Книга третья: зеркало и пустота

– Помнить… – он фыркнул, и в звуке этом была вся горечь мира. – Я хочу, чтобы было не больно!

Он размахнулся и ударил её веткой по бёдрам. Удар был жёстким, болезненным, но не калёщим. Удар отчаяния, а не садизма.

– Больно? – спросил он, задыхаясь.

– Да, – просто сказала Алиса.

Он ударил ещё раз, и ещё. Слёзы текли по его грязным щекам. Он избивал не её. Он избивал боль, смерть, беспомощность. Через несколько ударов ветка сломалась. Он посмотрел на обломок в руках, на её посиневшую кожу сквозь порванную ткань, выдохнул что-то нечленораздельное и выбежал вон.

Были и другие. Молчаливый мужчина, который просто плюнул ей в лицо и ушёл. Пьяная женщина, кричавшая, что «все бабы такие, мнят себя святыми». Она царапнула Алису по щеке, оставив кровавые полосы.

Но были и те, кто приходил не для насилия. Одна девушка, лет шестнадцати, вошла, дрожа как осиновый лист. Она подошла близко, её глаза были полы ужаса.

– Они… они говорят, он тебя… Марк… – она не могла выговорить.

– Да, – подтвердила Алиса.

– И ты ничего не сделала? Не прокляла? Не умерла?

– Нет. Я жива.

Девушка смотрела на неё, будто видя призрак. Потом быстро, почти украдкой, вытащила из кармана тряпицу, смоченную в чём-то, и приложила к разбитой губе Алисы. Пахло слабой самодельной настойкой, возможно, из хвои.

– Спасибо, – прошептала Алиса.

Девушка кивнула, испуганно оглянулась и скрылась.

Последним, уже глубокой ночью, вошёл Марк. Он был один. Факел в его руке отбрасывал пляшущие тени на стены, заляпанные чьей-то давней кровью.

– Ну что, святая? Поняла, на что способны твои «люди»? – он подошёл вплотную. От него пахло самогоном и похотью. – Они не хотят твоей правды. Они хотят хлеба и зрелищ. А раз хлеба нет…

Он потушил факел, воткнув его в земляной пол. В темноте его руки нашли её тело. На этот раз не было даже намёка на ритуал. Была простая, грубая потребность подтвердить власть. Он рывком стащил с неё штаны, даже не развязывая верёвки. Его пальцы впились в её бёдра, оставляя синяки. Он вошёл в неё, и эта боль была острее, чем от ветки, глубже, унизительнее. Он дышал ей в шею, прижимал к холодной, сырой стене.

Алиса снова ушла в себя. Но на этот раз не в пустыню. Она представляла себе грань кубика в кармане куртки, висевшей на гвозде у двери. Представляла его чёткие края, яркий пластик. Концентрировалась на этой мысли, как на лезвии, отсекающем всё остальное.

Когда он кончил и отстранился, в сарае стояла тяжёлая тишина, нарушаемая только его хриплым дыханием.

– Завтра уйдёшь, – сказал он, поправляя одежду. – Если останешься, они растерзают тебя по-настоящему. Или я сам это сделаю. Ты отработана.

Он вышел, оставив дверь открытой. Лунный свет серебристой полосой упал на грязный пол, на её босые ноги, на тёмные подтёки на внутренней стороне бёдер.

Она висела на верёвке, истекая болью и позором, и смотрела на этот лунный свет. И впервые за эту ночь, за много дней, она почувствовала не пустоту. Она почувствовала ярость. Немую, чёрную, абсолютную. Не на Марка. Не на толпу. На саму эту ситуацию. На мир, который снова и снова пытался превратить её в вещь, в символ, в мясо.

Она потянулась, нащупала свободной рукой узел на запястье. Он был тугим, но не смертельным. Она начала работать пальцами, медленно, терпеливо, игнорируя боль в вывернутых суставах. Это заняло время. Минуты. Возможно, час. Наконец, петля ослабла, и она смогла выдернуть руку.

Она опустилась на пол, её ноги подкосились. Она схватилась за стену, чтобы не упасть. Всё тело кричало от боли, от насилия, от унижения. Она подошла к куртке, дрожащими руками нашла в кармане грань кубика. Сжала её. Пластик впился в ладонь, смешав свою острую боль со всей остальной.

Потом она надела одежду. Каждое движение отдавалось огнём. Она вышла из амбара. Площадь была пуста, лишь у одного из костлей дремал старик-сторож. Он увидел её, мельком, и быстро отвернулся, делая вид, что спит.

Она не пошла к своему вагону. Она пошла к огородам, на самый край Поселения, где кончался частокол и начинался лес. Там, у старой, полусгнившей караулки, она нашла то, что искала. Лопату, забытую в земле.

Она начала копать. Нет, не копать – вонзать лопату в землю с такой силой, что деревянная рукоять трещала. Каждый удар отдавался в её избитом теле новой волной боли. И с каждым ударом она представляла лицо Марка. Его руки. Его дыхание. Глаза толпы. Удары ветки. Прикосновение той девушки с тряпицей. Всё смешалось в один клубок ярости и отчаяния.

Она копала, пока её ладони не стёрлись в кровь. Пока не образовалась яма – неглубокая, корявая, но её. Она упала на колени перед этой ямой, вся в грязи, в крови, в чужой и своей сперме, и наконец разрешила себе заплакать. Не тихо. С надрывом, с хрипом, вырывающимся из самой глотки. Она рыдала, выкрикивая в темноту не слова, а просто звуки – животные, разбитые.

Когда слёзы иссякли, осталась только холодная, твёрдая решимость. Она вытерла лицо рукавом, встала. Посмотрела на яму. Это была не могила. Это было семя. Семя её ярости. Её непрощения.

Она достала грань кубика и бросила её на дно. Потом засыпала яму землёй, утрамбовала ногами.

«Хорошо, – подумала она, глядя на свежий холмик. – Вы хотели, чтобы я стала землёй? Стала грязью? Я стану. Но не той, в которую вы сеете свой страх. Я стану землёй, в которой прорастёт ваша погибель. Я буду гнить здесь, на краю вашего мира, и отравлять его своим упрямством. До конца.»

Она повернулась спиной к «Корням» и шагнула в лес. Не как изгнанница. Как сеятель. Несущая с собой не светлую надежду, а чёрное, неумолимое семя мести. Не миру. Не даже Марку. Всей этой системе боли, где слабый всегда оказывается грязью под ногами сильного.

Где-то впереди, в глубине леса, ждала Голодная Тень. Где-то на севере пульсировал шрам от Кузницы. А где-то внутри неё самой, в самой тёмной, изнасилованной части, прорастал новый росток. Не золотой. Багрово-чёрный. И он жаждал полива.

Лес принял её в свою тёмную пасть. А за спиной, в Поселении, никто не заметил её ухода. Кроме одной пары глаз. Глаз той самой женщины с пустым взглядом. Она стояла в тени своего вагона, смотрела на исчезающую в чаще фигуру, а потом опустила глаза на свои руки. На годы грязи под ногтями. И впервые за долгое время сжала их в кулаки. Не от злости. От пробудившегося вопроса.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ: ШЁПОТ И СЛЕД

Лес не был тихим. Он гудел. Не привычным гулом жизни – стрекотом насекомых, пением птиц, – а низким, вибрационным гулом напряжения, будто сама земля была натянутой струной. Воздух пах влажной гнилью и чем-то металлическим, с оттенком озона после близкой молнии. Аномалия. Разлом где-то рядом дышал, и его дыхание пропитывало всё вокруг.

Алиса шла, не оглядываясь. Каждый шаг отдавался болью – глухой, разлитой по всему телу, в которой уже не отделить удар ветки от прикосновения Марка, синяки на бёдрах от вывернутых суставов. Эта боль была её топливом. Она концентрировала её в узкую точку в груди, в тот самый тлеющий угол, где жило упрямство, и шла вперёд, сквозь колючий подлесок, через ручьи с мутной, отдающей ржавчиной водой.

Она не думала о направлении. Двигалась на юг, инстинктивно, как будто компасом ей служила сама тяжесть в ногах – уйти подальше, вглубь, туда, где не будет людских глаз и людских рук. Мысль о том, чтобы выжить, была абстрактной, далёкой. Сейчас важно было просто двигаться. Быть в процессе. Быть болью в движении.

Поэтому она не сразу услышала. Сначала это был просто лишний шорох в общем гуле леса. Потом – отдалённый хруст ветки. Ближе. Не случайный. Ритмичный. Кто-то шёл за ней. Не пытаясь скрыться. Но и не догоняя.

Алиса остановилась, опёрлась ладонью о холодный, обомшелый ствол сосны. Боль прилила к вискам. Она обернулась.

Из-за завесы серого папоротника, в двадцати метрах позади, показалась фигура. Низкая, худая, закутанная в слишком большой, потрёпанный плащ. Фигура замерла, увидев, что её заметили.

Алиса молчала. Ждала.

Фигура сделала неуверенный шаг вперёд, потом ещё. Спустя мгновение Алиса узнала её. Девушка из сарая. Та, что приложила к её губе влажную тряпицу. Её лицо, бледное и испуганное, выглядывало из-под капюшона. В руках она сжимала маленький, тощий узелок.

Они смотрели друг на друга через полосу гниющего леса. Ничего не говоря. Гул разлома заполнял паузу.

Девушка первая не выдержала взгляда. Она опустила глаза, потом снова подняла их, и в них был не страх, а отчаянная, почти истеричная решимость.

– Я… я пойду с тобой, – её голос сорвался на высокой ноте, тонкий, как струна.

Алиса не ответила. Она повернулась и пошла дальше. Это был не отказ. Это была проверка.

За её спиной послышались торопливые, спотыкающиеся шаги. Девушка догоняла. Через несколько минут она шла уже рядом, стараясь попадать в шаг, дыша часто и прерывисто. От неё пахло дымом, человеческой немытой кожей и страхом.

– Меня зовут Мария, – выпалила она, словно боясь, что если не сказать сейчас, больше не представится случая.

– Зачем? – спросила Алиса, не сбавляя темпа и не глядя на неё.

– Я… я не могу там остаться.

– Почему?

– Потому что… – голос Марии дрогнул. – Потому что если то, что они сделали с тобой… если это нормально… то завтра это сделают с кем-то ещё. С той, у кого нет даже тряпки, чтобы дать. А потом… потом со мной.

В её словах не было сострадания к Алисе. Был животный, эгоистичный, но кристально чистый ужас перед тем миром, законы которого она только что увидела обнажёнными. Она бежала не за Алисой. Она бежала от «Корней».

– Ты не знаешь, куда я иду, – сказала Алиса.

– Не важно. Любое место лучше.

– Там может быть смерть.

– Там уже есть смерть, – парировала Мария, и в её юном голосе прозвучала недетская горечь. – Просто медленная. От голода. От скуки. От… от их рук.

Алиса впервые смерила её взглядом. Девчонка. Кости да кожа. Глаза, слишком большие для исхудалого лица. В них читалась не сила, а предельная хрупкость, доведённая до точки кипения. Такая хрупкость либо ломается сразу, либо становится опаснее любой крепости.

– И что ты будешь делать, когда станет трудно? Когда будет больно? Когда захочется вернуться? – спросила Алиса, и в её голосе прозвучала не забота, а холодный, почти жестокий интерес.

Мария замялась. Она сжала свой узелок так, что костяшки пальцев побелели.

– Я не вернусь.

– Все так говорят.

Они шли дальше. Лес сгущался. Свет, пробивавшийся сквозь чащу, был тусклым, болотного оттенка. Гул нарастал, теперь в нём можно было различить отдельные звуки – далёкие, искажённые голоса, скрежет, похожий на скрежет веток по стеклу.

– А куда мы идём? – наконец осмелилась спросить Мария.

– Пока – просто вперёд. Потом увидим.

– А… а у тебя есть план?

– Выжить, – коротко бросила Алиса. – Это не план. Это состояние.

К вечеру они вышли к берегу медленной, чёрной реки. Вода казалась неподвижной, маслянистой. На противоположном берегу виднелись остовы каких-то построек, утонувшие в лианах. Гул здесь был самым сильным, исходил прямо из-под земли, заставляя вибрировать воду мелкими, зловещими кругами.

– Здесь опасно, – сказала Алиса, останавливаясь. – Разлом близко. Воздух отравлен. Нужно искать место для ночлега в стороне.

Мария лишь кивнула, её глаза были прикованы к чёрной воде. Она выглядела измотанной до предела. Её ноги в стоптанных ботинках явно подкашивались.

Они нашли полуразрушенную сторожку лесника – три стены, провалившуюся крышу, но с относительно целым углом, где можно было укрыться от ветра. Внутри пахло плесенью и мочой животных. Алиса молча сбросила рюкзак, достала остатки сухаря и протянула половину Марии.

Девушка жадно схватила, но, прежде чем есть, посмотрела на Алису.

– Спасибо.

– Не за что. Это логично. Ты ещё можешь ходить. Значит, можешь быть полезной, – ответила Алиса голосом, в котором Мария с удивлением уловила странное, отдалённое эхо Аркадия. Холодную рациональность.

Они ели молча. Сухой хлеб царапал горло. Снаружи сгущались сумерки, и гул, смешиваясь с воем ветра в щелях, становился звуком самого мрака.

– Они все такие? – тихо спросила Мария, не глядя на Алису. – Все мужчины?

– Не все, – после паузы ответила Алиса. – Но достаточно многих. Сила делает так. А страх позволяет.

– А ты… ты не боялась?

– Боялась. Но страх кончился. Осталось только… отвращение. И долг.

– Долг перед ним? Перед Светлым Отцом? – в голосе Марии снова прозвучало любопытство, уже не детское, а жадное, как у того, кто ищет хоть какую-то карту в кромешной тьме.

Алиса резко повернулась к ней. В полумраке её глаза казались тёмными провалами.

– Не называй его так. Его звали Аркадий. Он был человеком. Виновным. Сломанным. И он выбрал как умереть. Это не делает его святым. Это делает его… примером. Таким же уродливым, как всё остальное.

– Но он спас тебя. И… и попытался спасти всех.

– Он пытался исправить свою ошибку. Не более того. – Алиса отломила ещё кусок хлеба, жевала его медленно, механически. – И не спас. Никого не спас. Мир всё ещё здесь. И он всё ещё болит. Просто боль стала… другой.

Мария замолчала, переваривая это. Миф рушился у неё на глазах, оставляя после себя груду неудобных, колючих фактов. Казалось, она должна была расстроиться. Но вместо этого её лицо в темноте стало сосредоточенным. Как будто правда, даже самая страшная, была надёжнее красивой лжи.

– А что мы будем делать? – снова спросила она, но теперь её вопрос звучал иначе. Не «куда», а «что».

– Сначала – выжить здесь, этой ночью. Потом – найти место, где эта вибрация слабее. А потом… – Алиса замолчала, глядя в темноту за дырой в стене. – Потом посмотрим, есть ли ещё такие, как ты. Которым надоело быть грязью.

Ночь опустилась плотная, липкая. Гул не стихал, а Мария, измученная, вскоре уснула, свернувшись калачиком в углу на груде старой листвы. Её сон был беспокойным, она всхлипывала и бормотала.

Алиса не спала. Она сидела, прислонившись к стене, и смотрела на слабый отсвет неба в проёме крыши. Боль в теле утихла до тупого, фонового гула, вторившего гулу разлома. Она думала о Марии. О её хрупкости. О том, что взяла на себя ответственность за ещё одну жизнь. Не хотела. Не просила. Но факт был налицо.

И в этой мысли, против её воли, всплыло воспоминание. Не об Аркадии. О Джоне. О его словах: «Вы – семя. Вы должны прорасти». Она тогда думала, что семя – это идея, память. Но теперь понимала: семя – это она сама. И, возможно, эта дрожащая девочка рядом. Живые, раненые, злые клетки новой, уродливой жизни, которая отказывалась признать конец.

Внезапно Мария вскрикнула во сне и села, задыхаясь. Её глаза метались по темноте, не видя.

– Тише, – глухо сказала Алиса. – Ты в безопасности.

Мария повернулась к её голосу, дрожь пробежала по её телу.

– Мне снилось… он опять…

– Его здесь нет, – перебила Алиса. Её голос был ровным, как лезвие. – Здесь только ты, я и лес. И ты сильнее, чем думаешь. Потому что ты выбрала уйти. Это уже больше, чем сделали они все, вместе взятые.

Мария смотрела на неё, ловя ртом воздух. Потом медленно кивнула и снова улеглась, но уже не отворачиваясь. Она смотрела на тёмный силуэт Алисы, как на маяк в кромешной тьме.

А под утро, когда самый густой мрак начал рассеиваться, Алиса почувствовала не просто вибрацию в земле. Она почувствовала зов. Не звук. Импульс. Идущий не от разлома. Откуда-то извне. Слабый, но настойчивый. Как далёкий радиосигнал, пробивающийся сквозь помехи. В нём не было слов. Было… ощущение цели. И боли. Знакомой боли.

Она подняла голову, вслушиваясь в гул уже не просто как в шум, а как в среду, в которой что-то передаётся.

Мария проснулась от её напряжённой позы.

– Что-то не так?

– Тишина, – прошептала Алиса не ей, а себе. – В гуле есть тишина. И она… зовёт.

Она встала, подошла к провалу в стене, глядя на сереющую восток. Где-то там, за десятки, может, сотни километров, не просто выживали. Искали. И, возможно, находили. Не спасение. Оружие. Или ответ.

Она обернулась к Марии.

– Вставай. Мы идём не просто вперёд. Мы идём на зов.

– На чей? – испуганно спросила девушка, поднимаясь.

– Не знаю. Но он похож на наш, – сказала Алиса и впервые за многие дни на её избитом, грязном лице мелькнуло что-то, отдалённо напоминающее не улыбку, а оскал. Оскал охотника, учуявшего запах крови не своей, но врага. – Похож на боль, которая не сдаётся.

ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ: ЖАТВА

Лагерь нашёлся сам, как гнилой зуб в здоровой десне. Они шли на смутный внутренний зов, который вела Алиса, когда впереди, в разрыве между кривыми соснами, показался дымок. Не жидкий, чадящий дымок «Корней», а плотный, белёсый столбик – жгли что-то серьёзное. Дерево, может, или уголь.

Мария потянула Алису за рукав, её глаза расширились от смеси надежды и страха.

– Люди…

– Вижу, – отрывисто бросила Алиса. Её собственные инстинкты кричали об опасности, но зов, тот странный импульс в гуле мира, словно бы усиливался здесь. Что-то тут было. Не просто люди.

Они вышли на поляну. Лагерь был обустроен с неожиданной основательностью: две полуразвалившиеся охотничьи избушки, соединённые навесом, загон для скота (пустой), даже небольшая банька-постоянка. У центрального костра, где тлели толстые берёзовые полешки, сидели пятеро. Мужчины. Молодые, в возрасте от двадцати до тридцати. Они не выглядели измождёнными. Их одежда была поношенной, но целой, на ремнях висели ножи добротной выделки, у одного на коленях лежало ружьё старого образца, но чистое, смазанное.

Глаза пятерых поднялись на женщин одновременно. В них не было немедленной злобы или алчности «Корней». Был расчётливый, холодный интерес. Как у волков, увидевших незнакомую добычу.

– Эй, гости! – крикнул самый старший, коренастый, с бородой, заплетённой в две грубые косы. Он поднялся, не спеша. – Откуда Бог несёт?

Алиса остановилась на краю поляны, держа Марию чуть позади себя.

– С севера. Ищем тихое место.

– Тишины тут хватает, – парень усмехнулся. Звали его, как позже выяснилось, Алексей, но все звали Лехой. – Если не считать гудения в земле. Вы к нему, что ли, привыкли?

В его вопросе сквозило знание. Он понимал, о чём она.

– Привыкла, – коротко кивнула Алиса.

Леха обменялся взглядами со своими. Молчаливая договорённость прошла между ними по воздуху.

– Ну, раз такие стойкие – милости просим. Огонь общий, тепло тоже. У нас и похлёбка есть. С дичью.

Их приняли. Сначала всё было… почти нормально. Дали по миске густой похлёбки с кусками зайчатины. Мария ела, чуть не плача от такой роскоши. Алиса ела медленно, изучая лагерь, мужчин, их вещи. Она заметила странное: у одного из парней, тихого, с трясущимися руками, на шее висел амулет – не кристалл, а обточенный кусок ржавой металлической арматуры, от которого, если присмотреться, слегка рябило в воздухе. Артефакт. Примитивный, сырой, но артефакт. Вот откуда зов. Он резонировал с чем-то внутри неё, с памятью о разломах, с обломком в её кармане.

Парни рассказывали, что они – охотники, промышляют в этих лесах, меняют шкуры на патроны и соль в далёком, «нормальном» поселении на востоке. Говорили умело, но в их историях были прорехи. Слишком чистое оружие. Слишком сытые лица. Слишком уверенные взгляды.

С наступлением темноты Леха разлил по кружкам самогон, густой, как сироп. Предложил Алисе. Она отказалась. Мария, по наивности, сделала маленький глоток и закашлялась.

– Не привыкла, – ухмыльнулся самый молодой, веснушчатый, с хищными глазами. Его звали Сергей.

– Оставь её, – тихо сказала Алиса.

Леха посмотрел на неё, прищурившись. Огонь играл на его грубом лице.

– А ты, я смотрю, командир. Это хорошо. В наше время твёрдая рука нужна.

Он говорил, но его глаза уже скользили по Алисе иначе. Оценивающе. Собственнически. Остальные парни тоже перестали притворяться гостеприимными хозяевами. Они пили, их смех становился громче, грубее. Взгляды всё чаще задерживались на женщинах.

Мария прижалась к Алисе, её страх вернулся, острый и липкий.

– Может, нам уйти? – прошептала она.

– Слишком поздно, – так же тихо ответила Алиса. Она уже поняла. Они не уйдут. Им не дадут.

Леха допил свою кружку, поставил её с грохотом на пень.

– Ну что, братва, – сказал он громко, с наигнутой бодростью. – Гости у нас. Девушки. Скучно же просто сидеть. Не пора ли… развлечься?

Тишина повисла на секунду. Потом веснушчатый Сергей хихикнул.

– Давно пора, Лех. Порядок надо наводить. Сначала гостьи, потом… по старшинству.

Они поднялись. Все пятеро. Медленно, не спеша, будто растягивая момент. Леха подошёл к Алисе.

– Ты, я вижу, покрепче. С тобой интереснее. Но правила такие – сначала младшим. – Он кивнул на Марию. – Пусть привыкает.

У Марии вырвался сдавленный стон. Она вжалась в Алису.

– Нет, – сказала Алиса, и её голос был плоским, как лезвие ножа. – Её не трогайте. Она ребёнок.

Леха наклонился к ней, его дыхание, пропитанное самогоном и тлением, обдало её лицо.

– Здесь нет детей. Есть те, кто сильнее, и те, кто слабее. А вы – слабее. И вы у нас в гостях. Значит, по нашим правилам.

Он схватил Марию за руку, грубо дёрнул. Девушка вскрикнула. Алиса вскинулась, но двое других парней мгновенно взяли её под руки, сжали так, что кости затрещали. Она не кричала. Она смотрела Лехе прямо в глаза.

– Тронешь её – умрёшь, – прошипела она.

Леха расхохотался.

– Умру? От чего? От твоего взгляда? Мы здесь не в сказках, мамочка.

Он потащил вырывающуюся, плачущую Марию к одной из избушек. Сергей и ещё один парень, толстогубый, с пустым взглядом, пошли за ним, похабно ухмыляясь. Двое остались держать Алису.

Из избушки донёсся первый, отчаянный крик Марии. Потом приглушённый удар. Крик оборвался, сменившись всхлипами и грубым мужским смехом.

Алиса стояла, не двигаясь. Она чувствовала, как пальцы парней впиваются ей в руки, как их тела прижимаются к её бокам. Она чувствовала каждый звук из избушки. Каждый удар. Каждый сдавленный стон. И с каждым звуком внутри неё не росла паника. Росла та самая чёрная, багровая ярость, что она закопала на краю «Корней». Она поднималась из самого нутра, холодная, плотная, как расплавленное стекло.

Один из державших её, парень с прыщавым лицом, начал тереться о её бедро, его дыхание стало прерывистым.

– Не торопись, Витька, – сказал второй, старше, с шрамом через бровь. – Наша очередь будет. Сначала пусть Леха с Серегой разомнутся.

Но Витька не слушал. Его руки полезли под её куртку, к груди. Алиса не сопротивлялась. Она закрыла глаза. И ушла не в пустоту, как тогда с Марком. Она ушла в гул. В тот самый гул разлома, что висел в воздухе. Она слушала его, ловила его ритм, искала в нём не тишину, а… частоту. Частоту резонанса. С тем куском арматуры на шее у трясущегося парня. С болью Марии. С собственной яростью.

И она нашла. Это была не нота. Это был визг. Тихий, высокий, режущий, как струна, натянутая до предела.

Она открыла глаза. Взгляд её был пуст и сосредоточен одновременно.

– Отпустите меня, – сказала она тихо.

Витька хрипло засмеялся.

– Ага, щас.

– Я не прошу, – сказала Алиса. И начала напевать.

Не голосом. Горлом. Глухим, беззвучным горловым звуком, который почти не слышен уху, но от которого вдруг завибрировала кружка на ближайшем пне. Вибрация передалась земле. Воздух затрепетал.

Амулет на шее того тихого парня, сидевшего у костра и трясущегося, вдруг вспыхнул тусклым красным светом. Парень вскрикнул, схватился за шею – металл стал раскалённым. Он сорвал его, швырнул прочь. Амулет упал в грязь, шипя.

Но это было только начало. Алиса концентрировала тот внутренний визг, направляла его. Не на парней. На сам воздух вокруг них. На вибрацию, что уже была.

Шрам через бровь почувствовал это первым. Он отстранился, его лицо исказилось от внезапной, необъяснимой тошноты. Звук, который никто не слышал, давил на барабанные перепонки, скреб по нервам.

– Что с ней? Прекрати! – он замахнулся, чтобы ударить её.

Но его рука замедлилась, будто плыла в густом мёде. Вибрация стала физической силой. Витька, всё ещё прижимавшийся к ней, завыл – у него пошла кровь из носа, тонкой струйкой. Он отпустил её, упал на колени, хватая себя за голову.