Проект «Онейрос». Шепот за гранью

Элиас молчал. Груз личной потери и леденящее открытие сплелись в нем в один тугой узел. Он больше не думал об отчете для Риккена или о деньгах от «Авроры». Он думал о стеклянном саде своей дочери. Был ли он тоже где-то там, в этой общей, непостижимой базе данных сновидений? И кто там стоял в тени, наблюдая за тем, как она играет среди поющих деревьев?

Он подошел к экрану, почти вплотную, пока его отражение не наложилось на замерший силуэт Наблюдателя.

– Отменяем стандартный отчет, – тихо, но очень четко сказал он. – Мы идем глубже. Мы должны понять правила этого места. И что происходит, когда Наблюдатель замечает, что его не просто видят… а видят дважды.

Второй прорыв был совершён. Они нашли не аномалию. Они нашли дверь. И теперь им предстояло решить, стоит ли стучаться в нее, зная, что за ней кто-то уже стоит, прислушиваясь к шуму с их стороны.

Карта несуществующих мест

С этого момента работа в «Кроносе» разделилась на два параллельных потока. Первый – официальный, для Риккена и спонсоров: полировка алгоритмов, составление впечатляющих, но «безопасных» демонстрационных роликов, подготовка к будущей публикации в рецензируемом журнале под заголовком «О расширенных возможностях генеративной визуализации в состоянии REM-сна». Второй поток был тайным, скрытым в зашифрованном сегменте серверов под меткой «Проект Эхо». Им занимались только Элиас и Аня.

«Эхо» был попыткой картографировать невидимое. Их целью был не сон как таковой, а то, что лежало за его привычными границами.

Первой задачей стала систематизация «чужих географии». Элиас создал базу данных, куда заносил каждый неподтверждённый, детализированный фрагмент из записей снов. Улочка с желтым песчаником была первым образцом. Вскоре к ней добавились другие: внутренний двор пагоды с облупившимся драконом на фасаде; бесконечная библиотека с мраморными полами, где книги на полках были пустыми блоками однородного цвета; пустынный пляж с чёрным песком и двумя лунами, одна из которых была разрезана пополам темной линией, словно недорисованная; металлическая платформа, парящая в турбулентной, фиолетовой атмосфере, усыпанная непонятными кристаллическими формациями.

Каждое место было стабильным в своих деталях. Если оно появлялось в сне одного испытуемого, а потом – в сне другого (что случалось уже четыре раза), то воспроизводилось с фотографической, невозможной точностью. Трещина в стене, скол на ступени, узор на черепице – всё совпадало. Это было не похоже на работу воображения. Воображение всегда вносит изменения, оно текучее. Это было похоже на доступ к некоему общему, заранее отрендеренному архиву.

– Это не их сны, – как-то поздно вечером сказала Аня, склонившись над 3D-моделью «Чёрного пляжа», которую кропотливо собрали из десятка ракурсов от разных испытуемых. – Это локации. Как уровни в видеоигре. Они существуют независимо. А их сознание… просто подключается к ним. Загружается туда. Почему и зачем – вопрос.

– А «Наблюдатели»? – спросил Элиас. Он сидел в кресле, наблюдая, как на экране рядом два силуэта из разных снов накладывались друг на друга. Позы, пропорции – всё совпадало с пугающей точностью. Разница была лишь в «месте работы». Один стоял в переулке, другой – в аркаде библиотеки. – Они часть локации? Декорации?

– Скорее, контролеры, – предположила Аня. – Они появляются только в этих «чужих» локациях. Ни разу не были зафиксированы в снах, составленных из личных воспоминаний. Их функция… обеспечить неизменность сценария? Не дать сновидцу повлиять на стабильность места?

Элиас вспомнил склоненную голову Наблюдателя из сна Эмили. Жест, полный странного внимания.

– Или вести протокол. Фиксировать, кто и когда посетил эту… эту общую зону ожидания.

Он встал, подошел к окну. За ним раскинулся ночной город, море огней, каждый из которых обозначал чью-то реальную, осязаемую жизнь. А здесь, в этой комнате, они составляли карту мира, которого не было. Мира, который был более реален в своей повторяемости, чем мимолетные грезы отдельного человека.

– Нам нужен другой подход, – тихо сказал он. – Мы пассивны. Мы только записываем то, что приходит само. Нам нужно попробовать… задать вектор. Направить сон в конкретную точку этой карты.

Аня нахмурилась.

– Вмешательство в свободное течение сна? Это рискованно. Может вызвать резкое пробуждение, когнитивный диссонанс…

– Но если наша теория верна, и это не свободное течение, а навигация по готовой карте… то у сновидения может быть система координат. И мы можем дать ему координаты.

Идея была дерзкой, почти безумной. Они решили использовать метод целевой аудиостимуляции. Когда испытуемый входил в фазу быстрого сна, в его наушники подавался не громкий звук, а тихий, ритмичный набор тонов, синхронизированный с паттерном «чужой локации» из базы данных. Идея была в том, чтобы «натаскать» подсознание на уже известный им образ, как ключ на замок.

Испытуемым для этого рискованного эксперимента стал Дэвид, бывший солдат. Его психика считалась более устойчивой, а его собственные сны уже содержали «неземную» долину. Риккену сказали, что тестируется новая методика усиления терапевтического эффекта для работы с травмой.

Ночь эксперимента повисла в воздухе густым, электрическим ожиданием. Дэвид погрузился в сон под монотонное пиликанье энцефалографа. Элиас и Аня, как два хирурга перед решающей операцией, заняли места у главной консоли.

– Паттерн альфа-ритмов стабилизировался, вход в REM-фазу подтвержден, – отчиталась Аня.

– Запускаем аудиостимуляцию. Паттерн «Улочка-1», – скомандовал Элиас.

В наушники Дэвида пошел тихий, едва слышный поток звуков, смоделированный на основе частотных характеристик первого, самого известного им сна. Мониторы показали всплеск активности в зрительной коре.

– Есть реакция, – прошептала Аня.

На главном экране начали проступать очертания. Сначала – размытые пятна цвета, но очень быстро они начали складываться в знакомые формы. Желтая стена. Брусчатка. Трещина в форме клина.

– Боже… он на ней, – выдохнул Элиас. – Мы направили его. Мы дали координаты, и он загрузился именно туда.

Камера Дэвида двигалась по улочке, но его восприятие отличалось. Солдатская выучка? Он не просто брел, он осматривался. Его взгляд выхватывал детали, которые Марк и Эмили пропускали: следы эрозии на камнях, указывающие на преимущественное направление ветра; слабый перепад высот, создающий едва уловимый уклон. Его сон был таким же визуально, но «ощущался» иначе – более аналитичным, осторожным.

И вот он вышел на площадь. Остановился у фонтана. И затем, медленно, очень осознанно, повернул голову прямо к тому переулку. К тому пятну тени.

Наблюдатель был на своем месте.

Дэвид не отводил взгляда. В его сне не было страха, было холодное, оценивающее внимание. Он сделал шаг вперед, затем еще один, приближаясь к переулку. Это было неслыханно. Ни Марк, ни Эмили не пытались взаимодействовать. Они просто отмечали присутствие и двигались дальше, увлеченные сюжетом собственного сна.

– Что он делает? – ахнула Аня. – Он же…

– Он исследует, – перебил Элиас, завороженный. – Он следует инстинкту.

Дэвид подошел на расстояние примерно пяти метров от силуэта. Остановился. В кромешной тишине сна, передаваемой только фоновым «шумом», прозвучал его голос. Голос в собственном сне – редчайшее явление, которое аппаратура уловила как внутреннюю речь, преобразованную в механический синтезированный тон:

– Кто здесь?

Силуэт не ответил. Он не пошевелился. Но что-то изменилось. Не в нем, а в самом пространстве сна. Воздух, если его можно так назвать, словно загустел. Изображение на экране слегка задрожало, как дрожит картина в жаркий день над асфальтом.

Дэвид, не получая ответа, сделал еще шаг.

И тогда Наблюдатель пошевелился.

Это не было поворотом или шагом. Это было едва уловимое изменение в самой геометрии его неподвижности. Он не стал «ближе» или «четче». Он стал… определеннее. Из простого силуэта он превратился в конкретный объект, чье присутствие начало давить на ткань сновидения. Свет от несуществующего фонаря перестал огибать его, а будто обрушился в черную дыру его контура.

Дэвид замер. Его физиологические показатели – пульс, дыхание – оставались в норме сна, но активность мозга, в частности амигдалы, отвечающей за страх, резко пошла вверх.

Наблюдатель медленно, с нечеловеческой плавностью, поднял руку. Не для жеста. Казалось, он просто вынес ее из тени в полосу тусклого света. Рука была лишена деталей, просто темным продолжением силуэта. И она указала. Не на Дэвида. Мимо него. Через площадь, к одной из темных, безликих дверей в домах, которую до этого никто не замечал.

Жест был не угрожающим. Он был директивным. Указывающим путь.

Затем силуэт рукой сделал едва уловимое движение – нечто среднее между смахиванием пыли и стиранием меловой линии. И Дэвид, словно кукла на нитках, развернулся и пошел. Не туда, куда указывала рука, а обратно, к арке, через которую пришел. Его движения стали механическими, лишенными солдатской уверенности.

Изображение на экране поплыло, стало терять резкость. Локация «Улочка-1» начала распадаться не в хаос, а в стандартный, бессмысленный паттерн обычного сна – мелькание лиц из памяти Дэвида, обрывки казармы, шум города.

– Он… его вывели, – прошептала Аня, бледная как полотно. – Его мягко выпроводили из локации. И указали на дверь. На другую точку входа… или выхода.

Элиас молчал, его ум лихорадочно работал. Наблюдатель не был пассивным элементом. Он реагировал. Он защищал целостность системы. И он общался в рамках своей функции. Указание на дверь было сообщением: «Твое место не здесь. Твой доступ – туда».

– Остановите стимуляцию, – тихо сказал он. – И разбудите его через пять минут по стандартному протоколу.

Когда Дэвида вывели из камеры, он выглядел слегка ошарашенным, но в целом в порядке.

– Странный сон, – сказал он, потирая виски. – Как будто я был в чужом городе. И там был… смотритель. Без лица. Он показал мне на дверь. Я почему-то испугался не его, а… что дверь заперта. И проснулся с этим ощущением.

После его ухода Аня обрушилась на Элиаса:

– Ты понимаешь, что мы сделали? Мы не просто наблюдаем! Мы активно вторгаемся и провоцируем реакцию системы! Мы не знаем правил! Мы не знаем последствий!

– Мы узнаём! – парировал Элиас, и в его глазах горел тот же огонь, что и в ночь первого открытия. – До этого мы были слепыми котятами в темной комнате. Теперь мы нащупали стену. И дверь в ней. Мы должны узнать, что за дверью.

– А если за дверью – нечто, что сломает разум Дэвида? Или выйдет за пределы сна?

– Тогда мы узнаем границы системы, – холодно ответил Элиас. Его одержимость росла, подпитываясь не только научным азартом, но и той старой, незаживающей болью. Каждая новая тайна была шагом к возможно иной, нефизической реальности, где, быть может, оставался след Сары.

Внезапно зазвонил внутренний телефон. Это был Риккен.

– Элиас, зайди ко мне. Сейчас. И захвати Аню.

В кабинете Риккена царила неестественная тишина. Он не предложил кофе. Сидел за столом, и на экране его монитора была застывшая картинка – кадр из сегодняшнего сеанса: силуэт Наблюдателя на улочке.

– Объясните, – сказал Риккен без предисловий. Его голос был ровным и опасным. – Объясните, почему я вижу запись эксперимента, который не был согласован, с использованием протокола, о котором мне не докладывали, и который, как мне кажется, имеет мало общего с терапией ПТСР.

Аня открыла рот, но Элиас был быстрее.

– Мы нашли стабильные аномалии, Лео. Не глюки. Повторяющиеся сценарные локации, которые видят разные люди. Это не может быть совпадением. Это указывает на структуру, лежащую глубже индивидуального сознания. Мы начали методичное исследование.

– «Методичное исследование»? – Риккен усмехнулся, но в его глазах не было веселья. – Я вижу, как вы тыкаете палкой в нечто, что вы сами называете «Наблюдателем». Вы играете с огнем. Фонд «Аврора» финансирует инструмент, а не… не метафизический сыр-бор!

– Это может быть величайшим открытием в истории нейронауки! – взорвался Элиас. – Мы доказываем, что сознание не замкнуто в черепной коробке! Что есть общее поле, архи…

– ДОКАЗЫВАЕМ? – Риккен ударил ладонью по столу. – Вы ничего не доказываете! Вы строили догадки на основе сомнительных данных! Вы рискуете здоровьем испытуемых и репутацией всего проекта! С сегодняшнего дня все несанкционированные эксперименты прекращаются. Все данные по «аномалиям» передаются мне. Вы сосредотачиваетесь на оттачивании основной технологии. Ясно?

Элиас понял, что спорить бесполезно. Риккен был напуган. Не открытием, а его неподконтрольностью. Он кивнул, сделав над собой нечеловеческое усилие.

– Ясно.

Выйдя из кабинета, Аня схватила его за локоть.

– Он всё закроет. Уничтожит данные.

– Не всё, – тихо сказал Элиас. – У нас есть автономные носители. Резервные копии «Эха». И у меня есть… один вариант.

Он не стал объяснять. Он пошел в свой кабинет, заперся и достал из сейфа старый бумажный блокнот с потрепанной обложкой. В нем были записи десятилетней давности, конспекты с конференции по когнитивным наукам в Цюрихе. Там он познакомился с пожилым, полузабытым научным сообществом профессором Алланом Мориарти, который читал странный, маргинальный доклад о «гипотезе мира-интерфейса». Тогда Элиас счел это бредом старого человека. Теперь каждое слово того доклада отдавалось в его памяти зловещим эхом.

Он нашел контакты. Адрес электронной почты, скорее всего, недействительный. Но был и почтовый адрес. Маленький городок в швейцарских Альпах.

Элиас сел писать письмо. Не электронное. Настоящее, бумажное, от руки. Оно было кратким и полным намеков, понятных только тому, кто знаком с теорией. Он описал «стабильные сценарные паттерны», «нейтральных контролеров» и «эффект направленной навигации». Он просил совета. Он подписался и заклеил конверт.

На следующий день, отправив письмо через старомодную международную почту, он чувствовал себя одновременно идиотом и конспиратором. Но это было единственное, что ему оставалось. Риккен установил тотальный контроль над серверами. Официальные эксперименты превратились в рутину. Аня работала молча, с поджатыми губами, но в ее глазах читалось понимание: они подошли к краю, и теперь их оттягивают назад за шиворот.

Прошла неделя. Две. Элиас почти потерял надежду. Как-то вечером, когда он в одиночестве сидел в лаборатории, дверь открылась. На пороге стоял не Риккен и не уборщик. Стоял почтальон с небольшим бумажным пакетом.

– Для доктора Торна. До востребования, – сказал он и удалился.

Элиас с замиранием сердца вскрыл пакет. Внутри лежала небольшая, потрепанная тетрадь в кожаном переплете и листок бумаги с кривым, угловатым почерком:

«Доктор Торн. Ваше описание соответствует Каталогу. Вы нашли не сны. Вы нашли Шлейфы Реальности. Наблюдатели – это Хранители Порога. То, что вы делаете, опасно не для ваших испытуемых. Опасно для Целостности Границы. Приезжайте. Мориарти».

К тетради была приколота старая фотография: группа людей в лабораторных халатах на фоне аппаратуры 70-х годов. В центре, с грустными глазами, стоял молодой Аллан Мориарти. А на заднем плане, на тогда еще аналоговом экране осциллографа, виднелся смазанный, но узнаваемый силуэт. Темный, нечеткий, человекообразный.

Элиас понял, что они были не первыми. Их «открытие» было повторным открытием. И те, кто открыл это до них, по-видимому, знали достаточно, чтобы испугаться и замолчать.

Он открыл тетрадь. На первой странице было написано: «Проект „Лимб“. Гипотеза: наша реальность есть интерфейсная симуляция для сознания-оператора. Сон – состояние пониженной лояльности интерфейса, позволяющее воспринимать „шлейфы“ исходного кода и служебные протоколы (Наблюдатели/Хранители). Вмешательство в протоколы может привести к коррупции данных в интерфейсе (феномен „квантового дрейфа“)».

Элиас откинулся на спинку кресла, чувствуя, как пол уходит у него из-под ног. Это было не доказательство. Это была карта, нарисованная сумасшедшим. Но эта карта идеально ложилась на их данные. Интерфейс. Симуляция. Шлейфы. Хранители.

Он посмотрел на фотографию Мориарти. Тот знал. И он предупреждал.

Но предупреждение пришло слишком поздно. Потому что в этот самый момент на его планшет пришло автоматическое уведомление от системы мониторинга испытуемых. Сработал тревожный датчик у Эмили, студентки-медик. Та самая Эмили, которая второй раз видела улочку. Ее показатели во сне вышли за критические рамки. Не страх. Не кошмар. Нечто иное – полное, абсолютное отсутствие мозговой активности, характерной для REM-сна, при сохранении глубокого физиологического сна. Как будто ее сознание… отключилось от мозга. Или было куда-то изъято.

Элиас вскочил, сжав в руке тетрадь Мориарти. Они уже не просто тыкали палкой. Они разбудили что-то. И это что-то, похоже, начало отвечать. Не в снах. В реальности.

Нулевая точка

Звук тревоги был негромким, настойчивым, как писк комара в темноте. Но для Элиаса он прозвучал громче сирены. Он выронил тетрадь Мориарти, и та шлепнулась на пол, раскрывшись на странице с диаграммой, изображавшей концентрические круги с подписью «Эффект распространения коррупции данных». Схематичный человечек в центре был помечен словом «Точка вторжения».

Он бросился к консоли мониторинга. Данные по Эмили плыли на экране, и они были невозможными. ЭЭГ показывала почти прямую линию, характерную для глубокого, бессновидческого медленного сна (NREM-фазы 3). Но одновременно датчики движения глаз фиксировали быстрые, хаотичные саккады, как в фазе REM. Сердечный ритм был ровным и замедленным, как у спящего, но кожно-гальваническая реакция (показатель эмоционального возбуждения) зашкаливала. Это было все равно что увидеть человека, который одновременно крепко спит и бежит стометровку. Физиологический парадокс.

Аня, еще не ушедшая домой, влетела в зал, на ходу натягивая халат.

– Что случилось? Эмили? – ее взгляд упал на экран. – Это… что с ней? Сбой датчиков?

– Все датчики в норме, – сквозь зубы проговорил Элиас, запуская диагностику. – Это она. Ее мозг. Он… Он функционирует в противофазе. Сознание отключено, подсознание перегружено.

– Мы должны разбудить ее, – решительно сказала Аня и потянулась к кнопке аварийного сигнала.

– Нет! – рука Элиаса перехватила ее запястье. Сила его хватки заставила Аню вздрогнуть. – Посмотри на это! Мы никогда не видели такого состояния. Это может быть… реакцией на вторжение. На то, что мы направили Дэвида на Наблюдателя. Может, система дает сбой не только в снах. Если мы резко прервем процесс, мы можем навредить ей на физиологическом уровне. Может случиться разрыв.

Он отпустил ее руку, увидев шок в ее глазах.

– Извини. Но мы должны понять, что происходит. Мы не можем действовать вслепую. Мы вызвали врача?

– Вызвала, – кивнула Аня, потирая запястье. – И Риккена.

– Отлично, – мрачно проворчал Элиас. – Теперь нам точно оторвут головы.

Он бросил взгляд на тетрадь, лежащую на полу. Слово «коррупция данных» жгло его взгляд. Он поднял ее, сунул в ящик стола, как улику.

Через десять минут в лаборатории было полно людей. Прибыл дежурный врач «Кроноса», пожилой, невозмутимый доктор Шоу. Примчался Риккен, на этот раз без кофе, с лицом, из которого ушли все краски, кроме серой злости. Он молча наблюдал, как Шоу и две медсестры входили в камеру Эмили.

Элиас и Аня следили за происходящим через стекло с односторонней видимостью и по мониторам. Эмили лежала на кровати, внешне абсолютно спокойная. Ее лицо было расслабленным, дыхание ровным. Но когда врач осторожно приподнял ей веко, чтобы посмотреть реакцию зрачков, Аня ахнула. Зрачок не сузился от света фонарика. Он оставался широким, темным, и в его глубине, как показалось Элиасу, на долю секунды отразилось нечто, не являющееся потолком камеры – мелькнул абстрактный узор из светящихся линий, тут же погасший.

– Не соответствует нормальным рефлексам, – сухо констатировал Шоу, выходя из камеры. – Неврологическая картина нетипична. Напоминает состояние глубокого кататонического ступора или… сложного парциального эпилептического статуса без моторных проявлений. Нужна срочная госпитализация, МРТ, ЭЭГ в клинических условиях.

Риккен обернулся к Элиасу. Его глаза были узкими щелочками.

– Что вы сделали?

– Мы проводили стандартный сеанс записи, – начал было Элиас, но Риккен отрезал:

– Не ври мне. Система логирования показывает обращение к зашифрованному массиву данных за два часа до инцидента. К данным «Эхо». Что вы с ней делали? Направляли ее в одну из ваших «аномальных зон»?

Элиас понял, что отрицать бесполезно. Риккен был слишком напуган, чтобы не проверить всё.

– Нет. С Эмили мы не проводили активных экспериментов. Она была в контрольной группе. Но… она уже дважды видела одну и ту же «аномальную зону» спонтанно. Возможно, существует кумулятивный эффект. Возможно, само повторное посещение делает… точку доступа нестабильной.

Риккен смотрел на него, словно впервые видел.

– Вы понимаете, что вы натворили? Вы своими играми вскрыли черный ящик психики, и теперь у меня на руках девушка в необъяснимой коме! Это конец, Торн. Конец проекту. Конец вашей карьере. Полиция, следствие, суды…

– Если мы отдадим ее в обычную больницу, они ничего не найдут и ничем не помогут, – спокойно, к собственному удивлению, сказала Аня. Все взгляды переключились на нее. – Посмотрите на данные. Это не эпилепсия, не психоз. Это нечто, связанное именно с архитектурой сна. Мы – единственные, у кого есть хоть какие-то данные для понимания. Нам нужно время. Чтобы помочь ей.

– Чтобы продолжить свои опыты! – взорвался Риккен.

– Чтобы спасти ее! – парировала Аня. – Доктор Шоу может наблюдать за ее состоянием здесь, у нас есть все необходимое оборудование для поддержания жизненных функций. Но если вы отправите ее «наружу», вы похороните и ее, и все шансы понять, что это такое. Навсегда.

Риккен заколебался. В его глазах шла борьба: страх перед катастрофой, ответственностью и… интерес. Глубокий, неправильный, научный интерес. Он тоже был ученым, пусть и в позолоте менеджера. И то, что происходило с Эмили, было вызовом всему, что он знал.

– Двадцать четыре часа, – хрипло сказал он. – Доктор Шоу остается здесь, полный контроль. Вы, – он ткнул пальцем в Элиаса и Аню, – предоставляете мне ВСЕ данные. Все. И вы пытаетесь понять, что случилось и как это обратить вспять. Если через судцать четыре часа улучшений нет или состояние ухудшится – скорая, больница, полиция. И я лично передам все ваши «исследования» в этическую комиссию. Вам будет запрещено подходить к любому научному оборудованию ближе чем на километр до конца дней. Ясно?

Это была капитуляция, прикрытая ультиматумом. Элиас кивнул.

– Ясно.

Когда Риккен и доктор Шоу удалились в соседний кабинет, чтобы организовать круглосуточное дежурство, Элиас и Аня остались наедине с мерцающими экранами и спящей, или чем-то иным, Эмили.

– Что будем делать? – спросила Аня. В ее голосе не было паники, только усталая решимость.

– Изучать. Со всех сторон.

Он достал тетрадь Мориарти. Теперь скрывать ее не было смысла. Они вдвоем погрузились в чтение, проглатывая безумные, гениальные строчки. «Гипотеза мира-интерфейса» излагалась с пугающей логикой. Мориарти и его группа в 70-х, работая над ранними нейроинтерфейсами, случайно зафиксировали «фантомные паттерны» в мозгах испытуемых – те самые стабильные образы. Они пришли к выводу, что мозг – не генератор сознания, а приемник-передатчик, «терминал», работающий в специфической симуляции – Физической Реальности. Сон, особенно REM-фаза, это состояние, когда «ширина канала» сознания сужается, позволяя улавливать «фоновое излучение» исходного кода симуляции – обрывки логики, служебные протоколы, «шлейфы» других реальностей или иных уровней программы. «Наблюдатели» (Мориарти называл их «Хранители Порога») – это автоматические процессы, поддерживающие целостность границ между симуляцией и ее основой. Их задача – не допустить, чтобы сознание «терминала» осознало иллюзорность интерфейса или получило доступ к служебным функциям.

– «Прямое взаимодействие с Хранителем или многократное посещение стабильного шлейфа без санкции системы ведет к флуктуациям в области точки доступа, – читала вслух Аня. – Начинается процесс коррупции данных: несоответствия, аномалии в работе интерфейса вокруг терминала. В пределе – отказ терминала (смерть тела) с последующей перезагрузкой сознания-оператора в новый цикл (реинкарнация?)».

– «Санкция системы», – пробормотал Элиас. – Значит, есть правила. Протоколы доступа. А мы вломились, как слоны в посудную лавку.

– А Эмили… что с ней? Отказ терминала?

– Не совсем, – Элиас подошел к экрану с ее показателями. – Смотри. Тело работает. Мозг… мозг не поврежден. Он в ином режиме. Как будто ее сознание… не здесь. Оно застряло. Не в симуляции, и не полностью в основе. В «шлейфе». В той самой улочке.