Моя ранимая девочка. Книга первая. Травматическая привязанность

– Зачем тебе? – его голос снова стал осторожным.

– У той, что жила за меня три года, диагностировано.

На другом конце телефона повисло молчание. Стас взвешивал слова, подбирая самые точные и наименее травмирующие.

– ПРЛ… Пограничное расстройство личности, – начал он, медленно, будто читая лекцию. – Это как жить без кожи. Каждая эмоция – боль, каждое отвержение – катастрофа. Постоянная буря страха быть брошенной и ярости от этой беспомощности.

– Страх брошенности? Это как? – она впилась в телефон, словно могла через него увидеть его лицо.

– Представь, что для тебя каждая разлука – даже на час – это не «до завтра», а «навсегда». Мозг так устроен, что он не видит разницы. Для него любое расставание – конец света. Поэтому ты цепляешься за людей так, словно тонешь. – Он говорил, подбирая метафоры, которые она могла бы понять. – А если человек всё же уходит… включается адская боль. Та, что невыносима. И чтобы её заглушить, ты можешь впасть в ярость, причинить боль себе или другому… или броситься в новые отношения, лишь бы не оставаться с этой пустотой внутри. Это не каприз. Это инстинктивная попытка выжить.

Его слова попадали прямо в цель, как снайперские пули. Они объясняли все. Истеричные записи в дневнике, эту душащую зависимость от Арины, этот ужас перед ее отъездом.

– Она, та, что была за меня, постоянно писала про какую-то Арину, которая в итоге ее бросила, укатив куда-то… – прошептала Настя.

– Для человека с ПРЛ уход кого-то – это не просто грусть. Это подтверждение самого большого кошмара – что его действительно можно бросить. Что он недостоин любви. Что он никому не нужен.

– То есть, это могло повлиять на мое возвращение? – ее голос стал тише, она начала понимать жуткую логику происходящего.

– Конечно! – ответил он без тени сомнения. – Твое возвращение – не случайность. Это крайняя мера защиты. Ответ на катастрофу. Ее психика не выдержала боли, и… включился аварийный режим. Вернулась ты. Та, кто была до этой травмы. Только, умоляю, не «уходи» снова. Держись.

– Мне кажется, та, другая, вообще жить не хотела, поэтому «уступила» сознание мне, – выдохнула Настя страшную догадку.

– Все возможно, – не стал спорить Стас. – Родная, тебе нужно лечиться. Профессионально. Давай я приеду, и мы обсудим это? Я помогу.

– Может, мне стоит бросить все и вернуться? – в ее голосе зазвучала надежда. Вернуться в Челябинск. В прошлое. Стереть эти три года.

Он снова замолчал. И в этой паузе она «услышала» ответ.

– Не стоит. Нужно сначала понять, что за жизнь у тебя там, – сказал Стас осторожно. – А здесь…

«…у меня ничего не осталось», – закончила за него она мысленно, и тишина в трубке подтвердила эту догадку.

– Я приеду, Насть, – повторил он, и на этот раз в его голосе прозвучала не просто уверенность, а обещание. Железное и нерушимое.

Она подошла к окну, прижалась лбом к холодному стеклу и смотрела на чужие южные деревья. Впервые за этот день ее дыхание стало ровнее. Он приедет. Он – ее якорь спокойствия в этом бушующем океане хаоса.

Глава 4. Я стану твоим криком

Солнечный свет, игравший на стене, казался насмешкой. Он освещал чужую комнату, чужую жизнь. Настя сидела на полу, прислонившись спиной к кровати, и в сотый раз пересматривала альбом в телефоне. Смеющиеся лица на фотографиях с Ариной смотрели на нее с немым укором, резали глаза. Это была жизнь той, другой. Насти Третьей. А она была лишь незваным гостем в этой истории дружбы, которой для нее не существовало.

Она открыла чат с Ариной. Последнее сообщение «Не молчи! Как ты?» От этих слов стало не по себе. Они были полны ожиданий, обращенных к другому человеку.

Как сказать это? Как объяснить, что та, с кем она делилась самым сокровенным, попросту… исчезла? Что на ее месте теперь кто-то другой, с тем же лицом, но с дырой в памяти и с совершенно иной душой?

Она вдохнула глубже, чувствуя, как подступает знакомая волна дезориентации. Ее пальцы сами потянулись к телефону, будто торопясь высказаться, пока сознание не переключилось на другую «квартирантку», пока страх не заставил ее заткнуться.

«Ты знаешь, что такое множественная личность?» – Палец завис над кнопкой отправки, а потом все-таки нажал. Сообщение улетело в цифровую пустоту, безобидное и взрывоопасное одновременно.

Настя нарочно выбрала разговорный, почти бытовой термин, отбросив клиническое «диссоциативное расстройство идентичности». Ей нужно было донести суть до Арины, а не читать лекцию.

Ответ пришел почти мгновенно.

– Да! Ты же говорила, что у тебя оно.

Вот оно. Она говорила. Значит, будет проще объяснить произошедшее.

– Я ничего не помню. И… это была не я, – отправила Настя, чувствуя, как сжимается желудок.

– А кто? – вопрос прозвучал с наивным, почти детским любопытством, которое резануло по нервам.

– Другая личность. Все это время с тобой общалась она. А я… я появилась недавно.

– Когда?

– В день твоего отъезда.

Настя ждала шока, сочувствия, попытки понять. Но для Арины появление другой личности – был лишь факт, а не живой, мучительный опыт человека. Поэтому разговор сразу превратился в настойчивый, методичный допрос.

– И ты ничего не помнишь?

– Нет!

– И меня?

– И тебя. То есть, я какими-то обрывками помню день твоего отъезда, но там была не только я. Были все мы. Но я не помню разговоров. Но хорошо помню чувства. И сейчас я это чувствую. За всех нас.

Она пыталась достучаться. Вложить в слова весь тот вихрь боли, страха и отчаяния, который терзал ее изнутри. Но Арина, казалось, пропустила это мимо ушей, зацепившись за конкретику.

– А что ты чувствуешь? И как мне тебя теперь называть? Ты тоже Настя?

Вопрос был правильным, даже заботливым. Но он прозвучал так, словно они выбирали никнейм для онлайн-игры, а не обсуждали распад личности.

– Да, я, как и твоя подруга – Настя. Нас три Насти, я Вторая, она – Третья. Есть еще другие.

– Но со мной на вокзале тогда была ты? Или кто?

– Все мы! – Настя уже чувствовала, как раздражение поднимается по горлу кислым комом.

– А сейчас… Ты Вторая, правильно? А где Третья?

Каждое слово Арины обесценивало переживания Насти, переводя глубокую личную трагедию в плоскость любопытства и сбора информации.

– Ее нет. Она не хочет появляться.

И тут Арина совершила роковую ошибку. Вместо того чтобы принять сказанное, она пошла в обход. Проверка. Словно не доверяла.

– А ты не помнишь ничего из нашей жизни? – вопрос повис в воздухе, и у Насти создалось стойкое ощущение, что ее не слушают, а сканируют на предмет брешей, ищут подвох.

– Не помню! – ответила она грубо. Эти эмоции были не совсем ее – это была ярость загнанной в угол Третьей, которую не слышали и не понимали.

Но Арина не унималась. Она, словно заезженная пластинка, начала перечислять общие моменты, тыча ими во Вторую, как уликами. Это не была попытка помочь вспомнить, это было насильственное навязывание своей версии реальности. «Подруга» заставляла принять Настю ее нарратив, ее правду, полностью игнорируя чужую историю.

– А помнишь, как мы ходили в поход на Генералы? У нас еще закончилась вода, а было жарко и очень хотелось пить. Но мы шли. А потом полезли купаться, чтобы охладиться. Помнишь?

– Нет.

– А как я приезжала к тебе перед отъездом? Ты еще сидела обиженная и не хотела со мной разговаривать. – Продолжала «вдалбливать» воспоминания Арина, чтобы восстановить контроль и вернуть «свою» Настю.

– Арина! Я сказала: я ничего не помню! Это была не я!

Настя готова была закричать, ее пальцы дрожали. Она видела перед собой не текст, а лицо Арины – настойчивое, уверенное в своей правоте. Она пыталась вбить чужие воспоминания в ее мозг, как гвозди, не понимая, что бьет по больному.

Сообщения продолжали приходить:

– И как ходила со мной к маме? Помнишь, она еще тебе сказала…

Этого было достаточно. Гнев, чужой и свой собственный, достиг точки кипения. Она отключила телефон, швырнув его на диван. Он отскочил и упал на пол. Настя зажмурилась, пытаясь заглушить не только Арину, но и тот вихрь чужих эмоций, что бушевал внутри. Подруга знала диагноз. Но эмоционально для нее его не существовало. Другая душа, другое сознание внутри одного тела – это было за гранью ее понимания.

Через час, включив телефон в ожидании звонка от Стаса, Настя увидела шквал сообщений. Возмущение, обида, паника от потери контроля.

«Куда ты пропала?»

«Почему не отвечаешь?»

«Не молчи!»

И тогда Настя сделала последнюю отчаянную попытку. Попытку быть услышанной. Она набрала сообщение, вкладывая в каждое слово всю свою боль, всю беззащитность человека, выброшенного в жестокий мир.

– Мне страшно. Мне больно. Я только что появилась и поняла, что вся моя жизнь, которая у меня была – кончена. Я потеряла любимого человека, дочь, своих друзей. Мне тяжело, понимаешь? А ты рассказываешь мне про ту, кем я не являюсь, обесценивая, по сути, меня как личность. У меня и так нет сил это пережить, зачем ты меня добиваешь!?

Она отправила и замерла, прижав телефон к груди. Может, теперь она поймет?

Прошло несколько минут. Индикатор «прочитано» загорелся. Тишина. Арина читала. Обдумывала. Затем пришел ответ. Не текст. Не слова поддержки. Аудиофайл. Песня. С названием «Я стану твоим криком».

Настя, сжавшись в комок, нажала на play.

Из динамика хлынул надрывный женский вокал в обрамлении тяжелых гитарных риффов. Хард-рок о боли, который должен был звучать катарсисом, но прозвучал как что-то иное.

А пока дрожь в руках утихает,

Буду рядом с тобой я любя.

Ты – сестра моя, пусть каждый знает,

Что приму твою боль на себя!

Настя слушала, и по ее лицу текли горячие, бесшумные слезы. Она не могла понять, что причиняло большую боль: осознание своей потери или эта оглушительная, мгновенная попытка Арины заполнить собой всю ее вселенную.

В этом мире жестоком безликом,

Я стану твоим криком. Криком.

И этот крик, громкий, искренний, отчаянный, заполнил комнату. Но он был не ее криком. Он был криком Арины.

Настя сидела на полу, обхватив колени, и слушала, как затихает последний аккорд. В комнате воцарилась тишина, но внутри нее все еще звучал этот чужой, навязанный крик. Он не принес облегчения. Он сделал лишь больнее.

Глава 5. Бегство в манию

Настя налила себе горячую ванну, залезла в нее и, чувствуя, как напряжение понемногу отпускает мышцы, написала Стасу:

– Ты освободился?

Ответ пришел почти мгновенно.

– Пять минут, и я весь твой!

После фразы «я весь твой» Настя испытала знакомую горячую волну, ударившую внизу живота. Тело мгновенно напряглось, забыв об усталости. Это жгучее, навязчивое сексуальное желание, которое накрывало ее в моменты сильнейшего стресса, сложно было с чем-то перепутать. Вся та боль, которая буквально пожирала ее изнутри еще несколько минут назад, сменилась странной внутренней легкостью и азартом. Больше не надо было чувствовать – надо было действовать.

– А твои любимые пациенты? – уже с кокетливой ноткой спросила она, мгновенно включаясь в привычную игру. – Ты закончил с ними? Или ты всех бросишь ради меня?

– Закончил. – Ответ пришел, как он и обещал – ровно через пять минут. – Ты занята? Мне можно позвонить?

– Я в ванной.

Через секунду зазвонил телефон. Его имя на экране заставило ее сердце биться чаще.

– Привет…

– Ммм… Прям в самой ванной? – его голос в трубке был теплым, знакомым, с легкой игривой ноткой.

– Ага.

– Пришлешь фотку?

– Сразу после тебя! – рассмеялась она.

Стас мысленно отметил резкую смену ее состояния. Мания. Классический для нее побег от невыносимых чувств в гипервозбуждение. В другой ситуации он бы обеспокоился сильнее, но сейчас эта ее способность была ему на руку – в таком состоянии она не испытывала той душащей боли, не могла навредить себе. Да, всегда был риск, что она пустится в опасное сексуальное путешествие, но на весах это было меньшим из зол. Поэтому он включился в ее игру, стараясь быть якорем даже в этом бушующем море.

– Тебе в каком состоянии? – спросил он, его голос стал тише, интимнее.

– В самом лучшем!

– Тогда мне нужно твое фото и… время! Я уже не так молод.

– Стас!

– Узнаю свою девочку.

– Я тоже давно не девочка!

– Для меня ты ей всегда останешься, – он сказал это мягко, и в его голосе внезапно прозвучала не игривость, а какая-то старая, глубокая нежность.

– У тебя есть сейчас кто-нибудь? – резко сменила она тему, ища новые точки возбуждения.

– Ты же знаешь, я – одиночка… Но мне казалось, мы хотели поговорить о тебе? Или ты для себя интересуешься?

– Нет.

– Так фото будет?

– Стас!

– Извини, я дико соскучился. По всему. По твоим выходкам, по твоему голосу… Как ты себя сейчас чувствуешь?

– Как раньше… – ее голос стал томным, мечтательным.

– Хочешь перетрахать весь мир? – пошутил он, но в шутке этой была горькая профессиональная констатация.

– Только мужскую его половину и желательно приемлемого возраста.

– Люблю тебя! – он выдохнул это со смесью восхищения и усталой тревоги.

– Стас, ну, не издевайся!

– Даже не думал! Или ты хочешь поиграть в приличную девочку?

– Ты же знаешь, чего я сейчас хочу… И как назло, я одна!

Он вздохнул. Игра закончилась, настало время жесткой любви.

– Если не желаешь медикаментозно лечиться, то учись удовлетворять себя самостоятельно. Это безопаснее.

– Ты же знаешь, что это для меня неприемлемо, – в ее голосе появились нотки брезгливости.

– Что естественно, то не без оргазма! – парировал он, пытаясь снять табу с темы.

– Стас!

– Анастасия! – его голос стал серьезнее. – Самоудовлетворение – естественная форма сексуальной реализации. Это не замена отношениям, но и не должно исключаться, когда… когда нет другого выхода. Это лучше, чем бросаться на первого встречного.

Он замолчал, собираясь с мыслями.

– Знаешь, я раньше всегда отмахивался шутками, мол, тебя нужно хорошенько оттрахать, чтобы ты успокоилась. Но сейчас понимаю, что секс тебе был противопоказан. Он только раскачивал тебя сильнее.

– Ты переходишь на эмоции, – мягко, но огрызнулась она.

– Да, черт возьми, перехожу! – в его голосе прорвалось отчаяние. – Я не твой лечащий врач, я твой друг! И я не могу спокойно смотреть, как ты себя гробишь. Кто и что с тобой сделал, что для тебя групповой или публичный секс стал проще, чем просто… позаботиться о себе самой? Я понимаю, бывают зажатые женщины, но ты… ты же не такая!

– Стас, остановись! – ее голос дрогнул. Его слова били точно в цель, пробивая броню мании.

Он сразу смягчился.

– Прости… Как бы я хотел тебя сейчас просто обнять. Крепко-крепко.

– Чтобы я снова испытала те самые низменные чувства? – в ее голосе была горькая ирония.

– Может быть, если ты посмотришь на свое желание не как на что-то низменное и грязное, а просто как на часть себя, тебе станет легче? – предложил он осторожно.

– Стас, – ее голос внезапно стал очень тихим и уставшим, мания начала отступать, смытая его прямотой. – Сексуальное желание к любимому человеку – это не низменно. А когда ты просто хочешь трахнуть всех подряд… Когда для тебя секс становится не актом любви, а просто адреналином, острым ощущением порока… Когда ты делаешь все, чтобы все на тебя смотрели, как на шлюху, и в глубине души ненавидишь себя за это… – Она сделала паузу, голос стал громче. – К черту все! – Мгновение, и грустные нотки раздались в трубке – …Почему ты так далеко, когда так нужен?

– Может, это к лучшему? – тихо спросил Стас. – Я далеко и не могу дать тебе того, чего ты сейчас просишь… И мы можем только поговорить…

– К лучшему, что я осталась абсолютно одна?

– Насть, ты не одна. Я с тобой. На расстоянии, но с тобой. Дай мне время уладить рабочие дела, и я приеду. Обещаю.

– Ты же начальник, неужели ты должен у кого-то отпрашиваться? – в ее голосе снова зазвучала детская обида.

– Я начальник – на мне вся ответственность. Я не могу просто взять и бросить клинику на произвол судьбы. Но я решу все. Сегодня же. А ты продержись еще немного, ладно? Для меня.

И она держалась. Только уже не в 2024… Ее сознание, ища спасения от этой боли, от этого стыда, от сложного разговора, рвануло в другое время. Туда, где не нужен был секс, чтобы успокоиться. Туда, где его с Егором еще не было. В самое начало. В ее 18 лет. В ее маленькую квартирку, где она просто ждала его возвращения… Как сейчас… Просто ждала… Там было тихо. Там было безопасно. Там еще не было ни одной из ран. И не было того разврата, которым она эти раны прикрывала. Только они вдвоем. Но сейчас, она просто ждала…

Глава 6. Интересный клинический случай

Стас положил телефон на стол, и улыбка медленно сошла с его лица. Экран потух, оставив наедине с тишиной кабинета и грузом ответственности за ту, что только что умоляла о помощи с другого конца страны. Он провел рукой по лицу, смахивая невидимую усталость, и откинулся в кресле.

В дверь постучали.

– Войдите.

В кабинет заглянула Маргарита – женщина маленького роста и очень стройной, почти хрупкой фигурой, что контрастировало с ее твердым, профессиональным выражением лица. Длинные, слегка вьющиеся русые волосы были туго собраны в низкий хвост. Ее белый халат был безупречно чист, а из-под него виднелась черная водолазка и край строгой юбки-карандаша. На ногах – удобные балетки, ее рабочая обувь в больнице, хотя Стас знал, что вне этих стен она никогда не ходила без каблуков.

– Станислав Александрович, занят?

– Всегда занят, но для тебя время найдется. Проходи.

Она вошла и, не садясь, молча протянула ему лист бумаги. Он взял его и прочел первые слова. Брови поползли вверх.

– Заявление на увольнение? – в его голосе прозвучало искреннее удивление. – Ты хочешь оставить меня без глав врача?

– Я все-таки решила уехать, – сказала она тихо, но твердо.

Стас медленно положил лист на стол, сложил пальцы домиком и внимательно посмотрел на нее. Он был старше ее почти на двадцать лет, и эта разница часто проявлялась в его отцовском, покровительственном отношении к ней.

– Решения, принятые в шторм, редко бывают верными. Давай сначала поговорим? Это точно не побег от себя?

Она отвела взгляд, ее пальцы нервно сцепились в замок.

– Знаешь, Станислав Александрович… Мне кажется, эти стены скоро просто меня раздавят. Этот город, эти улицы… Каждый угол напоминает о провале. О том, что ничего не получилось. А он… – она сжала руки так, что стало больно, – он не оставит меня в покое. Я чувствую его взгляд за спиной даже там, где его не может быть.

– Бегство – это не лечение, Маргарита. Это отсрочка. А здесь у тебя и работа, и поддержка. – Он сделал паузу, давая ей вдохнуть. – Я всегда готов подставить плечо. Не только как начальник.

– Знаю. Спасибо. И ценю. Но я… я уже все решила, – ее голос дрогнул, но оставался непоколебимым.

Стас вздохнул. Он видел эту решимость – отчаянную, безрассудную, рожденную болью.

– Хорошо. Предположим, я принимаю твой выбор. – Он отодвинул от себя заявление. – Тогда ответь мне как другу, а не как начальнику: куда? Есть ли у тебя хотя бы примерный план, маршрут? Или ты просто собралась бежать куда глаза глядят, бросив все нажитое?

– Думаю перебраться в Крым. Там тепло, море и… – она запнулась.

– И это очень далеко отсюда, – мягко закончил он за нее.

– И хорошая экология. Детям там будет лучше, чем в этом грязном, сером Челябинске.

– Крым… – он произнес это слово задумчиво. – А что там ждёт тебя с двумя детьми? Конкретно. Работа? Жилье? Или ты надеешься, что море само решит все проблемы? – Он помолчал, глядя на нее с безграничной жалостью. – Прости, Маргарита, я не хочу звучать резко. Но я должен спросить об этом. Как друг.

Она выпрямилась, в ее глазах вспыхнул огонек профессиональной гордости.

– Психиатрические клиники есть везде. Врачи там требуются, особенно с материка, я узнавала. Да и у меня есть удаленная практика. Мои клиенты всегда со мной – в ноутбуке! Я не пропаду. Спасибо, что ты за меня переживаешь, но… Я справлюсь, правда. – Она снова пододвинула ему заявление. – И, если можно… без отработки.

Стас посмотрел на нее серьезно, но с теплотой.

– Хорошо. – Он взял ручку, повертел ее в пальцах, но подписывать не стал. – Но без отработки не могу, прости. Мне самому нужно срочно уехать, и клиника не может остаться без руководителя. Мне нужна твоя помощь тут. Хотя бы на две недели.

Маргарита удивленно подняла брови.

– А ты куда едешь? Опять симпозиум?

– Нет, не симпозиум. – Легкая, почти невесомая улыбка тронула уголки его губ. – Еду в Крым. Ирония судьбы, да?

Она замерла, не понимая.

– В Керчь, – уточнил он. – По личным делам. Очень… неотложным. – Он посмотрел на неё внимательно, оценивая реакцию. – Может, это и к лучшему? Дай мне разведать обстановку на месте, прежде чем ты совершишь этот прыжок в неизвестность.

Маргарита молча кивнула, обдумывая этот поворот. В ее планах внезапно появилась точка опоры.

– Когда едешь?

– Сегодня вечерним поездом.

Она уже собиралась уходить, как он окликнул ее.

– Маргарита Николаевна, постой… Есть ещё одно дело. Личное. – Он сделал паузу, тщательно выбирая слова. – В Крыму живёт моя… очень близкая подруга. У неё диссоциативное расстройство идентичности. – Он посмотрел прямо на коллегу, его взгляд стал твердым, профессиональным. – Если твой переезд окончателен… мне было бы спокойнее, если бы её лечением занялась ты. Местным специалистам я не доверяю – их методы, скажем так, застряли где-то в девяностых. А для тебя… – в его голосе прозвучал легкий намёк на уважение, – это тот самый сложный, уникальный случай, который мог бы стать делом жизни. Она мне слишком дорога, чтобы доверять её кому попало.

Маргарита замедлила шаг, развернулась. Профессиональный интерес вспыхнул в ее глазах ярче личных проблем. Она вернулась в кабинет и села в кресло напротив.

– Расскажешь подробнее?

Стас провел рукой по лицу, его взгляд стал отстранённым, погружённым в воспоминания.

– Я знаком с тремя её альтерами. Тремя основными… но подозреваю, что система глубже. – Он сделал паузу, собираясь с мыслями. – Две из них – Насти. Практически двойники, с общей родовой историей, общими интересами, общим кругом общения. Но первая… она застыла между семнадцатью и двадцатью четырьмя годами, не взрослея. Вторая откололась от неё в девятнадцать и живёт в реальном времени, ей сейчас тридцать два. И… их ключевое различие – в интимной сфере. Первая – моногамна, верная жена. Вторая… – он слегка сжал переносицу, – компульсивное сексуальное поведение, маниакальные эпизоды. Ядерная смесь.

Его голос стал тише, почти интимным.

– А третья… Диана. Семнадцать лет. Совершенно иная родовая линия, другие интересы… Глубокая, резистентная депрессия, комплексное ПТСР, вероятно… – его взгляд стал твёрдым, – с элементами сексуального насилия в анамнезе. Панически избегает мужчин, почти не вербализирует переживания.

Он отвел глаза к окну, в его голосе зазвучала тяжесть.

– Настя… жила здесь, в Челябинске. Мы были очень близки. Три года назад она бесследно исчезла. А сейчас… объявилась в Крыму. Сама не понимает, как там оказалась – последние три года её сознание занимал другой альтер, совершенно незнакомый мне. Что-то произошло… триггер, мощный сдвиг… и теперь она вернулась. Растерянная, не помнящая ничего из этих трех лет. Одна в чужом городе, с чужой жизнью.

Глаза Маргариты загорелись тем самым огнем, который заставляет врача забыть о собственном выгорании.

– Станислав Александрович, это… невероятно сложный и уникальный случай. Конечно, я готова взяться, если доверяешь. – Она сделала паузу, изучая его лицо. – Ты к ней едешь?

– Да. Мне нужно увидеть её собственными глазами – оценить состояние, понять, какой из альтеров сейчас в сознании, и что стало тем самым триггером для возвращения. – Его взгляд стал тяжёлым, почти отцовским. – После трёх лет молчания и такого хаоса… это требует личного вмешательства. Немедленного.

Маргарита кивнула, ее лицо выражало полное понимание и сосредоточенность. С легкой улыбкой, но с профессиональной твёрдостью в голосе она сказала:

– Хорошо. Держи меня в курсе. А здесь я всё возьму под контроль. Не переживай. – Она сделала небольшую паузу, и ее взгляд стал серьезнее. – И… будь осторожен, Стас. Диссоциативные переключения в нестабильном состоянии могут быть абсолютно непредсказуемы. Особенно при личной вовлеченности.