своей такие одинаковые, давно знаемые учеными и народами эти наши и их Эдиповы, и даже те в чём-то детские Фрейдовские, давно им тем наблюдательным ученым и еще психиатром не раз, описанные и проанализированные.

А вот, мера им должна быть ганнемановская в центамилях или в разведениях в тех его десятичных степенных, и даже в сотенных степенных, а то и в тысячных, а может и в стотысячных, когда и самого вещества в растворе-то уже нет и даже, молекул там его как бы та и не осталось, а только тот раствор память объемную о них, о тех веществах в себе хранит да организму нашему как-то на водной матрице все то передает…

Так вот, исподволь и понемногу требуется их эти свои комплексы эдиповы, а еще фрейдовские комплексы понемногу вытравливать из своего сознания, напряженным каждодневным своим трудом и еще раз, упорным каждодневным трудом…

Только до самозабвения труд способен убрать всё то в нас наносное, удалить всё то ненужное и кем-то или чем-то привнесенное, убрать и даже вытравить его из твоего естества, из твоей повседневности…

Глава 118. Смерть она близко у каждого из нас людей земных

Вот и Саша Дойников наш тиличикский односельчанин, давно прикованный к постели. У него Дюшеновская, как ученые говорят миодистрофия или нейродистрофия, после службы в армии. И то ли в армии травма головы у него или у него некая не известная современной науке нейроинфекция, или вирус какой-либо сибирской лихорадки типа энцефаломиелита, или что-то еще доселе неведомое нам всем, а теперь совсем молодой парень буквально на наших глазах увядает и взгляд его гаснет. Но и матери и отцу горе такое, и ребенок ранее в расцвете сил, а знаю с двадцати вот до этих до 33 христовых лет и он, теперь полностью обездвижен…

И он теперь, как тот Стив Хокингс… теоретик и физик…, что в Англии, которым я постоянно здесь и восхищаюсь, читая его труды по космологии, по теоретический физике и по устройству Вселенной нашей, а еще о Времени и об окружающем нас Пространстве…

И внове, в памяти моей, полуслепой, а еще после ранения медведем одноглазый Килпалин Кирилл Васильевич, который и сам себя критически после того рокового случая оценивал, а еще, и воспринимал неким языческим их обезображенным истуканом… И, медведь краски его по осени съел, а он ведь пишет и пишет свои картины, и на выставки, и даже по заказу, и для друзей и еще для товарищей, и на продажу, и даже дарит их любому встреченному, просто похвалившего и по должному оценившего талант его хаилинский, чтобы только память о нём, чтобы знали его, что он здесь у него в Тополевке есть, а еще, и в Хаилине его, чтобы привечали и знали, что он один и он един, и он такой уникальный, что он есть, что он каждодневно творит и сказки свои пишет, и с того 1930 года он вспоминает и он припоминает, что он еще и раздумывает о зарождении всей жизни на Земле и, что он, собирается даже книгу о всём том невероятно сложном даже для меня столько учившегося писать, как и Стив Хокинг не то поистине научную книгу, не то, как и я философскую книгу давно её, задумав и долго, размышляя буквально обо ВСЁМ земном…

– А что такое жизнь наша на этой круглой Земле? – просил бы меня внимательный и придирчивый к словам моим читатель.

– Я давно понял, что жизнь наша, это совпадение многих тысяч и многих тысяч случайностей, это много вероятностей буквально из ничего затем здесь на Земле, рождающий именно нас.

– Я также понял, что хрупкость нашей жизни насколько высока, что это как розоватый лепесточек той японской неповторимой и прекрасной сакуры, стоит подуть сильному тихоокеанскому ветру, и он уже на землице этой…

– Жизнь!?

– И стоит тому сильному тихоокеанскому ветру подуть посильнее своим порывом на кострище кедрачовом на Тиличикской Шаманке и дух, и душа Ваямретыла Алексей в марте 2011 года, теперь уж точно лежащего на чистой здешней водице – нилгыкын мымыл, настоящего и, преданного своему хозяину камчатского самурая, его такая невесомая душенька на раз вознесется в те далекие небеса, чтобы именно там соединяясь с некоей космической неведомой нам сингулярностью, уж вечно оттуда свысока наблюдать за всеми нами…

И я теперь ясно помню, как лет в шесть или даже в семь моих лет я не умея плавать тонул в холодной и страшной для меня своими глубинами в воде Северского Донца и не будь, тогда и в то мгновение брата старшего Бориса буквально на вытянутую руку рядом со мною, не будь он тогда таким сильным и для меня уж вечность, и наша вся бесконечность она ведь рядом… И вот именно то мгновение в жизни нашей братской, и всё другое – это те земные и даже, те Вселенские многочисленные по жизни моей случайности, которые, как сами пазлы и они складывают, и даже они делают нашу земную жизнь и наполненной, и даже, в чем-то такой насыщенной на события и на мгновения, как поется в чьей-то песне, что она жизнь наша из тех вот мгновений и состоит, и ими же она меряется…

И даже, не переживи по конституции своей половской я в 1961 году те черные-пречорные семипалатинские рукотворные от атомного оружия песчаные бури, а сколько там было радионуклидов (?), и не переживи мы все Вселенскую катастрофу в Чернобыле 26 апреля 1986 года, когда сотни тонн из активной зоны сила ядерная легко выбрасывала на все украинские, на все белорусские и на все русские черноземы или даже, не переживи мы 21 апреля 2006 года, когда вся олюторская и камчатская земля так содрогалась от того катастрофического камчатского землетрясения…

И снова, в году на конце та ненавистная христианами шестерка, а дата месяца кажись день рождения Владимира Ильича Ленина и мы все помнить его будем, но уже не связанный с 1870 годом, когда тот ирод наш родился, а мы будем помнить и мы будем связывать его с 21 апреля 2006 года, 136 лет спустя, что здесь на камчатском и на тиличикском берегу нас то вероятное цунами еще не смыло с берега песчаного в Тихий океан и то, тоже промысел ведь поистине Божий, и то тоже некий наш счастливый случай, и такая мелкая по масштабам всей Вселенной то случайность в жизни нашей, позволившей нам остаться и нам еще и сегодня творить…

Глава 119. Сила и его особая энергетика Стива Хокинга и его страстное желание создать «Теорию Всего»

И вот, не раз и не два, перечитывая Стива Хокинга и его великолепные и проникновенные книги: «Природа пространства и времени (Продолжение знаменитой дискуссии между Альбертом Эйнштейном и Нильсом Бором); «Будущее Пространства-Времени»; «Черные дыры и молодые Вселенные (Искренне – о себе, просто – о сложнейшем, иронично – о непостижимом)» и обездвиженному ученому и физику-теоретику Стиву Хокингу это именно иронично еще и удается, как пишет английская их газета Sungay Times и только, тогда вместе с ним размышляя о Времени и даже о Пространстве безмерном, окружающем Вселенском меня спрашиваю я:

– Как, что и как далеко мы сегодня с вами видим?

Вот рано поутру, и Солнце наше еще не взошло, купаюсь я в оздоровительном центре здесь в Паратунке камчатской в термальном чистом бассейне «Гелиосе» и думаю я:

– Какие границы горизонта я теперь вижу? И, где же настоящая и истинная граница нашей Вселенной? И есть ли она вообще где то там далеко, и нужно ли мне это всё знание моё и понимание сути тех божественных просторов всех?

И, вновь размышляю я…

И мне интересно, что самые нужные в определенный момент книги ко мне, приходят они, как бы сами того не жалея. И вон та, купленная по случаю осенью в 2010 году книга про японских самураев «Самураи: путь воина» соавторы Томас Льюис и Тимми Ито, прекрасно переизданная в 2008 году в переводе с английского в издательстве «Ниола-Пресс» из чего затем, и родилась моя повесть или даже тот роман-размышление моё об Алексее Ваямретыле теперь уж наверняка после 1 ноября 2010 года постоянно, лежащем на чистой воде по-нымылански обозначенной не мною – нилгыкын мымыл и еще истинном, и еще таком преданном хозяину своему камчатском самурае, завершившим как и в ХI века сами самураи жизнь свою только его личным сепукку, о котором еще надо мне писать и писать не одну ту убористую страничку…

И вот именно теперь, размышляя о цене и ценности, о вечности и о всей нашей бесконечности только вчера в Елизово тоже, как и всё в нашей жизни случайно на прилавке книжного развала где-то в центре купил «Большую энциклопедию астрономии», составленную Владимиром Сурдиным и бегло почитал её, и оказывается, что видимая граница нашей вселенной еще как лимитирована той скоростью света в 300000 километров в одну секунду (если быть вернее 298 765 километра в секунду) … И, оказывается, что эта граница определена тем путем, сколько свет бежал до моего рождения по его стреле времени, и оказалось, что мы видим примерно на 13—15 миллиардов лет назад и не более именно сегодня, а это примерно 12,42х1024 километра, а вот всё, что случилось ранее этого то вне нашего поля и конуса нашего зрения моего, вне нашего острого из черных глаз моих выходящего конуса видения, так как оттуда свет до нас еще, как бы и не дошёл, и не добежал…

– А завтра он все же придет?

Хоть он и рождался там где-то далеко и так давно, когда и нас, и меня самого не было…

– И понимаю теперь я, что каждый день, и что каждый прожитый тобою, и мною день, даже час, наполненный 60 минутами, а та минута наполненная шестидесятью секундами, вместившей все те 300 000 километров полета самого фотона, то и граница Вселенной, оказывается постоянно и ежесекундно отодвигается для меня и даже для тебя, и это не то Хаббла её расширение, в котором нас убеждают и понимаю, что то все изначально построено для меня не верно, так как с каждым днем не Вселенная сама по себе как бы в моём сознании расширяется, а именно ко мне и к тебе света приходит из её глубин всё больше и больше. Тем самым, её Вселенной нашей граница с каждым прожитым моим годом, как бы расширяется, как бы к видению моему и к ощущению моему, добавляя те многочисленные нули в изначальной степенной десяточке, которых и так я насчитал почти 24, а сколько их еще затем будет в той её границе моей безмерной и увеличивающейся с каждым прожитым нашим и моим мгновением?

И мне так жаль, что и Килпалин К. В., и Ваямретыл А. А., и Коянто В. В., и Косыгин И. В., и Шелапугин В. И., и Дубров В. И., и Пшеничный В. Д., и брат мой Борис и даже мама моя, и бабушка моя не дождались тех степенных уникальных по своей природе ноликов и в только их 25, и в только их 26 степени…

– А как бы всем нам этого хотелось теперь и остается, что только нам всем вспоминать и помнить о всех них.

И оказывается, что мы, изучая границы нашей Вселенной, приходим к парадоксальному выводу, что раз где-то там на её окраинах родившись, свет и сам фотон движется так быстро, что и представить нам это естественно нельзя, но в масштабах видимого конуса нашего мира и он, как бы меняя точку именно моего отсчета теперь, понимаю, что, как и в науке, начав с первой страницы дойду до самой до последней, но на стреле Времени именно последней страницы и, как бы вовсе нет, так как сам свет дальше и мимо меня он независимо от меня летит и он продолжает лететь, и он меня даже теперь догоняет откуда-то издалёка и то, что я вижу сейчас всё-то произошло так давным-давно, так по времени глубоко и понимаю я, далее Илиады Гомера и даже, далее Одиссеи того же Гомера, отстоящие от меня всего-то на каких-то тридцать веков, и что те древние пирамиды Хивы и всего сказочного их Египта, и что даже, шеститысячные по возрасту пагоды Китая, разве сравнимы с той вечной волною эфира, которая разворачивается каждый раз пред мною и еще пред тобою, когда ты с удивлением и слушаешь меня, и познаешь самого себя…

Глава 120. Стив Хокинг «О времени»

И, вчера вечером Стива Хокингса в очередной раз просматривал и даже по Интернету скопировал его книгу «О Времени», вечном нашем и том бесконечном Времени, которое такое неуловимое, которое такое быстротечное и для меня, и для всех нас.

И, разобраться в этом его Стива Хокинга Времени, в его Времени и еще в моём этом камчатском сознательном в целых, в 35 лет Времени даже на этих уже почти 1462 страницах никак не могу я и вероятно не сумею я, хоть и так утомил читателя моего внимательного, пытающего уследить за ходом всех мыслей моих таких сбивчивых и таких непоследовательных, когда думаю я не только о вселенском и божественном том Времени, а еще и о земных и, как бы о таких приземленных категориях цены и самой ценности нашей жизни, а не тех неравнозначных по цене и ценности картин с чего я начал свой разговор. Так как те картины только влияют, только может в чем-то формируют моё отношение к Миру и мой взгляд на него, как и те выразительные, и легко запоминающиеся каждому «Бурлаки» Репина Ильи, моего земляка по харьковской той родной и родимой землице моей. И в накачанных их мышцах, я вижу и скульптуру «Давида» Микеланджело или еще «Геракла» борющегося со стихиями земными и вижу я того из древности веков философа Гомера, и понятно вижу я близкого мне по духу Илью Муромца, и даже вижу я Ивана Пазия, соседа моего, а по крови половца родного мне, так как на той улице Кайдивка, а ныне она переименована в Калинина жил один и тот же половский вольнолюбивый род, из одних корней и происшедший, как и здесь на Камчатке, сколько родов за те длинных четыре тысячи лет кровушкой своею объединились, чтобы создать такую народность, как сами камчадалы или как все олюторы (алюторы) ранее зовущие нымыланы.

Глава 121. Наше желание заглянуть в прошлое – за горизонт видимого именно сегодня

Только человеку свойственно желание заглянуть в прошлое и Шлиман в 1870 году все же замыслил, прочитал и нашёл свою и его одного древнюю Трою.… И хвала ему, и моя хвала той страстной мысли его еще какая хвала. И хвала 32 летнему англичанину простому архитектору Майклу Ментрису в 1953 году, расшифровавшему так называемое их линейное письмо «Б» мне и нам, те глиняные таблички оттуда из самой глубинны веков. И ему, удалось нам помочь по более узнать об античности даже с тех времен Возрождения…

И, оказывается, тот кто те таблички писал и, спустя тридцать веков, кто их расшифровывал не будучи специалистом по античности или хотя бы историком мысли они, как человеки земные ведь оба одинаково, мыслили они соразмерно и даже, как бы в унисон, хотя на стреле времени были разделены таким громадным Пространством, такой пропастью в тридцать веков или в те неподъемные для моего сознания три тысячи лет назад…

А я буквально вчера и тоже случайно на другом книжном развале купил в Елизово книгу Гомера «Илиада. Одиссея» вот сижу и читаю её или его и общаюсь с тем древним Гомером, которого читал я и ранее еще в школе, и удивлялся каждому его слову, и я удивлялся каждой мысли его такой близкой, и так мне понятной…

Понятно, что еще, наверное, в 9 классе всё то читал не раз, но то всё не то, всё то иное мое восприятие и оно иное ощущение моё… То были вовсе не те ощущения и даже не те впечатления мои. Так как Время, большое Время его и прожитое моё само по себе меняет наши все ощущения и даже всё наше мировосприятие…

С возрастом и взгляд на мир, с возрастом и наши ощущения, и его глубина сама по себе у нас самих изменяется…

И если в юности твоей ты схватываешь совсем поверхностно, то в зрелости, и той еще мудрости ты, как бы, наслаждаясь легко, раскладываешь всё увиденное тобой и услышанное тобой на его составные части, чтобы внове собрать и уже более осмысленно посмотреть на описываемое явление из глубин знания своего…

А еще, может быть затем, чтобы спросить себя:

– А что же это?

И, только человеку на Землице нашей круглой свойственно задать вопрос:

– Как же на самом деле было до него? – проделав путь и на тридцать веков в глубину… – и, что же после него, и еще может быть на большую глубину вперед?

Только человеку свойственно спросить:

– Если рай там есть, то где же он на самом-то деле? Здесь? Или там, в глубинах непознанных, землицы нашей, куда нас всех когда-то под траурный оркестр перенесут, когда нас всех поместят навсегда туда под покров тот черный-пречорный нашей савинской такой плодородной и еще такой о сухости её рассыпчатой землицы?

– И, какой он этот рай? У арабского шейха в его благоухающем там ароматами восточными оазисе и еще в его личном гареме, напомаженном его и, который, нисколько не считаясь с ценой и ценностью для всей Природы здешней Камчатской вот Сивоброву Евгению заказал в прошлом году здешних камчатских краснокнижных кречетов и еще не одного…

– Или может быть это наш камчатский рай, когда у многих в доме и воды-то горячей нет, не то, что денег на тот гарем или даже на придомовой, с искрящимися брызгами бассейн…

И тогда, осознав всё это спрошу я:

– А, нужен ли мне еще и тот, его шейха напомаженный ближневосточный гарем, когда и одну жену мне трудно самому содержать, а уж любить их всех сил столько мне самому требуется?

И, вспоминаю еще 1976 года и еще тот студенческий анекдот, бьющий не в бровь, а прямо в глаз в русле нашей беседы о райе:

Армянское радио спрашивает у одесского торговца рыбой на их рынке «Привозе» у Абрама Мойши.

– Смог, ли бы ты Абрам купить «Волгу».

Долго думал Абрам, даже затылок почесал и, отвечает тому незадачливому армянскому радио:

– А, зачем мне Волга со всеми её пристанями, переправами, мостами, городами и даже с её электростанциями?

И, тогда задумалось само армянское радио:

– Так сколько же у него денег, что он наш с рынка Мойша такими высокими категориями мыслит он? Мы то, думали о семи-восьми тысячах тех СССР рублей и с обликом Ленина В. И. рубликов пусть и в сотенных тех красновато-коричневатых купюр с его профилем из водяных знаков…

А, сегодня Анатолий Чубайс, на которого не так и давно было покушение может три года назад, понятно находится по отношению к нам в другой весовой категории получая в месяц сто тысяч долларов из своего НАНО, легко на наши ваучеры, скупив все акции РАО ЕЭС России, и как бы незаметно став, полновластным хозяином всей электроэнергетики России… А о правильности или всей правовой и человеческой неправильности всего этого уж не говорю, и не буду я говорить, так как есть результаты моего и твоего труда и он виден, а есть наш общенародный ресурс, и Левтырынинваямская платина, и здешняя красная и такая прекрасная рыбка, и понятно водица во реках Волге, Дону, Днепре, Оби, Енисее, а еще и есть нефть в Тюмени или где-т о там газ и поэтому, и это закономерно, и тем ресурсом общенародным мы должны все попользоваться, а не чтобы он один и единешенек. Всем, и так всё ясно, без всех моих длинных и пространных пояснений, так как есть избранная нами Дума Государственная и она должна такие акцизы на ресурсы те наложить, чтобы и школы у нас были, и детские сады открывались еще. И вот тогда, не надо меня будет манить и приманивать каким-то там райем еще в каком-то будущем времени моём, которое именно теперь выходит далеко за конус моего всего видения. А я материалист и ясно воспринимаю только то что я вижу, что я слышу, что я могу прочувствавать на вес, на температуру или даже на его структуру, отполирован ли тот предмет или нет. И все то реально и еще так оно для меня теперь материально!

Мы говорим сегодня и сейчас о настоящем внеземном рае. Мы сегодня говорим еще и об точке отсчета начиная с 1912 года дня её первого явления народу на той многими незамеченной выставке и говорим о цене на картину, такую сюжетно незамысловатую и еще наверное самую дорогую из всех, продаваемых картин в мире импрессиониста Малевича Казимира «Черный квадрат», а может о той уникальной по сюжетной насыщенности удивительного и непередаваемого труженика Иванова Александра «Явлении Христа и его Явлении Мессии», которую трудолюбивый и вдохновлённый автор все двадцать лет, штришок к штришку, мазочек к мазочку писал и выписывал он только для нас, и вероятно только для меня так как только мне вероятно, и понятен тот его титанический труд и его то упорство, который вопреки, а не потому-что так долго творил. И тот Мессия его явился именно ко мне и ко всем нам… И понятно, что в таком случае, говорить о её и его картины невероятных размеров 5,40 х 7,50 метра Иванова Александра и её цене или ценности для меня, когда на мою молитву и просьбу мою покорную, чтобы у сына младшего наследник и ребеночек был, и в октябре 2012 года такое мною обретение внука божественного моего… Когда мне все понятно и всё ясно, и оно даже для меня однозначно! И тогда, уж наверняка ни о цене и ни о ценности я не могу тогда говорить, так как явление и снисхождение Мессии и его трудов оно для меня так реально и еще так значимо… Так как то всё оно так бесценно, оно обретено мною единожды и мною будет так еще оберегаться на землице этой нечерноземной и еще липецкой…

И как бы, мы теперь всё же сравнивая, выбираем каждый для себя одного ту единственную точку опоры, чтобы всё-таки, как и увлеченный Шлиман, чтобы нам хоть раз в жизни, докопаться до самой истины:

– В чем же её и их тех картин истинная ценность и еще цена их?

И еще.

– Сколько бы лично я теперь дал бы за неё? А еще, если ли бы у меня были те большие в миллионы долларов деньги, она стояла в ряду моих приоритетов и даже моих желаний?

– И, кто и даже почему на самом деле, хочу знать я это, легко и не задумываясь, платит из своего не дырявого кармана эти 32 весомых миллиона долларов за неё на том аукционе лондонском, который у них «Sotbis» зовётся?

– Это только фетиш! – уверен в этом я.

– Это их престиж! – так теперь думаю я.

– И опять, их богатых это их тусовка? – не устаю и повторяю я.

– Это просто их прихоть? – теперь убежден я.

– Это их выпендреж? – так мне кажется именно теперь, покидая их чопорный аукцион.

– А может это их все комплексы?

– А может это их страхи и за жизнь, и за детей, и за их все земное здешнее будущее, а сам-то понимает, что его энтропия, как и та моя легкая энтропия, когда-то, да и враз испарится на кострище здешнем камчатском кедрачовом, легко когда-то сравняется с этим всем земным круглым пространством и, никогда он не ощутит уже того, что он испытывает, дрожа от страха, воспоминаний такого же черного и всё поглощающего квадрата той огненной концлагеря их Матхаузена его черной от сажи такой узкой его топки, где земная жизнь многих и не только евреев завершилась и где началась их та вечная поистине космическая реальность. А вот по размеру они ведь абсолютно один в один – они в сознании его и по форме то своей абсолютно одинаковы… Что первая осталась в его памяти цепкой той своей пламенной пустотою, поглощала тогда и в те его юные годы всё живое, что второй своей этой черною глубиною своего кракелюра так видимого уже в моём и его сознании легко именно теперь поглощает всё светлое и всё живое вокруг нас…

И он тогда, и те последние свои 32 миллиона, и даже миллионы фунтов стерлингов, а не зеленых их американских долларов, и он готов, запрятать этот абсолютно «Черный квадрат» в такие бездны швейцарских надежных банков, лишь бы ни он, ни кто другой в этом мире не видел ту его того супрематичного для другого ценителя искусства «Черного квадрата» всю ту космическую бездонную бездну топки той концлагерной, где буквально в миг всё на той его границе и всё земное для многих, и не только для евреев здесь на земле нашей навсегда заканчивалось и заканчивается, и ничего ведь там уж не начинается, так как хочется еще ему и дышать, и хочется ему ведь вновь ощущать и еще хоть один раз ощутить, и тогда, и там даже вкус хлебушка иной, и радости земные теперь у него вовсе иные, и о раю внеземном мнение у него теперь другое, отличное от моего нынешнего… Так как у него теперь одно желание, чтобы не было того его ночного видения той топки квадратной и еще не было бы у него видения пламени колышущегося своим огненным плазменным измерением и забирающем на его глазах чьи-то жизни как бы растворяя их в некоей безмерной пустоте.

И, этого никому ведь и не расскажешь, и никому.., и не покажешь, так как, кто и поймет тебя сам ни разу не испытав, как и я не одев ту братскую суконную чуть может и колючую для детского тела братскую полушерстяную стиранную-перестиранную руками любимой матери моей гимнастерочку ту братскую, не ощутив то её особое, то её непередаваемое поистине братское родственное его Бориса моего тепло… И всё то, понимаю я теперь, утратив его в 2005 году на пути земном своём, что ему тому особому теплу брата моего Бориса ни цены, ни замены в мире только моём уж нет, да и оно не нужно после той утраты моей, так как только осталась память моя и остались у меня только те ощущения греют и еще каждый день согревают так душеньку они мою…

Глава 122. Об учителях наших, открытой для нас бескорыстности их и нашей искренней благоговейной благодарности всем им.

И, сам тот далекий от нас мифический и древний Платон, и еще Аристотель, и понятно Микеланджело, создавший неповторимого для моих ощущений такого холодного, так как мрамор всегда мне кажется холодно-каменным, а еще и нагого пред мною из мрамора Давида, и сам сказочный средневековый Рафаэль, и любимый с детства мною в чем-то благоговейно божественно нереальный для меня этот Вайн Рейн Рембрандт, кроме своего основного и творения, к чему и были предназначены, были еще и знатными учителями братии многочисленной своей…