Моя ранимая девочка. Книга первая. Травматическая привязанность

Голос в трубке звучал взволнованно и быстро. Звонила та самая Маргарита.

– Меня вызывают в минздрав, и я больше, чем уверена, что это проделки мужа! – почти без паузы выпалила она. – Стас! Я не хочу с ним встречаться! Тем более на его территории.

– Подожди, не паникуй! – его голос стал собранным, командным. – Причина вызова?

– Внеплановая выборочная проверка оформления медицинской документации.

– Какой срок на явку?

– В течение трех рабочих дней.

– Пошли Петрова, – тут же предложил Стас. – Он у нас лучший документовед.

– Стас, ты же понимаешь, что это персональная ответственность главного врача, я не могу послать рядового сотрудника! – в ее голосе слышалась паника. – Это могут расценить как неуважение и несоблюдение требований контролирующего органа. И мы, в лучшем случае, получим расширение проверки, а в худшем…

– Штраф или даже приостановку лицензии, – мрачно закончил за нее Стас. Он провел рукой по лицу. – Так. Был звонок или официальное письмо?

– Письмо. Только что курьер привез.

– Там твое имя фигурирует?

– Нет, – она зачитала: – «Лицу, ответственному за предоставление информации явиться…»

– То есть, главному врачу, – заключил Стас.

– Станислав Александрович! Главный врач – это я, – в ее голосе прозвучало отчаяние.

– Я помню, Маргарита Николаевна, – его тон стал мягче, но оставался деловым. – А еще я помню, что твое заявление на увольнение лежит у меня в столе. Если ты, конечно, не передумала…

На другом конце провода повисла короткая пауза.

– Предлагаешь по-быстрому уволиться? – недоверчиво спросила она.

– Предлагаю тебе сейчас же издать приказ о назначении на должность исполняющего обязанности главного врача… – он сделал едва заметную паузу, думая. – Ставь Ксению Борисовну. У тебя есть право подписи, действуй! И пусть она едет в Минздрав.

– Он будет в бешенстве! – прошептала Маргарита, и было ясно, что «он» – это бывший муж.

– Ну, что поделать, – Стас пожал плечами, хотя она этого не видела. – Клиника его не интересует, а ты, формально, уволилась. Пусть имеет дело с Ксенией Борисовной.

– Мне страшно, Стас. Он так просто не сдастся. Это ведь только начало.

– Продержись еще немного. У меня тут кое-что наклевывается по твоему переезду, но точно смогу сказать лишь в понедельник. Держись.

На другом конце провода послышался глубокий вздох. Маргарита, видимо, пыталась взять себя в руки.

– Как у тебя там дела? – спросила она, сменив тему. – С подругой прояснилось?

– Все сложно, – его взгляд скользнул по Насте. – Я тебе позже расскажу. Подробнее.

– Она рядом? – мгновенно сориентировалась Маргарита.

– Да.

– Поняла. – В ее голосе появились профессиональные нотки понимания. – Тоже там держись. И… сильно не вовлекайся.

– Уже поздно, – тихо и с легкой горькой усмешкой ответил Стас. – Действуй по плану. Я на связи.

Он положил трубку и на несколько секунд замер, глядя в пространство, обдумывая только что услышанное. Легкая тень озабоченности скользнула по его лицу, но он быстро взял себя в руки, смахнув ее привычным жестом. Его взгляд вернулся к Насте, которая сидела на диване, делая вид, что не слушала.

– Дела, – просто сказал он, отвечая на ее немой вопрос. – Ничего критичного, но требует внимания.

Он прошелся по комнате, словно сбрасывая напряжение от звонка, и снова сел напротив нее, но уже с немного другим выражением лица – более собранным, чуть более отстраненным. Деловой разговор вернул его в привычную профессиональную колею.

– Так где мы остановились? – спросил он, и в его голосе снова зазвучали спокойные, взвешенные нотки врача. – На том, что твои эмоции – это не факты. И что с этим нужно что-то делать.

Он не стал снова давить на нее с темой терапии. Вместо этого просто посмотрел с безграничным терпением, давая понять, что разговор не окончен, но и не превратится в допрос. Дверь была приоткрыта, но входить в нее предстояло самой Насте.

Глава 14. Исповедь

Еще одна ночь в доме Стаса. Настя из последних сил держалась, чтобы не пойти к нему. Не повторить старый, отчаянный танец соблазнения, который она танцевала с ним тысячу раз в Челябинске. Он всегда стойко отказывал. Тогда. Отказывал, потому что она была женой его лучшего друга. Отказывал, потому что за этим диким, маниакальным желанием ясно видел раненную, испуганную девочку, ищущую не секса, а спасения.

Тогда это ее не обижало. В мании не было места обидам – был лишь упрямый, слепой напор, который, натыкаясь на стену, просто разворачивался и шел на новый круг. Но сейчас… Сейчас все было иначе. Внутри сидел холодный, чужой страх – то самое чувство, от которого она когда-то «родилась» как защита для своей предшественницы. И этот страх парализовал.

Раз Стас был недоступен – эмоционально, морально, физически – она, как утопающая, потянулась к единственному, кто был рядом. К Арине.

– Ты спишь? – отправила она, дрожащими пальцами.

– Нет, – ответ пришел почти мгновенно.

– Поговори со мной.

– Давай только не в переписке? Можно позвонить?

Настя замерла. Писать было безопаснее – можно было скрыть дрожь в голосе, подобрать слова. Но одиночество и потребность в живом голосе перевесили. Она разрешила.

– Что-то случилось? – голос Арины в трубке прозвучал тихо, настороженно.

– Мне тяжело, и я запуталась, – выдохнула Настя, и ее собственный голос показался ей чужим, слабым.

– А Стас… он где? Я думала, вы вместе.

– Нет. Я у него дома, но он в соседней комнате. Спит. – Она сказала это с такой горечью, что это было слышно даже по телефону.

– Так что случилось?

– Я хочу быть с ним, но чувствую, что он меня снова отталкивает… – прошептала она, сжимая телефон.

– Снова? – в голосе Арины прозвучало неподдельное удивление. – Ты не говорила, что у вас что-то было раньше… Только про Егора.

– Не говорила. – Настя закрыла глаза. – Потому что у нас были сложные отношения, и не каждый сможет понять.

– Я готова понять, – последовал немедленный ответ, мягкий, почти шепотом.

Настя задумалась. Готова ли она пустить подругу в этот темный, запутанный лабиринт своей прошлой жизни? Была ли Арина действительно готова? Но нести это одной уже не было сил.

– Мы были близки раньше… – она начала с трудом, подбирая слова. – Втроем… Я не знаю, как это объяснить…

На другом конце провода повисла тяжелая, долгая пауза. Настя слышала лишь собственное сердцебиение.

– Я поняла, – наконец тихо ответила Арина. И после еще одной паузы спросила: – Как к этому относился Егор?

– Сначала ревновал, – честно призналась Настя. – Меня же сильно тянуло к Стасу, и он это видел. Потом… мы не заметили, как втянулись, и… это стало для нас нормой.

– А как Стас… – голос Арины стал осторожнее, – как он это допустил? Он же психиатр.

Настю обожгло. Это прозвучало как обвинение, и она инстинктивно бросилась защищать друга.

– Он всегда мне отказывал! Выдерживал все мои манипуляции, провокации… Но в какой-то момент… сдался. Но даже тогда… – она сделала глубокий вдох, – Арин, у меня не было секса непосредственно с ним. Да, он был с нами, он меня… ласкал. Но проникновения с его стороны не было. Он даже тут держал дистанцию. Всегда.

Она выпалила это и замерла в ожидании осуждения, отвращения, морализаторства. Но в ответ была лишь тишина. Долгая, тягучая. И затем, тихое, почти беззвучное:

– Не скажу, что для меня такие отношения нормальны, но… я не осуждаю.

У Насти закружилась голова, и к горлу подкатила тошнота. Эти слова – «не осуждаю» – были тем самым спасательным кругом, в котором так отчаянно нуждалась другая – Третья. Настя почувствовала, как сознание замутняется, как из глубин поднимается кто-то другой, жаждущий услышать это снова.

Она не стала сопротивляться полностью, позволила Третьей выйти, но не ушла сама. Осталась на периферии, чувствуя ее немой, исступленный крик, ее сухие, невыплаканные слезы. Но она не хотела уходить, зациклившись на этой крохе принятия, и Настя чувствовала, как ее затягивает в эту эмоциональную воронку.

Собрав последние силы, она прервала разговор с Ариной под предлогом, что хочет спать, и положила трубку. В тишине комнаты ее собственная тревога и чужая нахлынувшая боль слились в один оглушительный гул.

Она не могла оставаться одна с этим. Решение пришло мгновенно, продиктованное чистейшим инстинктом самосохранения. Она встала и, почти не помня себя, пошла по темному коридору к двери Стаса. Она не стучала. Она просто вошла.

Он спал, но ее отчаянное появление заставило его мгновенно проснуться. Он приподнялся на локте, и в свете луны, падающем из окна, увидел ее лицо – бледное, искаженное внутренней борьбой.

– Не могу… – выдохнула она, и в этом было все: и исповедь Арине, и чужая боль, и свой страх, и мольба о помощи. – Не оставляй меня одну с этим. Пожалуйста.

Она стояла на пороге, не в силах сделать шаг вперед и не в силах уйти. Просто стояла, как потерянный ребенок, в котором боролись несколько изломанных душ одновременно.

Глава 15. На грани

Она стояла на пороге его комнаты, застывшая в немом вопросе. По щекам текли беззвучные слезы – она даже не пыталась их смахнуть.

Стас не стал ничего спрашивать. Он видел ее состояние – знал, как ее разрывало изнутри от нахлынувших чужих эмоций, с которыми она не могла справиться. Молча, не говоря ни слова, он откинул край одеяла. Это был жест не соблазнения, а той самой, привычной для них обоих, дружеской заботы, что всегда была на самой грани.

Раньше он частенько позволял нарушать свои границы. Позволял ей, в моменты маниакального отчаяния, целовать себя. Позволял себе обнимать ее совсем не по-дружески. Но они никогда не переходили черту. Вдвоем – никогда.

Сейчас он чувствовал в воздухе ту же опасную химию. Чувствовал ее отчаянную потребность перейти эту черту, забыться в физическом контакте, раствориться в нем. И – что было страшнее – чувствовал ответную волну собственного желания. Оно было острым, почти животным, спровоцированным ее беспомощностью и этой проклятой близостью.

Но он продолжал держаться. Сжимал зубы до хруста, впиваясь пальцами в матрас. Потому что понимал то, чего не понимала сейчас она, ослепленная болью. Ей нужен был не любовник. Ей нужен был друг. Якорь. Защита от самой себя.

И он, как друг, как врач, как последний оплот ее рушащегося мира, должен был им стать. Даже если это стоило ему невероятных усилий.

Она сделала шаг в комнату, потом еще один, движимая слепой потребностью в утешении. И почти рухнула на край его кровати, уткнувшись лицом в подушку. Ее тело содрогнулось от беззвучных рыданий.

Он не обнял ее. Не притянул к себе. Он просто положил руку ей на спину, чуть выше лопаток, – тяжелую, теплую, неподвижную. Жест сдержанной поддержки. Граница, которую он не мог позволить себе перейти.

– Говори, – тихо сказал он. – Я слушаю.

И из ее груди, наконец, вырвался сдавленный, надтреснутый крик, полный всей накопившейся боли:

– Стас, ты мне очень нужен! Мне очень больно!

– Я здесь, родная. Я с тобой.

– Я говорила с подругой, и меня накрыли эмоции, – выдохнула она, сев обхватив себя за плечи, как будто ей было холодно.

– Какие именно? – спросил он, помогая ей распознать эмоции.

И это спокойное, аналитическое «какие именно» стало последней каплей. Стена, сдерживающая ее гнев, рухнула.

– Стас, я ненавижу, когда ты такой! – она почти крикнула, и в ее глазах вспыхнула настоящая ярость. – Ненавижу! Мне больно, понимаешь? А ты продолжаешь играть в психиатра!

– Ты злишься? – констатировал он факт, не реагируя на ее выпад.

– Да, блин, я злюсь!

– На меня?

– И на тебя тоже!

Стас сел, подняв под спину подушку и включил прикроватную лампу.

– А на меня почему? – спросил он мягко, без защиты, давая ей пространство для атаки.

– Потому что ты мог меня остановить! – ее голос дрожал от давно копившейся обиды. – Мог не дать сделать это, мог… – она говорила про тот самый первый раз у озера, тот роковой поворотный момент их трио, о котором только что рассказывала Арине. Но не замечала, что говорила словами подруги, а не своими. – Ты же видел, что мне нужно не это! Почему ты тогда так поступил!?

– Это хорошо, что ты наконец-то смогла разозлиться, – сказал он, и в его голосе прозвучала неподдельная теплота.

– Стас, какого черта? – она посмотрела на него с изумлением. – Ты издеваешься?

– Нисколько. Я, правда, рад, – он не отводил взгляд. – Ты позволила себе проявить эту злость, которую годами закапывала. Произошла ситуация, и ты должна была отреагировать. Еще тогда, Насть. Я поступил как подонок… Мы оба тогда воспользовались твоим состоянием, а ты винила только себя. И эта злость сейчас – это здоровая, правильная реакция. Наконец-то.

– Я так устала от этого анализа, – она сдалась, ее плечи опустились. – Стас, я просто хочу, чтобы ты был рядом. Обнять тебя.

– Ты же понимаешь, что снова можешь сорваться, и мы натворим дел? – его голос стал осторожнее.

– Сорвусь я, но ты же в состоянии себя контролировать? – в ее вопросе слышалась детская надежда и манипуляция.

– А тебе легче будет, если я буду контролировать? – парировал он, заставляя ее задуматься.

– Нет, – честно призналась она.

– Вот видишь. – Он сделал паузу. – Что ты сейчас чувствуешь?

– Не знаю.

– Насть, что ты сейчас чувствуешь? – он повторил мягко, но настойчиво.

– Правда, не знаю.

– Хорошо. Я давал тебе таблицу с эмоциями, открывай и подбирай!

Она вышла из комнаты и вернулась с телефоном. Листая список, зачитывала вслух то, что подходило, и с каждым словом ее голос становился все тише и растеряннее:

– Разочарование… горе… отвращение… гнев… ненависть… презрение… и, наверное, смятение.

– Довольно сильный спектр. Что из этого относится ко мне? – спросил он, помогая ей структурировать хаос.

– Разочарование… гнев и презрение.

– А остальные?

– К себе.

– Родная, тебе нужно прожить эти эмоции, но они не должны быть направлены на тебя, – его голос стал очень твердым и ясным. – Твоя ненависть и отвращение должны быть направлены на меня. Я взрослый мужчина, который не смог это остановить. Я вместо необходимой тебе поддержки открыл дверь в этот… порок. Я был слеп! И я, правда, хочу, чтобы ты проклинала меня, а не себя. Слышишь?

Настя молчала, слезы катились по ее щекам беззвучно.

– Девочка моя, – его голос дрогнул, – как бы я хотел вернуть ту ситуацию и поступить иначе. Не проверять, насколько ты готова зайти в своей боли, а просто крепко-крепко тебя обнять и не отпускать, пока ты не почувствуешь, что тебя любят. Любят, Настя! И тебе не нужно для этого обнажаться! Господи, какой же я был дурак!

Она продолжала молча плакать, и он дал ей время, прежде чем спросил снова:

– Поговорим о том, что вызвало такие эмоции?

– Я говорила с Ариной… рассказала ей нашу историю… ждала осуждения, но его не последовало. Понимаешь? И мне страшно… Я не понимаю этого.

– Она сделала то, чего ты подсознательно ждала все эти годы, но не верила, что это возможно – не осудила, не сбежала. И тебе сейчас страшно, потому что ты привыкла, что за «маской» грешницы никто не видел тебя настоящую… А она увидела – и не отвернулась.

Настя молчала, переваривая его слова.

– Что ты сейчас чувствуешь? – снова спросил он.

– Судя по твоей таблице, смятение. Но проще сказать – страх.

– Чего ты боишься?

– Что не смогу оправдать ожидания.

– Какие ожидания, Насть? – он мягко улыбнулся. – Ты думаешь, люди от тебя чего-то ждут? Правда? А тебе не кажется, что настоящие отношения строятся не на ожиданиях, а на взаимном принятии?

– Тогда скажу по-другому: мне страшно, что эта «маска» – мое истинное лицо. И когда это откроется, от меня снова откажутся.

– А кто от тебя отказался? – его вопрос прозвучал тихо, но метко.

– Моя мать.

Стас в самом начале заметил, что разговор приобретал эмоциональную окраску с примесью пограничных черт, не характерную для той Насти, которую он знал, но, когда он услышал про мать, окончательно убедился – с ним говорила другая – та, чья родовая история была полна травм и отвержения.

– Я не знаю, о чем ты сейчас говоришь, – осторожно сказал он. – Но смею предположить, что она не просто отказалась, а не справилась. По своим, личным причинам, которые к тебе не имеют отношения.

– А Кристина? – в ее голосе снова зазвучала боль. Про эту девушку Стас был наслышан – лучшая подруга Дианы, которая яростно, грубо и невежественно пыталась оградить ее от отношений с Егором, зная о ДРИ, но не понимая его.

– Ты считаешь, что она отказалась от тебя из-за этого?

– Она постоянно называла меня шлюхой.

– И ты с этим была согласна?

– А ты считаешь, что это не так? – в ее вопросе прозвучал вызов.

– Важнее, что считаешь ты!

– Я считаю, да.

– Прости, Насть, это из-за того случая на озере? Мы же даже не переспали. Этот поступок определил, что ты «шлюха»?

– Не совсем он… а то, что я к тебе чувствовала.

– А что ты чувствовала? – он настаивал, заставляя ее назвать это.

– Стас, ну, не издевайся!

– Даже в мыслях не было. Тебе нужно это проговорить. Прожить.

– Я хотела тебя, – выдохнула она, и в этих словах был стыд и облегчение.

– Мы сейчас не будем рассматривать истинность твоего желания, мы не раз говорили об этом. Но почему ты считаешь, что испытывать желание к мужчине – это значит быть шлюхой?

– Во-первых, потому что у меня был муж!

– И что? – он мягко парировал. – Испытывать сексуальное желание к другому – это нормально. Нормально! Если бы ты не заостряла на этом внимание и не подогревала виной, все прошло бы, как проходит у миллионов людей!

– Но я пыталась это желание удовлетворить.

– То есть, мы выводим это как определение?

– Тебе мало?

– Ты это говоришь не для меня. Но я сейчас не об этом, – он посмотрел на нее с печалью. – Меня больше волнует другое: ты сама придумала это определение и пыталась ему соответствовать. И сейчас то же самое. Ты вешаешь на себя ярлык и ждешь, что человек тебя отвергнет. Но это уже не Кристина, которая не могла увидеть свои заблуждения в силу юности. Пойми, она ушла не из-за тебя. Она ушла из-за своих проблем, в которых побоялась признаться. И ты не та, кем хочешь себя показать. Твоя сексуальная жизнь, какой бы она не была, не является твоим определением.

– А Паша? – она вскинула глаза на Стаса, вспомнив еще одного близкого им человека, с которым больше общалась Диана, чем она. Но он знал о них всех, и о Настиной сексуальной жизни, которую тоже осуждал. – Его возраст и опыт ему не помогли разглядеть что-то другое. Может, потому что я все-таки такая и была?

– Ты правда хочешь, чтобы мы оценивали тебя взглядом манипулятора и нарцисса? Насть, его критику серьезно даже рассматривать нельзя.

– Но ей было больно… – прошептала она, имея в виду Диану.

– Знаю, родная. Знаю. Но это не была ни ее, ни твоя вина.

– А Егор? – на глазах снова выступили слезы. – Ты же не будешь отрицать, что именно это разрушило наш брак? Если бы на той ночи все остановилось…

– В отношениях ответственность лежит на двоих, – его голос стал тверже. – А ты хочешь взвалить все на свои плечи. Ты всегда его защищала, хотя его вины в том, что происходило, было не меньше. Я не хочу сейчас объяснять тебе это, потому что ты не в том состоянии, чтобы выдержать. Давай оставим этот вопрос до лучших времен?

«Еще один!» – пронеслось с знакомой, едкой горечью в голове той, что часто слышала от подруги: «поговорим потом». Как ее эти «потом» раздражали. Ее – Третью, которая почему-то сейчас присутствовала вместе с Второй. И если сама Настя это не замечала, то Стас замечал. И снова, с безграничным терпением, он вернулся к единственно верному, по его мнению, решению.

– Тебе нужна помощь. Профессиональная. Не моя. Давай попробуем?

Она не сказала «нет». Не сказала и «да». Она просто молчала, истощенная бурей эмоций. Что ж, завтра он попробует снова. А сейчас он позволил ей уснуть в своей постели… в своих объятиях.

Глава 16. Диссоциативная игра

Проснувшись, Настя перевернулась на живот, прижавшись к Стасу. Движение было инстинктивным, привычным – так она просыпалась рядом с Егором. Потребность приподняться и поцеловать его в губы была почти физической, но где-то глубоко внутри щёлкнул предохранитель – не тот.

Он лежал на спине, уже проснувшийся, и положил руку ей на спину, начав медленно гладить между лопаток. Его прикосновения были тёплыми, успокаивающими, но Настя думала лишь об одном: она хотела, чтобы его ладонь лежала под футболкой, на голой коже, чтобы ткань не притупляла ощущения. Попросить об этом она не решалась. Вместо этого она заговорила, пряча свою потребность в физическом контакте за словами.

– Стас, почему я не могу повзрослеть? – её голос прозвучал слабо, приглушённо в его плечо. – Я не чувствую свой возраст. Вообще.

Он вздохнул, заметив, как напряжение возвращается в её тело.

– Многие не чувствуют свой реальный возраст, – ответил, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально и спокойно.

Настя поднялась и села, подобрав под себя ноги.

– Я не о том. Меня как будто внутри заморозили.

– На какой возраст ты себя ощущаешь? – он тоже сел на другой конец кровати, чтобы видеть ее лицо.

– Лет на двадцать, – она ответила, глядя куда-то мимо него, в прошлое.

– Всегда?

– Нет.

– Это защитный механизм, – сказал он тихо, почти шёпотом. – Твой мозг пытается вернуться в тот возраст, когда ты последний раз чувствовала себя в относительной безопасности. Когда мир ещё не рухнул окончательно. Это попытка найти опору в прошлом, потому что настоящее слишком болезненно.

Он слегка наклонился к ней, оперевшись локтями на колени.

– Скажи, а сейчас, в этот момент, ты какая? Та, двадцатилетняя? Или всё же та, что постарше?

– Я не знаю… Первые дни мне казалось, что мы были все вместе одновременно, и я не понимала, где я, где мои чувства, а где чужие. Но сейчас… Будто бы прошлой себя совсем не чувствую… Я стала какая-то другая.

– Это может быть хорошим знаком, – произнёс Стас обдуманно, взвешивая каждое слово. – Не распад, а… начало интеграции.

– Ничего хорошего! – в её голосе прозвучала отчаянная нотка. – Я хочу назад. Хочу стать той, кем была раньше, до этих потерянных лет.

– Насть, это невозможно, – мягко, но твердо сказал он.

– Ты же не можешь этого знать наверняка! – в её глазах вспыхнул огонёк старого, маниакального упрямства.

– Не могу, но очень надеюсь, что это так. Цепляться за прошлое – значит отказываться от будущего.

– Я хочу вернуть все! – её голос сорвался на шёпот, полный слёз.

– Что именно вернуть, Насть?

– Ту себя. Помоги мне вернуться.

– Как ты себе это представляешь? – его голос стал осторожнее.

– Я же умела раньше «уходить» в прошлое, «переписывать» действительность. Мне нужен лишь мужчина, который заменит… его.

Тут до Стаса дошла вся суть её предложения. Настя предлагала ему участвовать в опасной диссоциативной игре, где он должен был играть роль Егора, а она – убедить себя, что это реальность. План, рожденный из чувства полной беспомощности: она не видела будущего, поэтому хотела уничтожить настоящее и искусственно воскресить прошлое, какой бы болезненной ни была цена. Это был не просто побег из реальности, это было уничтожение себя – высшая форма отрицания и самообмана.

– Ты с ума сошла! – вырвалось у него, и он тут же пожалел о резкости.

– Мне это нужно. Я хочу снова быть с ним, – она смотрела на него умоляюще, и в её глазах была такая бездонная боль, что его сердце сжалось.

– Даже если мы уберем факт того, что я как врач категорически против, я бы не смог этого сделать. Настя, это невозможно. И безумно опасно. Отпусти.

– Ты же знаешь, что для меня – возможно, – настаивала она.

– Анастасия, ты в своем уме? – он смотрел на неё, не веря своим ушам. – Ты понимаешь, что мне сейчас предлагаешь?

– Понимаю.

– А мне кажется, нет. Прости, но это точно не ко мне!

– Ты хочешь, чтобы я сделала это с другим? – спросила она, и в этом вопросе был детский шантаж.

– Настя, не смей ставить меня перед таким выбором! – Стас был возмущен. – Я никогда этого не сделаю, и я против, чтобы ты даже думала о таком! – его голос смягчился. – И не нужно думать, что я тебя отвергаю, это совсем не так. Я слишком люблю тебя, чтобы согласиться на такое. Сумасшедшая. Как тебе вообще такие идеи в голову приходят?

– Я просто хочу вернуться! – её голос снова стал громким, надрывным. – А ты делаешь мне больно…